Текст книги "Дмитрий Донской. Пересвет. Русь против Орды"

Автор книги: Наталья Павлищева

Соавторы: Виктор Поротников
сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 57 страниц) [доступный отрывок для чтения: 24 страниц]

– А как же ты?

– Как в Москву пришли, определил меня митрополит к своему писцу Савелию, чтоб помогал и заодно грамоте учился. А после, когда Савелий помер, стал служить Миколе Васильичу. А вы как же схиму не снявши да в бой?

– Сергий благословил на сей подвиг ратный. Обоих.

– А, это вы князю Дмитрию его грамоту привезли? – сообразил Семен.

– Да.

– Как Сергий мыслит, одолеем вражину?

– Одолеем, – уверенно пробасил тот, кого все звали Пересветом. – Вон и у Осляби руки чешутся шею Мамайке свернуть.

– У многих чешутся. Вы конные или пешие?

– На конях. В Передовом полку.

Они еще долго разговаривали, вспоминая то отца Сергия, то прежнее житье. И, как и всем, казалось, что лучше, чем было раньше, уж невозможно. Все ратники, ждавшие завтрашней битвы, вмиг забыли беды и несчастья прежних дней, обиды куда-то отступили, братались и те, кто два дня назад смотреть друг на друга не мог. Рязанцы прощали москвичам их разор, москвичи рязанцам, тверичи едва не обнимались с коломенцами, с которыми несколько лет назад бились друг против друга…

Все пришедшие на это затерянное между Доном и Непрядвой поле вдруг стали единым целым – русскими! И было неважно, чей князь чьему удел разорил, чей град брали или жгли. Про самих князей даже забыли, ныне думалось только о том, что завтра защищать придется общую землю, общую свою православную веру против басурман проклятых!

На берег Дона и Непрядвы пришли полки разных княжеств, а вышел из него русский народ! Правда, далось это единение страшной ценой. Есть списки погибших князей, бояр и воевод, они велики. Но нет списков погибших простых мужиков, что остались только в памяти своих родных, а еще в памяти потомков, как победители на ПОЛЕ КУЛИКОВОМ!

Дмитрий не спал, он лежал, привычно закинув руки за голову, и думал. Но не о Евдокии и не о детях. Старательно гнал от себя мысли о любушке и малышах, нельзя сейчас. За ним вся Русь, Мамай другой попытки не даст, он уже по-настоящему зол на князя и на Москву. И в Орде темник гость нежеланный, туда тоже пути нет. Станет на Руси свою ставку делать. Что может быть для Руси хуже? Одно дело дань столько лет платить да подарки в Орду возить, и совсем другое – их каждый день перед собой видеть.

А если полягут без толку полки на этом поле Куликовом, то и родных больше защитить некому будет. Верно ли поступает, все ли хорошо продумал?

И снова князь вздыхал: а что тут думать? Думать вон Мамай не дает, нельзя допустить его войско на землю Русскую, даже на рязанскую, хотя князя Олега с ними нет, тоже нельзя. Вон какая силища за ним стоит, и не то важно, что много воинов Дмитрий сюда привел, а то, что все вместе встали за честь русскую. Потому и не мог князь дожидаться ордынцев у своих стен, должен был выйти далеко на Дон в чисто поле, биться с проклятыми на подходе к Руси, а не у себя дома. Нет, все верно сделано! Прошло Ордынское время, пришло Русское! И выстоять завтра должны! Не имеют права не выстоять!

Не спала и Евдокия, она уже которую ночь проводила на коленях перед образами, но тут точно что-то почувствовала особое, в храм пошла ко всенощной. Завтра праздник большой – Рождество Богородицы, что же у княгини сердце тоской заходится?

К стоящей на коленях Евдокии подошел Федор Симоновский, наклонился:

– Княгиня, полно тосковать, мешаешь тем мужу.

Евдокия подняла на него синие лучистые глаза:

– Благослови, отче.

Получив благословение, спокойно объяснила:

– Я не тоскую, молюсь о помощи рати русской.

К княгине внимательно приглядывались сотни глаз, испокон века известно, что такие, как она, любящие и любимые, завсегда про своих мужей все наперед чувствуют. И если вдруг забеспокоилась княгиня, значит, близко решающий час. По церкви пошел уверенный шепоток, мол, княгиня Евдокия особо рьяно молится, значит, пора!

Кто-то ахнул:

– Завтра ж праздник?!

Ей тут же ответили:

– Да для басурманов православный праздник что? Басурманы и есть.

– Неужто Богородица своим детям не поможет, неужто не заступится?

– Молиться надо!

Тысячи и тысячи женщин на Руси в едином порыве молились за своих мужей, сыновей, отцов, братьев. Не за себя просили, не за детушек малых, а за них родимых, не зная наверняка, но истосковавшейся душой чувствуя, что нужна помощь. И не домой звали, не просили себя сберечь, поостеречься. Просили постоять, хоть и смертным боем, за всю землю Русскую.

Особо истово молились и в Троицком монастыре в Радонеже. Игумен Сергий не меньше княгини Евдокии почуял, что настала пора биться русским против Орды, что встретились где-то.

Весь день 8 сентября 1380 года на Рождество Пресвятой Богородицы Русь страстно молила заступницу помочь своим сыновьям выстоять.

Над Доном и Непрядвой медленно-медленно зарождался новый день. Туман лег такой, что в двух шагах лошадь не увидишь. Местные, что рядом с другими ждали вражину, сжимая кто меч, а кто и просто рогатину, с которой на медведя ходил, качали головами: не помним, мол, такого-то, бывали туманы, но чтоб так!..

Мать-земля точно старалась скрыть, спрятать от врагов своих детей, еще хоть на часок, хоть на минуточку защитить их. Но всему свой срок, стал рассеиваться и этот туман. Как обычно, он исчез вдруг, солнце и ветер сделали свое дело, очистилось и стало синим небо, ярко засветило солнышко.

С другого края поля примчалась разведка: ордынцы на подходе, с часу на час появятся. Мамай не торопится, но вперед выступил, видно, и правда собрался дойти до берега Дона и ждать Ягайлу.

– Ну пусть идет, встретим! – пробормотал Дмитрий Иванович, скрепляя застежку княжеского плаща. Проверил, все ли в порядке, махнул рукой знаменосцу, чтоб следовал со стягом за ним, и двинулся вдоль стоявших наготове полков.

Напряжены были все, вот оно, свершилось! Отступать дальше некуда, ныне битва, страшная, жестокая сеча, из которой кто и вернется… И куда вернется? На красный княжий стяг и лик Спаса на нем смотрели с особой надеждой. Все уже помолились с утра, отстояли заутреню, точно очистились пред Господом, попросили поддержать, чтоб не дрогнула рука, чтоб не ослабла воля.

– Братья мои! – голос князя даже чуть глух от волнения. – Ныне предстоит нам великая сеча, но пути другого нет! Каждый не только свой дом и свою семью защищает, за всю Русь биться станем! А потому нет нам ни пути назад, ни права уступить ордынцу! Об одном прошу: зря жизни не отдавайте, коли придется в сыру землю лечь, так только врагов прежде положив немало!

Он оглядел замолкнувшие вдруг ряды воинов, понимал, что мало их останется к вечеру, если вообще останется. Но говорить этого не мог, не должен. Вдруг обожгла мысль, что если он падет первым, а все увидят, что князь не на коне, что будет? И голос загремел снова:

– Рядом с вами пойду простым ратником, рядом с вами и биться стану, и погибну, если будет на то Господня воля.

Кто-то дотошный сообразил:

– А стяг над кем будет?

– Богатырей у меня много, найду кому доверить! – с удовольствием рассмеялся князь.

Дмитрий, проскакав вдоль всех полков и только скосив взглядом на рощу, в которую ночью под покровом тумана увели свой полк Владимир с Боброком, вернулся к центру. Оглянулся, ища глазами непонятно кого. Вернее, знал, кто нужен, но не сразу решился, все же посылал человека на верную смерть.

Потом знаком подозвал к себе Михайло Бренка. Когда тот подъехал, князь вдруг принялся снимать с себя плащ, шелом… Изумленный Бренк не мог понять, что делает Дмитрий.

– И ты снимай, меняться будем! – вдруг велел князь.

– Как же это, Дмитрий Иванович? Как я могу надеть княжий шелом, что ты?

– Не можешь, Михайло, а должен. Тяжкую долю я тебе уготовил. В тебя первые стрелы полетят, к тебе первому с мечами бросятся. Готов ли голову сложить, коли Господь так рассудит, за меня?

Сбоку к ним рванулся Микола Вельяминов:

– Дмитрий, дозволь мне! Михайло молод, лучше я!

Старый друг, старший товарищ… Сколько доброго ты сделал, сколько позора перетерпел из-за своего неугомонного брата! Дмитрий со смехом покачал головой:

– Да ты утонешь в моей кольчуге, Микола Васильич! Тонок больно.

– Ну и что, пусть!

– От тебя пользы много будет, ежели сам за себя биться станешь. А Бренка защищай, ему тяжелее всех.

Отвернувшись, пробормотал, точно занятый поручами:

– А мне еще тяжелее его на смерть посылать вместо себя.

Застегивая на себе княжеский плащ, Бренко повернулся к Дмитрию:

– Не посрамлю твоего шелома, князь Дмитрий Иванович! Коли доля мне сгинуть ныне, так и дома бы сгинул, а будет на то божья воля, и в сече выживу!

Дмитрий разделил оруженосцев пополам, поровну себе и Бренку. Михайле Вельяминову подмигнул:

– Помнишь, ты учил меня девок портить?

И тронул коня, пробираясь на какое-то примеченное место посреди простых ратников Большого полка.

Переоделись вовремя, потому как поднявшееся над степью солнышко осветило уже появляющуюся на другом краю поля у Красного холма темную массу. Солнце вставало позади ордынцев, а потому они казались черней, чем были. Зато русские доспехи, вчера начищенные до блеска, сверкали, отражая солнечные лучи во все стороны.

Неизвестно, что там увидели ордынцы, но даже издали было заметно, что они растерялись. То ли разведка сплоховала, то ли вовсе ее не высылали, веря, что Дмитрий с войском по эту сторону Дона не сунется, будет стоять на другом берегу, только темная конная масса сначала приостановила свой бег, а потом и вовсе встала. Задние, видно, напирали, а потому конники скучивались. Наконец остановились вовсе.

Теперь на двух взлобках по разным концам большого поля стояли два войска, которым предстояло биться насмерть.

Дмитрий повернулся к Владимиру Всеволожу:

– Отправь лучников, чтоб разведку близко не подпустили, особенно к роще.

Тот, видно, сразу сообразил:

– Князь Владимир Андреевич с Боброком там?

– Догадливый ты!

Стояли, напряженно вглядываясь вдаль. Что решит Мамай, куда направит первый удар? Хотя, что тут сомневаться, у него и выхода нет. Хорошо поставили свои полки князь Дмитрий Иванович и его воеводы. Слева и справа от русских овраги, туда конникам не сунуться, с одной стороны еще роща. Поле не так широко, чтобы выбирать. А позади русских полков Непрядва, берега болотистые, хотя и высокие.

Мамаю было хорошо видно и блестевшее латами русское войско, и то, что встали они хоть и удачно, но с изъяном. Темник уже прикидывал, как пошлет своих конников. Справа и слева русских не обойти, бить придется только в лоб. Это для Мамая очень плохо, он привык быстрой конницей охватывать вокруг, разделять и бить по частям.

Кроме того, поле хоть и немало, но вход в него узкий. Справа речка, потом лес, слева тоже речка (и как они живут среди такой сырости, речек немерено!), овраги, куда коням хода нет… И тут он понял, куда направит решающий удар. Наступать нужно вдоль этого леса, темнику уже донесли, что переправа у русских была позади него, если их отрезать от переправы через Дон, то окажутся в мешке, а там добивать будет легче. Решено, если прямая атака быстро не даст результата, то придется бить правым флангом. Но сначала в лоб! Смять и опрокинуть в Непрядву!

Мамай опытен и хитер, он уже оценил ратную хватку Дмитрия Московского. Сам бы лучше войска не поставил, чем сделал это русский князь. Даже шевельнулась досада, что не прирезал тогда в своей ставке этого болтливого мальчишку, наоборот, рассказывал свои секреты. И тут же темник усмехнулся: мальчишка забыл главный секрет возможности избежать облавы – не попадать в окружение! Но сегодня это произойдет, русский князь сам загнал себя в мешок, из которого ему не выбраться.

Самые сильные тумены пойдут вдоль леса, охватывая и оттесняя русские полки от Дона к крутому и топкому берегу Непрядвы (и про берега темнику уже тоже сказали!). Дурацкие названия рек у этих русских. Дон еще ничего, согласен, но всякие Непрядвы… Тьфу! Даже не сразу и выговоришь. Но Мамай не собирался выговаривать, для него это была просто речушка, в которой он утопит большую часть русского войска. Кроме тех, кого возьмет в полон.

Разведка донесла, что русские разрушили переправы. Ха! Значит, князь Дмитрий боится бегства своих собственных воинов? У Мамая родилась хорошая мысль: если этот щенок, правда, успевший превратиться в большого пса, все же выживет, то он посадит русского князя на цепь и будет всюду таскать за собой, показывая, как надо побеждать сильных противников.

Эта мысль развеселила Мамая, и он удобней уселся в седле. Это хорошо, что князь оставил Красный холм ему, словно для того, чтобы хозяин лучше разглядел, как ордынские кони станут топтать русских людей. Молодец, князь Дмитрий, ты всегда умел рассмешить! Темник сделал едва заметное движение и что-то тихо сказал ближнему нукеру. Повеление владыки быстро полетело дальше. И вот уже взвыли походные трубы и от темной массы ордынских всадников отделились первые ряды. Это была привычная атака конных лучников, которая, не сближаясь с противником близко, осыпала его ряды тучей стрел, связывая центр, а за это время по бокам начинала охват конница.

Почти сразу стало понятно, что расчет русских оправдан: ордынский тумен шел слишком широко, ему не втиснуться в узкий вход на поле, охват сразу провести невозможно, значит, придется перестраиваться. Но навстречу ордынским всадникам уже мчался русский Сторожевой полк. Знать бы Мамаю, что в этом полку простым ратником скачет и сам князь Дмитрий Иванович! Он бы всю свою рать бросил на захват этого «щенка», но темник был занят другим. Предстояло решить, как перегруппировываться, чтобы не быть в это время атакованным русскими.

Сторожевой полк не стал ждать, пока ордынцы приблизятся и обстреляют пеших. Встречная атака выбила из рук Мамая его первый козырь. Полк под предводительством князей Семена Оболенского и Ивана Тарусского не позволил ни одному лучнику приблизиться к русским позициям. Налетев на первые ряды ордынцев и сильно помяв их, полк тем не менее быстро отступил, чем сильно озадачил Мамая.

Но раздумывать ему было некогда, снова взревели татарские трубы, снова пошли вперед ордынские тумены, в центре генуэзская пехота, а на ее флангах тяжелая конница. Русские напряженно ждали. Но, не дойдя до противника, ордынцы вдруг остановились. Из их рядов выехал огромного роста татарин на таком же немалом коне и, приблизившись, закричал, что он, богатырь Челубей Темир-мурза, вызывает русского богатыря, какой не побоится, на поединок!

Все опешили: с таким громилой связываться, что плевать против ветра. Стукнет как муху и не заметит. Но не решались не потому, что боялись, просто проигранный поединок ударил бы по уверенности товарищей сильнее ордынских лучников. Михаил Бренко приподнялся в стременах, не зная, что делать. Вроде он под княжьим стягом, ему и командовать… А где сам князь? Дмитрий, сходив в атаку вместе со Сторожевым полком, быстро вернулся обратно и теперь переставлял Передовой и Большой полки, чтоб были плотнее. Негоже совсем к Непрядве уходить, оставляя простор ордынцам.

Пока он этим занимался, на поле все же разгорелся поединок. Рядом с Семкой вдруг хмыкнул тот самый здоровенный монах, с которым вчера вели беседу:

– Выйду я супротив этого басурмана!

Сказал и потащил на себя поверх кольчуги рясу с крестом посреди. А вот шелом почему-то сбросил: мешает, на голову опустил монашеский клобук. По рядам русских воинов прокатился гул:

– Пересвет! Пересвет вышел биться…

Когда навстречу огромному татарину выехал не менее огромный русский воин в монашеской рясе, вокруг пронесся вздох. Но это было не облегчение, не радость, что нашелся храбрец, а удивление, что инок решил биться не в кольчуге, а в схиме. Хмыкнул и Темир-мурза. Уж такого-то он сразу уложит! А потом доберется и до остальных. Ордынец потряс ручищами с зажатым в них копьем, что-то закричал по-своему, видно обидное для русских, потому что с его стороны захохотали. Не обращая внимания на этот хохот, Пересвет широко, размашисто перекрестился, крикнул своим: «Не поминайте лихом, братие!..» и погнал коня на другой конец узкой полосы, оставшейся меж двумя войсками.

Обе стороны затихли настолько, что стало слышно тяжелое пыхтение мощных богатырских коней, несущихся с разных концов шеренг друг на друга. Всадники перехватили копья поудобней и теперь сходились лоб в лоб.

Кажется, треск от ломающихся копий и сшибки их коней был слышен до Москвы и низовий Дона. Одновременно столкнулись грудью два массивных скакуна и пронзили друг друга копьями оба ратника! Упали замертво и тот, и другой, повалились и кони. Но копье ордынца оказалось переломленным, а копье Пересвета пробило насквозь мощную кольчугу и выдержало!

На мгновение, всего лишь на мгновение над полем повисла звенящая тишина, но этот миг показался всем бесконечно длинным. А следом воздух взорвался единым воплем бросившихся в пучину сражения людей. Протиснувшись на ту часть поля, где стояли русские, ордынцы тут же бросались в разные стороны, чтобы атаковать и по бокам.

Конечно, основной удар принял на себя Передовой полк. Сначала в страшном грохоте тысяч столкнувшихся мечей, копий, коней и людей в латах еще можно было разобрать звуки труб, возвещающих начало боя, но они быстро потонули в криках раненых, обозленных, в конском ржании, ругани…

Русские стояли плотно, это настолько непривычно ордынцам, которые предпочитали атаковать, охватывая фланги, что конница бестолково закрутилась, теряя напор. Здесь не было открытых флангов, полки стояли от одного края поля до другого. Единственным выходом было пробиться на стыках между конными и пешими.

Мамай славился своим острым зрением, он видел далеко, точно беркут. Поэтому с Красного холма хорошо различал первые атаки генуэзской пехоты и поддерживающих ее тяжелых конников. Что-то там не получалось так быстро, как надо бы. Мешала толчея, столько вооруженных людей, желающих убить друг друга, скопилось на не таком уж большом пространстве, что раненые уже не могли подняться, их сразу затаптывали.

Первая быстрая атака не удалась, Мамай вынужден был ввести в бой еще силы, а потом еще и еще… Оставался только резерв, спрятанный за самим холмом. Но русские стояли, вернее, бились. Попытка потеснить левым флангом полк, что ближе к речке Нижний Кубяк, тоже не давалась.

Передовой полк, который возглавляли Андрей Ольгердович, Микула Вельяминов и Федор Белозерский, принял на себя всю тяжесть первого удара, а потому быстро поредел. Не удивительно, такой силы наступление еще никто из русских не видывал! Ордынская конница накатывала, как волны в бурю на песок, но вязла и вязла в рядах Передового полка. Кони сшибали друг друга, как у Пересвета с Челубеем, падали и лошади, и всадники, сверху валились раненые и убитые. Смешалось все, иногда не хватало места, чтобы развернуться для сильного удара.

И все же пришла пора биться Большому полку. Дмитрий Иванович был прав, конечно, первые стрелы полетели в Бренка и первые десятки попробовали прорваться именно к нему. Вокруг великокняжеского стяга собралась масса народа, с одинаковой яростью одни нападали, другие защищали. Самого князя с его окружением сразу потеряли из вида, потому как пыль стояла столбом и смотреть по сторонам было некогда. Был бы Дмитрий Иванович в своем облачении, по алому плащу сразу увидели бы, а так среди простых воинов как различить?

Ордынцы смогли подрубить княжеский стяг и убить самого Бренка. Пронзивший копьем самого главного уруса, как он считал, сотник Телик не мог понять, почему русские не схватились от этого за голову. Такого еще не бывало, чтобы, увидев гибель своего предводителя, воины не содрогнулись! Почему они не впадают в панику, ведь только что яростно защищали свой стяг? Была бы возможность, Телик подумал бы об этом, но кипевший вокруг бой этого не позволял.

Дмитрий видел, как упал подрубленный стяг, как пронзили копьем самого Михаила Бренка, но даже перекреститься не смог, только губы невольно прошептали слова прощания, а в сердце осталась надежда, что, может, хоть ранен Михайло, а не убит. Рядом с самим Великим князем бился, не жалея себя, Микола Вельяминов. Его меч рубил татарские головы налево и направо, но и ордынцы тоже были не промах, они тоже закалены в боях и сабли держать умели сызмальства.

Князя пыталась оберегать его охрана, в нужную минуту прикрывая собой. Дмитрий Иванович разозлился, заорал одному из дружинников:

– Поди прочь, сам справлюсь. Мешаешь!

И тут же получил сильный удар, спасла кольчуга, погнулась, оглушив болью от удара, но осталась целой.

– Ах ты ж!.. – ругательство князя, кажется, никто и не услышал, даже тот, на кого оно было направлено, потому как рослый, не меньше самого Дмитрия, ордынец полетел с коня с отрубленной рукой. Запутавшийся в стремени всадник подняться, конечно, не мог, а его конь, ошалевший от ужаса битвы, метался среди сотен таких же обезумевших лошадей, поднимаясь на дыбы и невольно затаптывая упавших и таща за собой страшную ношу. Мимоходом и самого коня хлестнули мечом, страшно заржал и повалился наземь, продолжая биться в предсмертной судороге.

Но никто не обращал внимания. Пока было возможно, Большой полк раз за разом смыкал свои ряды. Пробиться через него ордынцам не удавалось. Земля стала скользкой от крови, лошади спотыкались на трупах, сами люди тоже.

Пересвет погиб, но его собрат Ослябя бился и за себя, и за друга. Его рослая фигура возвышалась над всеми, а меч разил одного врага за другим. Какой-то из ордынских сотников показал плетью на инока, чтоб взяли живым. К Ослябе стали пробиваться с десяток ордынцев. Монах заметил это, расхохотался, подманивая:

– Ну, идите сюда, идите!

И сам рванулся навстречу. Под ним убили коня, едва успел соскочить, чтобы не упасть на землю. Падать нельзя, сверху валились раненые и убитые люди и лошади, поднимавшиеся на дыбы от боли и ужаса кони легко растаптывали тех, кто оказывался под ногами. На пешего Ослябю со всех сторон сразу налетели несколько ордынцев. Один из всадников ловко метнул аркан, петлей обхватив плечи богатыря.

– Ах ты ж!.. – ругань монаха услышали даже в таком шуме.

Он не растерялся, схватил аркан левой рукой и, смеясь, потащил ордынца с коня. Тот сидел крепко. Монах мог бы перерубить аркан мечом, но вместо этого тянул и тянул, наматывая аркан на руку. Всадник слетел бы с коня, но тут сзади тело Осляби захлестнул еще один аркан. Тогда монах все же перерубил первый из них мечом, отчего изо всех сил упиравшийся ордынец полетел назад под ноги других лошадей. Его истошный крик заглушили другие вопли, конское ржание и лязг сталкивающегося железа.

А второго ордынца, видевшего бестолковую гибель своего товарища, Ослябя свалил вместе с конем. Но сам не уберегся, слишком много было вокруг желающих одолеть русского богатыря. Он убил еще не одного ордынца, погубил не одну лошадь, прежде чем на него самого навалились сразу с десяток врагов. И все же Ослябя раскидал всех в разные стороны. И вдруг… остановился, точно удивившись чему-то. Мощное копье ордынца пробило его насквозь. Казалось, богатырь растерянно спрашивает: как же это? Почему сзади?

Но последним усилием воли Ослябя вдруг со страшным рыком крутнулся вокруг себя. Наземь полетел порубленный пополам его обидчик и еще трое, не успевшие отшатнуться от длинного меча монаха. Да и отступать им было некуда, сзади вплотную бились многие другие. Но, порубив обидчика, Ослябя упал и сам. На него тут же повалились другие. Последней мыслью Осляби было сожаление, что мало успел…

Мамай, видя, что атака в лоб не удается, усилил натиск по своему левому флангу на полк Правой руки. Но Андрей Федорович Ростовский и иже с ним стояли твердо. Не осилив это направление, ордынцы бросились снова в центр на Большой полк. Месиво из людей и лошадей увеличилось.

Семен после гибели Пересвета так озлился на ордынцев, что первого растерзал и сам не помнил как! Напрочь были забыты все благостные речи Савелия и других монахов, словно вся злость, какая была положена ему с детства, разом выплеснулась на этом поле. Со всей своей недюжинной силы он крушил и крушил ордынские щиты, головы, плечи… что-то кричал, кому-то грозил…

Князь Андрей Ольгердович даже осадил увлекшегося Семку:

– Эй, эй, осторожней! Своих побьешь!

Быть бы битым самому князю Андрею в ту минуту, да успел Семка подсечь лошадь ордынца, что замахнулся на Ольгердовича кривой саблей. Князь пообещал:

– Выживем, тебя к себе в дружину возьму!

Но сначала надо было выжить в этом аду среди схлестывающихся мечей, ломающихся копий, воплей, ругани, злости и ужаса.

Семка косил глазом, ища великого князя, он, как и многие, видел, что упал стяг, что посекли Михаила Бренка, одетого в княжий шелом, но хорошо помнил, что это не Дмитрия Ивановича погубили. А потому оставалась надежда, что Великий князь жив, в любом из бьющихся ратников можно было узнать его. Мелькнула мысль: как верно сделал князь! До последнего воина можно надеяться, что он еще жив.

Тут Семен разозлился: какого это последнего?! Не порадуются проклятые басурманы гибели сынов русских! Э-э-эх!.. И еще одна ордынская голова полетела с плеч. Боковым зрением заметил, что ордынец не из последних, одет ярко и доспехи дорогие. Тем лучше. Эх, добраться бы до Мамайки… Вот радости было бы! Но тот, видать, трус, не то что Дмитрий Иванович, в бой не идет! Семка закрутил головой, пытаясь сообразить, где вообще может быть этот самый Мамайка. И тут увидел своего князя. Дмитрия Ивановича узнал и в таком виде, крепок князь, статен, да и борода черная приметна.

Хорошо, что этого не знают ордынцы. Дмитрий Иванович бился один супротив троих наседавших пеших. Ах ты ж сучье проклятое! – выругался Семен, мысленно решив, что епитимьей за этот бой не обойдешься, и врезал со всей силы одному из нападавших мечом плашмя. Тот повалился под ноги княжьего коня, но второй успел посечь саму лошадь. Пешему против конных!.. Забыв обо всем, Семен соскочил со своей лошади и кинул поводья князю:

– Держи, Дмитрий Иванович!

Вскакивая на лошадь, тот что-то крикнул в ответ, но за другими криками, лязгом и звоном не было слышно что. А Семен стал биться пешим. Ничего, сейчас чью-нибудь лошадь поймает и снова станет конным…

Вот уж чью лошадь ему никак не хотелось получить из-за гибели хозяина, так это после Микулы Вельяминова. Но княжий свояк повалился наземь, заливаясь кровью, и остался лежать, неловко подвернув под себя руку. Семен склонился над ним, увидел мигом остекленевшие глаза и снова едва успел отбить чье-то нападение. На коня-то вскочил, но почувствовал, что сапог наливается кровью, видно, все же посекли. Попытался выглядеть князя, но не мог, даже на собственной лошади не разглядел, такое количество конных и пеших билось не на жизнь, а на смерть вокруг.

Шестеро братьев Бондаревых сражались плечом к плечу, спиной к спине. Рослые, крепкие, косая сажень в плечах, они и мечами владели отменно. Младший, тот самый Ванятка, так любивший в детстве ковырять в носу, тоже вымахал богатырем и с удовольствием крушил ордынские латы, шлемы и головы под ними увесистым шестопером.

– А вот тебе! – Ордынец как подкошенный рухнул на согнутых коленях наземь. – Не нравится, – с удовольствием сказал сам себе Иван и огрел по шелому следующего.

– Ты поосторожней, – басом посоветовал ему старший брат, отбивая генуэзского пехотинца, намерившегося порубить самого Ивана.

– Ага! – согласился тот, круша еще одного врага.

Сотнику-генуэзцу совсем не нравились эти плотно стоящие плечо к плечу шестеро русских. Показал рукой, и с десяток пехотинцев бросились на братьев.

– Ну вот и дело подоспело! – почти обрадовался самый старший. – Ну, держись, ребята! Не посрамим семью Бондаревых!

Не посрамили, раз за разом накатывали на них пехотинцы и оставались лежать под ногами братьев. Уже трудно было даже двигаться среди этой горы трупов, но генуэзцы не оставляли попыток одолеть настырных богатырей. Наконец, старший, которого слушались остальные, заметил, что основная масса русских чуть отступила, и скомандовал:

– Пора и нам отходить, не то останемся посреди ордынцев.

Младший возмутился:

– И пусть! Больше побьем!

– Да здесь и биться нельзя! – усмехнулся еще один, отталкивая ногой мертвого ордынца.

Братья стали пробиваться к своим. Еще очень долго слышались их голоса, подбадривающие друг друга и предупреждающие об опасности.

Мамай злился все сильнее, он видел, что упал великокняжеский стяг, понял, что посекли и самого князя… но почему-то русских это не смутило. Почему ему ничего не говорят о тех, за кем должны были охотиться в первую очередь? Он умел уважать сильного противника и даже знал имена стоявших против него на этом поле. Где родичи князя Владимир Серпуховской, где знаменитый толстый воевода со смешным прозвищем Боброк? Где сам князь Дмитрий, наконец?!

Ни одного приведенного на аркане князя или воеводы! Они что, бьются сами по себе?! На вопрос ближайший нукер объяснил:

– Они не сдаются в плен и не просят пощады. В такой толчее невозможно никого заарканить.

Шайтан с ними, но и продвижения большого нет! Темник поднял голову в небо и ахнул. Солнце начало уже опускаться, а они еще не свернули шеи этим урусам!

– Усилить правое крыло! Надо отрезать им отход к переправе, зажать урусов в мешок и там добить!

Обойти русское войско левым флангом никак не удавалось, там отбивали одну атаку за другой, правда, сами не наступая. Если бы полк Правой руки сделал хоть шаг вперед, он тут же оголил бы фланг Большого полка, которому и без того пришлось трудно. Передовой полк полег почти весь, его остатки вместе с остатками Сторожевого полка спешно отошли к резерву, что за полком Левой руки. Теперь вся тяжесть лежала на Большом полке, но и он редел на глазах.

И тут ордынцы ударили сильнее по полку Левой руки вдоль рощи, где томились в засаде Владимир с Боброком. Засадные оживились: пришла наша пора, но их осадил воевода Боброк:

– Замолчь! Рано!

Князь Дмитрий видел, что справа стоят крепко, но от Большого полка остается все меньше воинов, и полк Левой руки долго не продержится. Хорошо, что вчера договорились поставить позади ярославских полков резервный. Сейчас удар придется на них! И действительно, из-за Красного холма галопом вынеслась свежая конница прямо на полк Левой руки. А там не Ольгердовичи, у которых воины закалены в битвах и латы крепкие. Там много ополченцев, для них привычней плуг, чем меч, коса, чем копье.

Князь едва успел пожалеть о том, что погибнет много, как сам полетел наземь. Под ним убили второго коня. Теперь приходилось биться уже пешим. Оглушенный множеством ударов, не замечающий боли от искореженных лат, безжалостно вдавившихся в тело, он рубил и рубил налево и направо, думая только о том, чтобы не выскочил раньше срока Засадный полк. Заносил меч и уговаривал Владимира с Боброком: продержитесь еще немного, пусть Мамай увязнет всеми силами в битве… Те словно слышали князя – со стороны рощицы не доносилось ни звука.