Текст книги "Легенда о «Ночном дозоре»"

Автор книги: Наталья Александрова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Он снял трубку с телефонного аппарата, но из нее не доносилось ни звука.

– Странно… аппарат не работает… а ведь хозяин только что разговаривал по этому телефону… Нет, определенно пан Лойза очень подозрителен…

Катаржина молчала, не сводя глаз с камина. Старыгин почувствовал, как сильно он устал. Может быть, эти люди погибли по его вине? Два человека… Он ничего не нашел, ничего не сделал. Умнее всего будет вызвать полицию, сказать, что очутились они тут случайно. Катаржина сумеет с ними объясниться, а потом он поедет домой…

– Нужно позвонить в полицию по мобильному телефону! Мой аппарат не работает после того, как попал в воду. Позвоните по своему!

Катаржина кивнула, достала мобильник из кармана и показала Старыгину:

– Разрядился! А ведь я заряжала его перед уходом…

– Одно к одному! – проговорил Старыгин. – Значит, нужно уходить отсюда! Вызовем полицию из города!

– Я все ждала, когда вы сами догадаетесь, – проговорила Катаржина. – Совершенно ни к чему нам здесь торчать. Сами же говорили, что хозяин подозрителен. Отчего, вы думаете, он так быстро отсюда удалился? Чтобы оставить нас наедине с трупом…

Старыгин проверил свою одежду, развешенную возле огня. Одежда еще не совсем просохла, но он оделся, так как оставаться здесь дольше, зная, что в соседней комнате висит мертвец, было выше его сил.

Старыгин запер дверь массивным старинным ключом, спрятал этот ключ под крыльцо.

На улице светило солнце, и Катаржина немного приободрилась.

Рядом с дверью на стене был выведен коричневой краской номер дома.

– Дом номер двенадцать, – проговорил Старыгин. – Такой же номер, как у карты Повешенного… и такой же, как…

Он не договорил, но достал из кармана листок с тем схематическим рисунком, который отдала ему эрмитажная служительница. Старыгин хотел убедиться, что знаменосец действительно обозначен на этом рисунке двенадцатым номером.

Вынимая из кармана листок, он случайно выронил оттуда какие-то картонки. Нагнулся и поднял их с мостовой.

Это были две карты Таро.

Потрепанные, засаленные карты с полустертым, плохо различимым изображением.

На первой карте из темного фона проступали два сухих, искореженных временем и непогодой дерева. Ветви их сплетались, как высохшие узловатые старческие руки, и к этим переплетенным ветвям за одну ногу был подвешен человек.

Он был повешен в той самой позе, в которой они с Катаржиной только что нашли двойника амстердамского знаменосца.

Двенадцатая карта. Повешенный. Пагод. Зеркальный человек, перекинутый как мост между небом и преисподней, между жизнью и смертью, между прошлым и будущим.

Голова повешенного была перечеркнута жирным крестом. Тем же самым блекло-красным цветом, которым были сделаны знаки на старом кладбище.

Вторая карта изображала пышно одетого человека в короне, усыпанной драгоценными камнями, восседающего на троне.

Четвертый из Старших арканов, Император.

Четвертым номером на рисунке был помечен капитан гвардейцев, Франс Баннинг Кок.

– Что это у вас? – Катаржина приблизилась, глаза у нее горели, как у кошки.

– Это карты Таро, – обреченно вздохнул Дмитрий Алексеевич. – Все сходится.

– Нет, не это! – Ее рука с длинными тонкими пальцами выхватила у Старыгина помятую бумагу.

– Та-ак, – протянула она зловеще, – та-ак… И как, интересно, вы это объясните?

Старыгин подумал, что он ничего не должен ей объяснять, потом вспомнил, что там, за дверью, остался труп человека.

– Вы все время чего-то недоговариваете. – Катаржина сделала явственное усилие и говорила теперь гораздо спокойнее. – Вам не кажется, что мы должны больше доверять друг другу?

– Да, но… – он замялся и отвел глаза, потому что вспомнил, каким хищным огнем зажегся ее взгляд только что.

– Дмитрий, вы приехали в Прагу не просто так, не наугад, – она положила руку ему на плечо, и сквозь ткань пиджака он почувствовал, как горяча эта рука, – у вас были какие-то наводки, кроме той украденной картины Коврайского, ведь так?

– Ну-у, это не совсем точно… – Старыгин понял, что если сейчас все не расскажет, вспыльчивая пани Катаржина может очень на него рассердиться. И не станет больше ему помогать. И куда он денется тогда в этом чужом городе? К тому же полиция им может заинтересоваться, а он почти не говорит по-чешски…

Он решительно протянул руку и отобрал у нее рисунок. Затем прошел несколько шагов по берегу и присел на лежащее на песке бревно. Вода и солнце давно уже сделали его темным и гладким.

– Эти номера на рисунке соответствуют номерам арканов Таро. Выбросившись из окна, перед тем как умереть, женщина, покушавшаяся на «Ночной дозор», нарисовала кровью знак «Колесо Судьбы», – начал Старыгин. – Я посмотрел в одном старинном трактате и понял, что речь идет об арканах Таро.

– Но рисунок? Откуда вы его взяли? – настойчиво спрашивала Катаржина.

– Он был у нее…

– Не может быть, – взволнованно воскликнула Катаржина. – Этого просто не может быть! Его нашли у нее в кармане?

– Нет, если бы это было так, рисунок забрала бы милиция… – нехотя признался Старыгин. – Один человек, случайный посетитель, видел, как листок выпал у нее из кармана, и передал его мне…

Он решил не упоминать имени служительницы – так, на всякий случай.

– Какой человек? – жадно спросила Катаржина. – Как он выглядел?

– Слушайте, что вы все спрашиваете! – возмутился Старыгин, который понятия не имел, как выглядел тот мужчина – кажется, с бородкой, одет в темное… – Откуда такой интерес к постороннему мужчине?

И, поскольку она молчала, он продолжал, накаляясь:

– Согласен, все это выглядит неправдоподобным! Но вы же сами были со мной на мельнице и видели покойника! И ночью…

– Что – ночью? – зловеще спросила Катаржина.

– Ночью один незнакомый тип упал с крутой лестницы в подвал и сломал себе шею, – выдавил из себя Старыгин, – а утром я нашел там карту Таро…

– Разумеется, вы случайно проходили мимо? – язвительно спросила Катаржина.

– Вот именно, гулял.

На самом деле все происходившее, безусловно, не было случайным. Ему пытались назначить встречу, капитан должен был сообщить ему нечто важное.

Старыгин вспомнил фотографию в газете, на которой перед картиной Рембрандта стоял человек, удивительно похожий на капитана амстердамских стрелков. Он просто обязан его найти, и тогда этот человек сможет пролить свет на удивительные события, развернувшиеся вокруг «Ночного дозора»!

– У меня ведь сегодня назначена встреча с фотографом! – проговорил Дмитрий Алексеевич, вставая и поворачиваясь к своей спутнице. – Он наверняка уже ждет! Далеко отсюда до Пороховой башни?

– Совсем недалеко, сейчас мы перейдем реку по Манесову мосту, а там не больше десяти минут…

Через несколько минут они подходили к мосту. На берегу реки, возле перевернутой лодки, собралось несколько человек.

– А где пан Лойза? – спросил Старыгин мужчину в колоритном костюме лодочника.

– Кто? – переспросил тот.

– Ну, тот пан, который живет в доме с водяной мельницей! Он сказал, что будет здесь, возле Манесова моста… Он – смотритель лодок на Чертовке…

– Не знаю никакого Лойзы, – лодочник пожал плечами. – И в том доме, где мельница, давно никто не живет!

– Странно, он сказал, что будет здесь, что такие происшествия – это его работа…

– Пан что-то путает, – хмыкнул лодочник. – Может, пан выпил абсента? От этого бывают и не такие видения! Говорю же – в доме с мельницей никто не живет!

Старыгин отошел, недоуменно морщась и потирая лоб.

– Они говорят, что в том доме вообще никто не живет… – сообщил он Катаржине. – Как же так…

– Вы что – с ума сошли? – прошипела она, оттаскивая его подальше от людей. – Ходите по берегу и орете во все горло, что были в том доме! Неужели не ясно, кто такой Лойза? Убийца! И его никто не видел, так что когда найдут труп, подумают на вас!

– Или на вас, – огрызнулся Старыгин.

– Вы странно себя ведете, – она блеснула глазами.

– По-моему, здесь все странно себя ведут, – ответил ей Старыгин, потирая виски. – Мне кажется, что человек, который захотел бы прослыть большим оригиналом, должен вести себя не странно. Это моментально привлекло бы к нему всеобщее внимание. Впрочем, мы должны поторопиться: боюсь, пан Штольц может нас не дождаться.

– В таком случае поспешим!

Хрупкий мир был восстановлен, и Катаржина взяла Старыгина под руку.

Перейдя Манесов мост, спутники снова углубились в улочки Старого Города, где Катаржина чувствовала себя как рыба в воде.

Сейчас, в отличие от раннего утра, здесь толпились бесчисленные туристы – перетекая из лавочки в лавочку, из ресторанчика в ресторанчик, запасаясь сувенирами и впечатлениями, переговариваясь и фотографируясь на фоне знаменитых зданий.

Чванные тяжеловесные немцы, сухопарые сдержанные англичане, громкоголосые подвижные итальянцы, миниатюрные улыбчивые японцы – казалось, весь мир послал на эти узенькие улочки своих представителей. Часто встречались и русские туристы, ничуть не отличающиеся от американцев и жителей Западной Европы – разве что большей самоуверенностью и показным расточительством.

Старыгину показалось, что эта разноязыкая толпа всосала в себя всю неповторимую тайну Праги, поглотила ее древнее очарование, унесла на тысячах и миллионах фотоснимков и видеокадров. Призраки Старого Города в страхе разбежались под натиском самоуверенных пришельцев, попрятались по темным углам и ждут ночи.

Еще немного – и этот город ничем не будет отличаться от других туристических центров. Если сейчас среди толпы туристов появится Голем, никто не разбежится в страхе – туристы примут его за еще одну местную достопримечательность и спросят, сколько нужно заплатить, чтобы сфотографироваться рядом с ним…

Оставив слева знакомые уже здания пражского гетто, спутники миновали Староместскую площадь, где уже просто яблоку негде было упасть: туристы толпились перед зданием Староместской ратуши, чтобы послушать бой знаменитых курантов и полюбоваться проходящей каждый час из окна в окно процессией фигурок апостолов.

Миновав площадь и еще немного пройдя по многолюдным улицам, Катаржина протянула руку:

– Вот уже видна Пороховая башня! Скоро мы придем на место встречи с фотографом.

Действительно, впереди, в узком просвете улицы, показался массивный квадратный силуэт старинной башни, украшенной многочисленными гербами и статуями святых и правителей. В основании башни виднелся проход в Новый Город.

– А вот и та пивница, где вы должны были встретиться. Надеюсь, пан Штольц еще не ушел. По крайней мере, это приятное место для долгого ожидания…

Катаржина толкнула низкую дубовую дверь в массивной каменной стене и пропустила Старыгина вперед.

Мейстер Рембрандт взял на кончик кисти самую малость «жженой кости», смешал с белилами и прищурился. Вот здесь, в этом месте холста, поместит он лицо странного заказчика.

Он нанес на холст осторожный точный мазок, немного отступил.

Что за оказия с его лицом?

Дважды уже приходил заказчик в мастерскую, дважды позировал мейстеру Рембрандту, но все наброски, сделанные углем и свинцовым карандашом, никуда не годились. Рембрандт смотрел на них и горестно вздыхал. Никакого сходства! Больше того, казалось, что на всех набросках изображены разные люди. Лицо заказчика ускользало, словно у него вовсе его не было, или, наоборот, у него было множество лиц и заказчик менял их, как карнавальные маски.

Что за оказия!

Непременно нужно выполнить этот заказ, ведь пятьсот гульденов – это очень большие деньги…

Рембрандт вспомнил о своих долгах и снова вздохнул.

Кто-то из знакомых спросил, почему у всех людей на его картинах такие грустные лица.

– Они не грустные, а озабоченные! – ответил мейстер Рембрандт. – Они озабочены безденежьем!

Он и сам не понимал, как умудрился потратить за несколько лет так много денег – и тех, что заработал за первые, удачные годы в Амстердаме, и тех, что принесла ему Саския. Конечно, он привык платить, не считая – особенно за красивые, редкие вещи, которые приносили ему антиквары. Но ведь он – художник, мастер, и эти редкости нужны ему, чтобы украшать ими свои картины…

Тут он вспомнил, что старый торговец Авраам из еврейского квартала предлагал купить замечательный мраморный бюст. Подлинный антик… Авраам уверяет, что это Гомер. Правда, торговец запросил за него чересчур много, но мрамор того стоит… можно будет изобразить его на одной из новых картин…

Рембрандт снова вздохнул и нанес на холст еще один мазок. Да, пожалуй, здесь это будет уместно…

И за дом он по-прежнему очень много должен. Два года уже он не вносил очередных платежей, а проценты-то растут…

Неужели придется продать этот замечательный дом, такой удобный и вместительный, дом, в котором прошли его самые счастливые годы, и перебраться в какую-то бедную тесную лачугу?

Нет, тогда последние заказчики отвернутся от него! Они поймут, что мейстер Рембрандт не тот, что прежде. Что он больше не процветающий, удачливый художник, свой человек при дворе принца Оранского. И тогда ручеек заказов, и без того скудный, совсем иссякнет.

Они, эти заказчики, и так стали слишком привередливы и разборчивы. Прежде они во всем полагались на него и говорили: сделайте мой портрет в своей манере, мейстер ван Рейн! Теперь же они требуют чего-то другого и смеют проявлять недовольство.

Кроме того, Авраам дал ему понять, что цены на недвижимость упали и сейчас не удастся выручить за дом тех денег, каких он стоил десять лет назад…

А может быть, занять денег у кого-нибудь из друзей? Но ведь эти деньги придется отдавать, да еще и с процентами! Ведь в Амстердаме не принято давать в долг просто так… Дружба – дружбой, но деловые люди не забывают и про выгоду…

Мейстер Рембрандт нанес еще пару мазков. Новый персонаж ничуть не портил картину. Правда, сходство с заказчиком было сомнительным, но, впрочем, его лица почти не видно за плечом знаменосца, лишь один глаз выглядывает из глубокой тени…

Тем не менее, что-то в этом лице не так, что-то смущает живописца.

Рембрандт отступил на шаг, внимательно посмотрел на картину и нечаянно перевел взгляд на старинное венецианское зеркало в серебряной раме.

Что это?

Из зеркала на него взглянул тот же самый глаз, что смотрел с картины.

Художник шагнул в сторону, приблизился к зеркалу… как же он не заметил этого раньше!

На тех набросках, что он делал с заказчика последний раз, лицо получилось похожим на его собственное.

Так что за деньги заказчика мейстер Рембрандт поместил на картине автопортрет…

Как же это понимать? Ведь этот заказчик вовсе не похож на него! А на кого он похож?

Художник напрягал память, но так и не мог вспомнить лицо Черного Человека. Перед его глазами и вправду возникали собственные черты…

За спиной Рембрандта едва слышно скрипнула дверь.

Он обернулся, подумав, что пришел Ламберт Домер, сын торговца рамами и единственный его ученик.

Но в дверях мастерской стояла Гертджи, Гертджи Диркс, вдова трубача, которую он нанял, когда Саския тяжело заболела. Рембрандт хмуро взглянул на молодую женщину, недовольный, что ему помешали, и вдруг понял, что она красива.

Надо будет подумать – не написать ли ее портрет… Впрочем, продать его потом будет непросто…

– Что тебе? – проговорил он нелюбезно, за показной грубостью постаравшись скрыть внезапное смущение.

– Я ищу минхейра Ламберта, – проговорила Гертджи после затянувшейся паузы. – Он обещал принести мне павлинье перо, чтобы сметать пыль с полок!

– Его здесь нет! – отозвался хозяин.

Прямо от порога пивницы вели вниз крутые каменные ступени, истертые ногами тысяч и тысяч посетителей, спускавшихся по этой лестнице за кружкой пива.

Старыгин начал осторожно спускаться, нащупывая ногой каждую ступеньку.

Внизу его встретил приветливый служитель в длинном фартуке, обтягивающем внушительный живот. Он обратился к Старыгину, смешивая английские, немецкие и чешские слова, но тут же пригляделся и перешел на ломаный русский.

– Пан желает пива? У нас это есть, у нас найдется для пана очень хорошее пиво! Отменное пиво! Здесь варят пиво уже… как это… пятьдесят… нет, пятьсот лет!

Старыгин представил, как в этом подвальчике пили пиво еще в то время, когда Колумб плыл в поисках Нового Света, и почувствовал невольное уважение к человеку в фартуке.

– Меня должны здесь ждать, – сообщил он служителю. – Пан Штольц, фотограф!

– О, да! – служитель широко улыбнулся. – Пан давно уж здесь и выпил немало пива! Я провожу вас к пану…

Они пошли по длинному извилистому коридору. Потолок его был довольно низок, и Старыгину приходилось немного пригибаться. Впрочем, у Катаржины, с ее высоким ростом, была та же проблема.

Каменные стены были оштукатурены и побелены, поэтому подвал не производил на гостей мрачного и гнетущего впечатления. Кроме того, по этим стенам тут и там были развешаны связки чеснока и лука, ячменные колосья и пучки душистых трав, распространявших приятный пряный запах.

Коридор кончился, и началась бесконечная вереница низких сводчатых залов, заставленных простыми деревянными столами. Вокруг столов сидели шумные компании, стучавшие огромными кружками, распевавшие застольные песни и встречавшие взрывами хохота чью-то удачную остроту.

Наконец провожатый вошел в небольшую комнату, где помещалось всего два стола. За одним из них сидел круглолицый мужчина с длинными обвислыми усами.

– Пан Штольц, к вам пришли! – сообщил служитель и деликатно удалился.

Фотограф приподнялся навстречу прибывшим и улыбнулся так широко, как будто только что узнал о крупном выигрыше в лотерею. Скорее всего, подумал Старыгин, его прекрасное настроение объяснялось большим количеством опустошенных пивных кружек.

– Присаживайтесь, друзья! – Штольц широким жестом указал на скамью. – Я жду вас давно, но с приятностью. Какое пиво вы предпочитаете – темное, светлое?

– Темное, – решил Старыгин.

– То правильно! – одобрил фотограф. – Темное пиво здесь выше всяких похвал! А для дамы?

– То же самое.

Штольц сделал неуловимый жест рукой, и тут же откуда-то возник кельнер.

– Для начала принеси три кружки темного, – потребовал фотограф. – Ну, и закусочки, конечно… капусты, шпикачек, соленых крендельков… а там посмотрим.

На столе буквально через минуту стало тесно от кружек, тарелок и тарелочек.

Только теперь, решив, что правила гостеприимства соблюдены, Штольц удобно откинулся на спинку скамьи и проговорил:

– Иржи мне сказал, что у вас ко мне есть вопрос!

Старыгин вытащил из кармана газетную страницу с фотографией, которую дал ему Иржи. При этом оттуда выпала на пол карта Таро. Подняв ее, Дмитрий Алексеевич положил фотографию на стол перед Штольцем и спросил:

– Это ведь ваша работа?

– Моя, – удовлетворенно хмыкнул Штольц, приглядевшись к снимку. – Темновато, конечно, но настроение схвачено…

– Хороший кадр, – Старыгин решил начать с комплимента. – А вот этот человек на первом плане… с бородкой, с таким странным выражением лица… вы его не помните?

– Знаю, я его хорошо знаю… – равнодушно сообщил фотограф и протянул руку к потрепанной карте. – А это у вас откуда? Какой интересный экземпляр!

– Вы его знаете? – оживился Старыгин. – Какая удача!

– Да, знаю, конечно, – отмахнулся Штольц, не сводя глаз с карты. – Прага – город маленький, здесь все всех знают… А все-таки, откуда у вас такая редкая карта? Извините, пан Старыгин, за мою настойчивость, я коллекционирую старинные карты, но такой рисунок вижу впервые. У вас только один лист или вся колода?

– Есть еще две карты. – Старыгин вытащил остальные из кармана. – Они попали ко мне случайно…

– Какая редкость! – Фотограф внимательно разглядывал потертые карты. – Это не менее чем семнадцатый век, и такое замечательное состояние! Пан не мог бы подарить мне эти листы? Или продать, если пану будет угодно?

– Может быть, позднее… – Старыгин замялся. – Когда закончится мое расследование, я непременно подарю вам эти карты… пока они нужны мне в поисках…

– Что ж, не смею настаивать. – Штольц взглянул на карты с сожалением и развел руками.

– Так вы сказали, что знаете этого человека? – напомнил Старыгин, показав на двойника амстердамского капитана.

– Знаю, – спокойно подтвердил фотограф. – То пан Мирослав Войтынский, сотрудник Клементинума.

Старыгин, разумеется, много слышал о Клементинуме – бывшей иезуитской коллегии, грандиозном комплексе средневековых зданий в центре Старого Города, где в наше время размещается Государственная библиотека Чехии.

– Вы не могли бы устроить мне встречу с этим паном? – попросил он фотографа.

– То не проблема, – ответил Штольц и снова протянул руку к одной из карт – четвертому аркану, Императору.

– Интересно… очень интересно… – проговорил он и вытащил из кармана складную лупу. Поднеся стекло к рисунку, он снова повторил: – Интересно…

– Что вас так заинтересовало, пан Штольц? – Старыгин перегнулся через стол.

– Взгляните, – фотограф протянул ему карту и увеличительное стекло. – Видите, что Император держит в руке?

– Символы власти, скипетр и державу…

– Скипетр – да, это так. Но взгляните, что у него в левой руке…

Старыгин поднес лупу к изображению.

В левой руке венценосца был традиционный шар, напоминающий королевский символ, державу. Но приглядевшись, Дмитрий Алексеевич понял, что в действительности это – небольшой, украшенный изящной резьбой и драгоценными камнями глобус.

– Что же это такое? – удивленно проговорил Старыгин. – И что это значит?

– Я скажу вам, что это значит. – Штольц отхлебнул пива и отставил кружку в сторону. – Это значит, что у пана в руках – огромная редкость. Я никогда не видел ничего подобного, а я давно и серьезно интересуюсь старинными картами. Глобус, который держит император, – это маленькое изображение драгоценного старинного глобуса из собрания Математического кабинета Клементинума. Кстати, именно там работает пан Войтынский. А это, в свою очередь, значит, что ваши карты отпечатаны в семнадцатом веке именно здесь, в Праге…

– И это значит, что мне непременно нужно побывать в Клементинуме, – закончил за него Старыгин. – Пан Штольц, вы обещали мне устроить встречу с вашим знакомым! Теперь у меня появилось вдвое больше причин добиваться этой встречи!

– То не проблема! – повторил фотограф и достал из кармана мобильный телефон.

Через несколько минут и несколько звонков он сообщил Старыгину, что пан Мирослав Войтынский на месте, но к телефону не подходит, видимо, занят, а мобильный телефон его отключен.

– Но до Клементинума рукой подать, и если пан Старыгин больше не желает пива, я могу проводить его и познакомить с паном Мирославом. Думаю, его тоже заинтересует ваша карта.

– Я был бы вам очень признателен, однако это, возможно, нарушит ваши собственные планы…

– Пусть пан не сомневается – меня так заинтересовало это изображение, что я сам очень хочу посетить Клементинум!

Катаржина, которая молча наблюдала за разговором, сказала, что не сможет присоединиться к мужчинам, поскольку у нее имеется неотложное дело, и договорилась встретиться с Дмитрием Алексеевичем ближе к вечеру в небольшом ресторанчике «У золотого карпа» на Малой Стране, неподалеку от его отеля.

Через четверть часа Старыгин со своим новым знакомым подошли к пышному барочному фасаду бывшей иезуитской коллегии.

– Чтобы выстроить эту коллегию, в шестнадцатом столетии снесли целый район, застроенный жилыми зданиями, костелами и садами, – сообщил Штольц, который добровольно взял на себя роль экскурсовода. – Вы видите на этом фасаде великолепно выполненные бюсты римских императоров…

– Императоров! – повторил за ним Старыгин. – Все один к одному! Мы идем по верному следу!

Они миновали пышный портал, прошли через внутренний двор, вошли в одну из дверей. Штольц поздоровался со служительницей библиотеки и сказал ей, что они с русским коллегой ищут пана Войтынского.

– Пан Мирослав у себя в отделе, изучает новые поступления. Вы знаете дорогу?

– Конечно. – Штольц кивнул и направился по длинному коридору, стены которого украшали многочисленные фрески.

Миновав несколько залов, украшенных старинными росписями и заставленных стеллажами с тысячами средневековых фолиантов, спутники подошли к высоким резным дверям. Возле этих дверей сидела за небольшим инкрустированным столиком скромно одетая женщина средних лет, внимательно изучавшая старинную гравюру.

Она чем-то неуловимо напоминала эрмитажную знакомую Старыгина – Татьяну из кабинета рукописей. Видимо, на нее тоже наложила свой отпечаток многолетняя работа с пыльными старинными книгами.

– Пан Мирослав здесь? – осведомился Штольц, приветливо поздоровавшись.

– Да, он не выходил. – Женщина подняла на посетителя большие красивые глаза и проговорила: – Взгляните, пан Штольц, вас наверняка заинтересует эта гравюра…

Фотограф склонился к столу и заахал:

– Какая редкость! Где вы такое нашли? Никогда не видел ничего подобного!

Спохватившись, он повернулся к Старыгину и сказал:

– Подождите несколько минут, я сейчас освобожусь!

– Не волнуйтесь, пан Штольц! Занимайтесь своим делом! – Старыгин огляделся по сторонам, но потом не выдержал и толкнул дверь Математического кабинета.

За этой дверью находился огромный зал, как и все прочие, украшенный пышной лепкой и потолочными росписями.

Однако в первый момент не это поразило Старыгина.

Ему показалось, что помещение, в которое он вошел, наполнено бесчисленным количеством невидимых насекомых, сверчков или цикад. Во всяком случае, со всех сторон доносился разноголосый стрекот.

Прислушавшись, Дмитрий Алексеевич понял, что это – не стрекот живых созданий, а неумолчное тиканье многочисленных механизмов, созданных человеческими руками.

Зал был полон десятками старинных часов.

Часы стояли на многочисленных изящных столиках с ножками в форме звериных лап и маленьких фавнов, на резных консолях и мраморных подставках. Это были часы в футлярах из бронзы и драгоценных пород дерева, из перламутра и слоновой кости, большие и маленькие часы, часы в форме башен и колесниц…

Еще здесь были десятки старинных глобусов, также выполненных из различных драгоценных материалов, в резных подставках и самого разного размера.

И почти сразу Старыгин узнал тот глобус, который был изображен на его карте. Глобус, который держал в левой руке Император.

Это был довольно небольшой глобус удивительно тонкой работы, выполненный из слоновой кости и палисандра. Моря и реки были сделаны из цветной эмали, а города – из ценных камней.

Старыгин подошел к этому глобусу и только тогда понял, что не видит того человека, ради которого пришел в Клементинум.

– Пан Мирослав! – окликнул он, еще раз оглядев зал. – Пан Мирослав Войтынский!

Ответа не последовало, и в зале по-прежнему не было слышно ничего, кроме ровного, многоголосого тиканья часов.

Старыгин удивленно подумал, что хранитель легкомысленно оставил свои сокровища без присмотра, а сам, должно быть, ушел через дверь в глубине зала.

Направившись в ту сторону, Дмитрий Алексеевич обогнул огромный глобус в человеческий рост, установленный в резной палисандровой подставке… и застыл на месте.

На узорном паркете позади глобуса, широко раскинув руки, лежал человек.

Это несомненно был тот, с кем Старыгин хотел встретиться, – пан Мирослав Войтынский. И сейчас Старыгин убедился, что сотрудник библиотеки действительно как брат-близнец похож на голландца семнадцатого века – командира отряда амстердамских гвардейцев капитана Франса Баннинга Кока.

То же бесцветное лицо, та же тонкая кожа, свойственная рыжим, те же блеклые глаза, та же маленькая рыжеватая бородка.

И теперь сходство еще усилилось, поскольку, как и амстердамский капитан, давно нашедший упокоение в семейном склепе, пан Мирослав Войтынский был несомненно мертв.

Потому что глаза живых людей не смотрят перед собой с такой отрешенностью от всего земного, с таким великолепным равнодушием к окружающему.

И еще потому, что вокруг головы пана Войтынского по драгоценному паркету зала растекалось огромное пятно крови.

Старыгин попятился, в ужасе глядя на мертвого человека.

Что происходит вокруг него?

Один за другим погибают люди, так или иначе связанные с поисками пропавшей картины. И погибают они едва не на глазах у Дмитрия Алексеевича, как будто кто-то не хочет допустить их встречи. Сначала человек, сорвавшийся ночью с крутой лестницы на Малой Стране… это еще можно было посчитать за несчастный случай, но за ним последовал повешенный на Чертовке… и теперь, наконец, этот человек, двойник капитана…

Старыгин снова посмотрел на мертвого человека.

Он действительно был удивительно похож на капитана Баннинга Кока. И как капитан на картине Рембрандта протянул вперед правую руку, показывая на что-то своему помощнику, молодому лейтенанту, так и его мертвый двойник вытянул правую руку, словно пытался до чего-то дотянуться или привлечь к чему-то внимание…

Дмитрий Алексеевич проследил за направлением его руки.

Ему пришлось пригнуться, поскольку справа от мертвеца стоял резной столик с часами. И там, под столиком, он увидел еще одни часы, сброшенные на пол или случайно упавшие со стола. Именно на них указывала мертвая рука, словно пан Войтынский в самый миг своей смерти настойчиво обращал на эти часы внимание…

Старыгин опустился на одно колено и внимательно взглянул на сброшенные часы.

Они были невелики – куда меньше других, стоявших на том же столе. Часы не шли, видимо, остановившись в момент падения, от удара об пол. И случилось это всего несколько минут назад, если верить положению стрелок…

Старыгин осознал еще одну ужасную вещь.

Если Войтынского убили несколько минут назад – значит, он автоматически попадает под подозрение! Точно так же, как в случае с человеком на малостранской лестнице…

Да нет, все это глупо! У него нет никаких мотивов для совершения этих убийств!

А у кого такие мотивы есть? Должно быть, Войтынский что-то знал и мог сообщить это Старыгину… Все-таки, почему он перед смертью показывал на эти часы?

Дмитрий Алексеевич снова пригляделся к старинному прибору.

Корпус из розового дерева был украшен перламутровыми вставками и тонкой, хорошо сохранившейся росписью. На одной стороне футляра были изображены весы, на другой – человек в монашеском одеянии, заботливо склонившийся над другим человеком, больным или умирающим. На третьей стенке были нарисованы пучки трав и разноцветные шары. Выше, над этими шарами, помещалась небольшая золотая корона с виноградными листьями по ободку.

Роспись довольно странная… по крайней мере, прежде Дмитрий Алексеевич никогда не сталкивался с такими сюжетами… Какая связь между весами, травами и склонившимся монахом? И при чем тут цветные шары?

Почему Войтынский перед смертью пытался привлечь внимание к этим часам?

Или вовсе не к часам, а к чему-то совсем другому?

Что-то, какая-то ускользающая мысль промелькнула в голове Старыгина, что-то связанное с разноцветными шарами, но он не успел додумать эту мысль до конца, потому что в дальнем конце зала раздался едва слышный, но вполне отчетливый звук.