Текст книги "Волчья сотня"

Автор книги: Наталья Александрова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава восьмая

Там, где тверже всего дисциплина, где наиболее заботливо проводится политработа в войсках и работа комиссаров, там нет расхлябанности в армии, там лучше ее строй и ее дух, там больше побед.

В. Ленин. Известия ЦК РКП(б)

– Орудия, с передков! К бою! – прокричал Азаров, перекрывая нарастающий гул приближающейся армии. Казалось, что град идет в степи – это звучал топот тысяч конских копыт.

Борис поддался тому легкому горячечному опьянению, которое охватывает людей в начале боя, когда не замечают времени, не чувствуют боли. Он помогал солдатам снимать орудия с передка, менять позиции, подносить снаряды. Поскольку он не был профессиональным артиллеристом, то мог служить только «на подхвате».

Как всегда, артиллеристы во время стрельбы не видели самого боя, выполняя только команды старшего, поэтому Борис не знал, что происходит на равнине. Слышать он тоже ничего не мог, потому что совершенно оглох от грохота артиллерийских залпов. Наконец Азаров сделал отмашку – стрельбу временно прекратили. Борис отошел от орудия и поднялся на холм рядом с полковником, чтобы посмотреть на бой.

Он понял, почему Азаров прекратил обстрел: две огромные конные лавы мчались друг на друга, прицельно стрелять по махновцам с выбранной позиции было невозможно без опасности причинить вред своим.

К Борису постепенно вернулся слух, и он был поражен висевшим над равниной гулким страшным ревом, с которым мчались друг другу навстречу два огромных отряда. Дикий, нечеловеческий рев тысяч людских глоток и топот тысяч конских копыт складывались в первобытную немыслимую симфонию. С таким же ревом мчались, должно быть, по этой равнине многотысячные татарские орды, а до них – армии гуннов, скифов, да Бог знает каких еще неведомых народов… Особенно махновский отряд вызывал ассоциации с древними ордами – более многочисленные, одетые кто во что горазд, на разномастных крестьянских лошадях, всадники батьки Махно казались каким-то неизвестным диким степным народом. Кавалерия добровольцев была куда авантажнее – она шла в атаку поэскадронно, с развернутыми знаменами и значками частей, хорошо вооруженная. Отдельным, темным, суровым пятном в яркой картине регулярной кавалерии выделялась волчья сотня терских казаков Шкуро. Они единственные из всех мчались на врага молча, без обычных своих криков и устрашающего завывания, – видно, чувствовали роковую серьезность приближающейся схватки. Впереди них плечистый знаменосец держал в руках страшное их знамя – волчью шкуру на древке.

Две лавы неумолимо сближались, полоса зеленовато-рыжей степи между ними сужалась, сужалась… Борис смотрел на происходящее как зачарованный. Зрелище двух мчащихся навстречу друг другу конных орд поражало воображение. Остался уже только рыже-зеленый перешеек между передовыми всадниками… Никто не сворачивал, обе лавы решительно мчались навстречу смерти. Так в битве при Аустерлице в 1805 году сшиблись в смертельной схватке французские кирасиры с русскими кавалергардами и конной гвардией. Никто не отступил, и оба отряда пали в том бою, кроме нескольких счастливцев, которых едва ли не по пальцам можно было пересчитать.

Так и сейчас – никто не свернул, оба отряда сшиблись, захлестнув последнюю узкую полоску степи. Дружный многоголосый рев атакующей конницы сменился мешаниной из отдельных выкриков, воплей боли или ненависти. Нельзя было рассмотреть подробностей этой безумной рубки, да и страшно было всматриваться.

Постепенно стало заметно, что пыльно-серая масса махновской конницы поддается. Яркие стройные эскадроны регулярной кавалерии теснили неумелых, хотя и многочисленных крестьян, сдвигали их с центра поля. Сбоку из-за холма вырвался резерв Говоркова – казачьи сотни кубанцев. Они должны были мощным фланговым ударом завершить наметившийся успех.

И тут Азаров ахнул. Борис посмотрел в направлении его взгляда и увидел, что не только Говорков вводит в бой резервы. Со стороны махновцев из-за чахлой осенней рощи выкатилось десятка два пароконных тачанок. Тачанки остановились сбоку от сражающихся конных частей и развернулись так, чтобы пулеметным огнем встретить приближающихся кубанцев.

– Быстро! Орудия к бою! – закричал Азаров. – Гранатой, прицел четырнадцать!

Борис кинулся к своему орудию. Солдаты бегали как угорелые, разворачивая пушки, поднося снаряды. Борис знал, что пулеметы не сразу будут готовы к бою – только человек, не нюхавший пороха, думает, что можно стрелять с тачанки прямо на ходу. Теперь успех дела зависел от того, успеют ли артиллеристы Азарова накрыть махновских пулеметчиков или те перестреляют казачий резерв Говоркова.

– Залп! – крикнул Азаров. И тут же: – Прицел тринадцать! Гранатой!

«Значит, перелет», – подумал Борис, поднося следующий снаряд.

– Залп! Заряжай! Залп!

Судя по тому, что в сумасшедшую музыку боя не вплетался стрекот пулеметов, гранаты достигли своей цели.

И вдруг Борис, подняв глаза, увидел, что прямо на расположение батареи скачет небольшой конный отряд махновцев – может быть, человек тридцать – сорок.

– Господин полковник! – истошно закричал Борис.

Азаров, не сводивший глаз с поля боя, повернулся и увидел скачущих на батарею махновцев. Он стоял прямо на пути отряда. Не дрогнув и не пытаясь бежать, полковник повернулся лицом к батарее и закричал высоким, полным ледяного бешенства голосом:

– Батарея, прямой наводкой! Картечью!

Он не успел крикнуть последнее слово команды, потому что махновцы налетели на него и ближайший всадник страшным косым ударом шашки рассек голову полковника. Азаров, долю секунды еще стоявший на ногах, взмахнул рукой с зажатой в ней фуражкой, будто мертвый уже, скомандовал: «Огонь!»

Борис огляделся и увидел, что солдаты исчезли с батареи, как будто их ветром сдуло. Он понял, что остался один на один с вражеской конницей. Борис встал к орудию за наводчика и, не зная, что полагается делать, открыл затвор орудия и, вертя рукоятку, опускал ствол до тех пор, пока не увидел атакующих через просвет ствола. Он знал, что картечь летит «конусом» и промахнуться будет трудно. Борис дернул боевой шнур и выстрелил. Орудие полыхнуло огнем. Выглянув из-за щита, Борис увидел, что от атаковавшего батарею отряда остался всего один всадник, несущийся прямо на него с совершенно безумными глазами и высоко поднятой тяжелой шашкой. Торопливо вытащив из кобуры револьвер, Борис начал стрелять в махновца. Он посылал пулю за пулей, казалось, без всякого результата. Всадник несся на него неудержимо, как судьба. Выпустив последний патрон, Борис отбросил ставший бесполезным револьвер. Убегать было поздно. Он поднял глаза на махновца и увидел, что тот мертв уже, и безумные бешеные глаза его подергиваются смертной тоскливой пленкой. Мохнатая крестьянская лошаденка, нависнув над Борисом, казалась огромной, как конь Медного всадника. Она обрушилась на Бориса вместе со своим мертвым седоком…

И настала глухая, бесконечная тьма.

– Ваше благородие, отзовись!

Что это за голос, удивительно знакомый, пробивается сквозь глухую тьму? Что за голос пытается добраться до Бориса? Кто этот человек, протянувший свой голос в темноте и беспамятстве небытия, как протягивают руку утопающему?

Борис узнал Саенко – и пришел в себя.

– Ваше благородие, рано помирать! Не все дела еще переделаны! Не могу я к Аркадию Петровичу без тебя воротиться – осерчает он очень!

Мокрая тряпка прикоснулась к лицу Бориса.

Вместе с сознанием проснулась боль – гудящая, пульсирующая, мучительная. В голове грохотало, будто копыта махновских коней били в несчастный череп Бориса…

Махновцы. Бой. Борис вспомнил все предшествовавшее беспамятству. Он вспомнил атаку конницы на батарею… гибель Азарова…

– Где я?.. – проговорил он хриплым слабым голосом. – Что со мной? Я ранен? Где наши?

– Ну, ожил, ваше благородие, и славно. Ты молодой, быстро оклемаешься. Не ранен ты. Просто на тебя конный упал и, видно, голову зашиб. А я тебя искал-искал, еле нашел. Наши-то вперед ушли, махновцев догонять.

– Значит, мы победили?

– Победили, победили… Тут ведь как – их победили, а назавтра они опять целехоньки… По хатам попрячутся, а батька свистнет – конька из плуга выпрягут, оседлают – и снова в банду…

Борис приподнялся, превозмогая боль, и огляделся. На поле боя опускались ранние осенние сумерки. Вокруг валялись десятки трупов – человеческих и лошадиных. Это – здесь, на позиции артиллеристов, что же творится ниже, на равнине, где кипел главный бой?..

Среди мертвых мелькали какие-то серые фигуры. Борис пригляделся к ним и понял, что это мародеры обшаривают трупы. Его передернуло. Наверняка крестьяне из ближайшего села.

Он со стоном попробовал подняться на ноги. Кажется, все кости были целы. Саенко помог ему, подставил плечо.

– Ну как, ваше благородие, можешь идти? Надо нам отсюда выбираться, а то… – он покосился на мародеров, – они – ровно волки: сперва остерегаются, а как стемнеет, да в стаю собьются…

– Надо наших догонять, – сказал Борис.

– Надо-то надо, да только сперва лошадей достать бы, да тебе маленько окрепнуть. Ты уж прости – Ваську я не нашел, а моего Шельму убили… Но уходить так и так нужно.

Борис шел, опираясь на плечо Саенко. Сначала он с трудом сдерживал боль, но постепенно разошелся. Остались только слабость и головокружение. Стемнело, но ночь была лунная, и они продолжали идти, стараясь как можно дальше отойти от поля боя и кишащих там мародеров.

После полуночи перед ними оказалось огромное поле сахарной свеклы. Чтобы не потерять направление, пошли напрямик через него. Поле казалось бесконечным, Борис чувствовал, что последние силы оставляют его, но наконец впереди показалась какая-то стена с решеткой.

– Экономия, – негромко сказал Саенко.

Борис знал, что так на юге называют имения.

Какое-то время они шли воль стены, наконец им попался пролом, они прошли в него и оказались в старом парке.

Липы и дубы чуть слышно шумели в темноте. Парк не успел еще окончательно зарасти, еще видны были дорожки. Вот и господский дом темной массой возвышается из-за деревьев, конечно, он разграблен, как и все помещичьи усадьбы, но еще в сравнительно неплохом состоянии – остались двери, окна, кое-где даже со стеклами. В лунном свете дом выглядел необыкновенно таинственно, и, довершая эту таинственность, в одном из окон первого этажа мелькнуло пятно света – свеча или прикрученная керосиновая лампа.

– Есть тут кто-то, – почему-то шепотом, видимо, проникнувшись окружающей таинственностью, сообщил Саенко.

– Да уж вижу, – тоже шепотом ответил Борис.

Они подошли к крыльцу. Парадная дверь изрядно пострадала от крестьянского топора, но была подремонтирована, поверх проломов забита простыми нестругаными досками.

Саенко, преодолев несвойственную ему робость, решительно постучал.

Некоторое время было тихо, но потом за дверью послышались шаркающие шаги.

– Что надо? – произнес стариковский скрипучий голос.

– Переночевать бы, папаша, – просительным тоном сказал Саенко.

– Проходите, проходите мимо, – раздалось из-за двери, – негде здесь ночевать!

– Господин офицер не может больше идти, сильно в бою контужен. – Саенко придал своему голосу самую жалобную интонацию, на какую был способен.

– Господин офицер?! – переспросил старик за дверью. – Кто таков? Почему сам молчит?

– Поручик Ордынцев, Борис Андреевич, – подал голос Борис.

– Ордынцев? – По ту сторону двери заскрежетали засовы, дверь приотворилась. На пороге стоял высокий, слегка сгорбленный старик в бараньем полушубке, накинутом поверх темно-красного стеганого халата. В одной руке у него был переносной керосиновый фонарь, а в другой – что-то вроде громадного пистолета. Присмотревшись, Борис понял, что это – винтовка, у которой обрезаны ствол и ложе – обрез, знаменитое оружие махновцев, которое стреляет неточно, но вблизи наносит страшные раны.

– Ордынцев? – снова спросил старик, подняв фонарь и вглядываясь в лицо Бориса, – Из каких же Ордынцевых будете?

– Из Петербурга, – буркнул недовольно Борис, заслоняясь рукой от света.

Он устал, был измучен, и расспросы старика с обрезом показались ему несвоевременными – пустил бы в тепло, тогда и спрашивал. Старик, будто прочитав его мысли, посторонился и сказал:

– Заходите, господин поручик… Что же я вас на пороге держу.

Ордынцев и Саенко прошли вслед за хозяином по анфиладе комнат, носивших недвусмысленные следы грабежа. Паркет с узорами из черного дерева взломан, мелкая мебель – стулья, столы, диваны – исчезла, крупная – шкафы, буфеты – изрублена: раз я не могу воспользоваться, пусть никому не достанется. Картины изрезаны. У портретов, многие из которых были очень хорошей кисти, проткнуты глаза. Фарфор разбит.

Миновав целый ряд таких разграбленных комнат, они оказались в небольшом помещении, где хозяин сумел создать какое-то подобие жилья. Он снес сюда более-менее уцелевшую утварь – небольшой диванчик с обивкой хотя и вспоротой, но еще вполне пригодной для того, чтобы сидеть на нем, пару целых стульев, стол. На столе горела керосиновая лампа с сильно прикрученным фитилем.

Старик поставил туда же свой фонарь, зажег спиртовку, на которой стоял старинный бронзовый чайник. Борис со вздохом облегчения опустился на диван. Невероятная усталость последних дней брала свое. Глаза слипались.

– Выпейте чаю, господин поручик, – старик протянул ему красивую гарднеровскую чашку, наверняка последний осколок парадного сервиза, – это очень хороший чай, с целебными травами. Завтра вы будете чувствовать себя гораздо лучше.

Чай действительно оказался необыкновенно хорош. Борис почувствовал, что боль и усталость покидают его тело. Хозяин тем временем достал из небольшого шкафчика полкаравая хлеба и круг копченой колбасы. Саенко необыкновенно оживился, да и Борис вспомнил, как давно он не ел.

Пока гости насыщались, хозяин приступил к расспросам.

– Как вы попали сюда, господин поручик? Простите, Борис…

– Андреевич. Я здесь проходил с кавалерийским рейдом, из Ценска, да вот в бою контузило, и отстали от своих…

– Из Ценска? – заинтересовался хозяин. – А не встречали ли вы в Ценске княгиню Задунайскую?

– Анну Евлампиевну? Ну как же! Ведь мы с ней отчасти родственники, матушка моя – ей двоюродная племянница…

– Матушка ваша? А позвольте узнать ее имя-отчество.

– Александра Прокофьевна. А почему вас это интересует?

– Понимаете ли, Борис Андреевич, имение это – Дубовая Роща, принадлежит княгине, я – здешний управляющий…

– Да что вы?! – проговорил Борис заинтересованно. – Анна Евлампиевна часто вспоминает об этом имении и даже не уезжает из Ценска только потому, что хочет здесь побывать…

– Вот как?! – Управляющий взглянул на Бориса с каким-то странным выражением и продолжил: – Ну вот, Бог даст, увидите матушку-княгиню, скажете, что Борисоглебский не смог уберечь Дубовую Рощу от разорения…

Накопившаяся усталость брала свое. Слова управляющего доходили до Бориса, как будто сквозь толщу воды, и само лицо его стало как-то искажаться – то вытягиваться, как огурец, то расширяться и сплющиваться, как блин… И наконец Борис заснул прямо посреди разговора – не раздеваясь, полулежа на вспоротом солдатским штыком диванчике…

Казалось, он только что заснул, как вдруг его разбудило чье-то осторожное прикосновение. Старик управляющий стоял над ним, прижимая палец к губам. Борис приподнялся на локте, удивленно оглядываясь.

В комнате было темно, только слабый лунный свет, сочащийся из сада сквозь неплотно задернутые занавеси, позволял хоть что-то разглядеть. В углу на хозяйском полушубке спал Саенко, время от времени испуская рулады богатырского храпа.

– Тише, господин поручик! Тише, Борис Андреевич! – прошептал управляющий. – Не разбудите человека своего! Пойдемте со мной, я должен вам кое-что показать.

Борис, не задавая более вопросов, осторожно поднялся и вышел за стариком в соседнюю комнату. Дальше они прошли каким-то узким коридором. Отойдя немного от места их ночлега, Борис вполголоса сказал:

– Зря вы, господин Борисоглебский, Саенко опасаетесь. Это замечательный человек, очень верный и надежный. Не раз уже он мне жизнь спасал.

– Может быть, – управляющий оглянулся на Бориса через плечо, – может быть, но только после всех пережитых мною грабежей я простому народу совершенно перестал доверять. Были среди соседних крестьян такие… Казалось, вполне приличные люди. Но как только не стало власти – все превратились в убийц и грабителей… Ведь что самое ужасное – это бессмысленная страсть к разрушению! Ну хорошо, взял ты у меня стул, взял стол, хоть и воровство это, но, по крайней мере, не бессмысленное – будешь сидеть на этом стуле, есть за этим столом… Но зачем же рояль топором рубить?!

Борису показалось, что в глазах управляющего блеснули слезы. Старик отвернулся и пошел вперед. Дойдя до очередного поворота коридора, он остановился, огляделся по сторонам, как будто здесь мог быть кто-то еще, кроме них. Возле стены стоял громоздкий дубовый буфет. Дверца его была слегка повреждена топором, но, видимо, дерево оказалось слишком прочным и неизвестный вандал отступил, не закончив свою бессмысленную работу.

Борисоглебский осторожно повернул вокруг оси поддерживавшую верхнюю часть буфета деревянную колонну. Борис вздрогнул от неожиданности: огромный буфет вместе с частью стены отъехал в сторону, открыв темный проход.

Управляющий прошел внутрь и поманил Бориса за собой. Борис прошел следом и оказался в совершенно темном помещении. Старик поколдовал где-то впереди и зажег яркую керосиновую лампу.

Борис ахнул. Комната, в которой они находились, напоминала пещеру Али-Бабы. Видимо, старик управляющий понемногу собрал сюда все самое ценное, что было в имении, и сохранил это от хищных лап грабителей.

Здесь была прекрасная старинная мебель красного дерева, персидские ковры, изумительный севрский фарфор и средневековые китайские вазы, немецкие статуэтки и французские эмалевые табакерки, старинные японские безделушки и английское серебро. Ну и, конечно, картины. Глаза разбегались от всего этого великолепия.

Но старик шел к какой-то одной, больше всего волновавшей его вещи.

Подойдя к стене комнаты, Борисоглебский повернулся к Ордынцеву и сказал ему голосом, выдававшим крайнюю степень волнения:

– Борис Андреевич, я потому открываю вам эту тайну, что вы – родич матушки-княгини… И потому, что я… я помню матушку вашу, Александру Прокофьевну. Она приезжала однажды в Дубовую Рощу, давным-давно, до замужества еще… Как она была прелестна! – Голос старика дрогнул от сильного, щемящего чувства; он продолжил после небольшой паузы, понадобившейся для того, должно быть, чтобы справиться с волнением, – и еще потому я открываю вам эту тайну, что боюсь… Жизнь стала такой страшной, люди совершенно одичали, стали хуже зверей. Я боюсь, что не смогу исполнить свой долг до конца. Меня каждый день могут убить какие-нибудь зеленые, или красные, или махновцы, или просто крестьяне из соседнего села. И тогда некому будет сохранить это…

Управляющий подцепил узким лезвием ножа, вынутого из кармана халата, край стенной панели. Панель отодвинулась, и он достал из-за нее обернутый в чистую холстину прямоугольный плоский предмет.

«Что же это такое, – подумал Борис, – если даже внутри этой потайной комнаты, наполненной сокровищами, произведениями искусства, драгоценными безделушками, если в этой тайной пещере прячут в тайник?»

Старик развернул обертку, и Борис увидел картину.

Картина была не очень велика, но она казалась целым миром, наполненным людьми и событиями. И еще она была наполнена светом, цветом, ярким полднем юга. Борис узнал сюжет – это было «Поклонение волхвов».

Богородица стояла на пороге темного грота, держа на руках большого, серьезного и недовольного младенца. На лице ее была печаль и умиротворение – она знала уже судьбу своего сына и смирилась с ней, смирилась с ожидающим его, несоразмерным человеческому существу, величием. У ее ног склонился первый из волхвов – седобородый внушительный старец, молитвенно сложивший руки, окутанный тяжелыми складками царственных алых одежд. Второй волхв стоял чуть позади него в живописной, слегка неестественной позе святого старинных русских икон – моложавый, импозантный, в таком же алом богатом кафтане, с ларцом в одной руке и яркой восточной шляпой в другой. Вся фигура его выдавала воина и путешественника, с легким недоверием ожидающего обещанной ему встречи с Божественным младенцем, как нового приключения.

Позади него, чуть в стороне, стоял на коленях третий волхв – чернокожий, одетый в алый шелк и золотую парчу, сжимающий в руках драгоценный сосуд со святыми дарами. Лицо его было растерянно и потрясено – он, может быть, один из всех понимал, что ждет его, и еще не готов был к тому великому событию, с которым ему предстояло столкнуться.

Дальше, за спинами волхвов, теснились их слуги – негры в ярких плащах и тюрбанах, восточные кочевники в светлых накидках. Верблюды важно переступали с ноги на ногу, высоко закидывали гордые уродливые головы, демонстрировали зрителю свою драгоценную поклажу… Цепочка вьючных животных и погонщиков, постепенно редея, извивалась по уходящей вдаль горной дороге, среди мрачных серых скал, поразительно гармонирующих с пышными нарядами людей и яркой сбруей верблюдов. А дальше синели разбросанные среди скал замки, выцветшей зеленью выглядывали из-за гор леса, и пейзаж постепенно терялся в синеватом тумане – знаменитом сфумато ранней итальянской живописи…

В небе над пещерой покоились, невозмутимые и отстраненные от всего происходящего, две группы ангелов – алые и золотые. Их спокойные детские лица не заключали в себе ни тайны, ни сочувствия – только непобедимое равнодушие красоты и справедливости…

Управляющий внимательно наблюдал за лицом Бориса, за пробегающими по нему «волшебными изменениями». Наконец, выждав какое-то время, он произнес охрипшим от волнения голосом:

– Я вижу, вы поняли все ее величие. Это – бесценное сокровище, «Поклонение волхвов» Андреа Мантеньи.

– Это – чудо, – взволнованно ответил ему Борис.

– Совершенно с вами согласен… И рад, что вы тоже это почувствовали. Но, кроме того, что эта картина – великое произведение искусства, она представляет собою и очень большую материальную ценность.

– Вот почему Анна Евлампиевна не уезжает из Ценска и так хочет побывать в имении! – высказал догадку Борис.

– Вы совершенно правы, – кивнул Борисоглебский. – Может быть, вы возьмете на себя труд доставить картину княгине? Тогда она смогла бы отправиться… туда, куда сочтет нужным. Да и у меня, старика, вы сняли бы с души тяжкий груз…

Борис продолжал разглядывать картину. Услышав просьбу управляющего, он с сожалением оторвал от нее взгляд и ответил:

– Я был бы рад помочь вам и оказать услугу Анне Евлампиевне, но боюсь, что из этого не выйдет ничего хорошего. Здесь картина по крайней мере надежно спрятана, а я буду пробираться в Ценск среди стольких опасностей… Вы сами сказали – вокруг зеленые, махновцы, просто бандиты, да и каждый встречный сейчас опасен. Боюсь, мне не удастся донести картину в целости, а потеря ее была бы подлинным несчастьем. Кроме того, у меня есть мой воинский долг – я обязан догнать свою часть, от которой отстал из-за контузии.

– Да, я опасался, что вы не согласитесь принять на себя эту заботу… Я понимаю вас, – печально согласился старик.

– Может быть, на обратном пути, если наш рейд благополучно завершится, и я буду возвращаться в Ценск с кавалерийским отрядом. Тогда я завернул бы снова к вам. В этом случае картина была бы в большей безопасности – среди большого отряда Добровольческой армии я смог бы доставить ее княгине.

– Что ж, – кивнул Борисоглебский, – может быть, вы и правы… Только что-то говорит мне – мы с вами больше не увидимся.

– Почему вы так думаете? – спросил Борис удивленно.

– Не подумайте, Борис Андреевич, что я сомневаюсь в вас – я уверен, вы сделаете все, что должно… и все, что возможно. Просто у меня есть какое-то смутное предчувствие, что я не доживу до вашего возвращения. Вокруг столько банд… столько лихих людей…

– Бросьте! – решительно махнул рукой Борис. – Не верьте предчувствиям!

Борисоглебский, что-то тихонько бормоча себе под нос, аккуратно запаковал картину, убрал ее за стенную панель. Они вышли из комнаты-тайника, тщательно закрыли дверь за собой. Управляющий посмотрел Борису в глаза и сказал:

– Во всяком случае, вы знаете теперь, где ее искать, как открыть тайник. Если меня… не будет, когда вы вернетесь, вы сами сможете достать картину. И очень прошу вас – расскажите матушке-княгине обо всем, что вы здесь видели. Скажите ей, что Борисоглебский помнил свой долг и делал все, что мог…

Они возвратились в жилую комнату. Саенко, как ни в чем не бывало, спал в углу на полушубке и выдал внезапно такую оглушительную руладу, что Борис вздрогнул и подумал, не нарочно ли хитрый хохол изображает глубокий здоровый сон. Борис улегся снова на диванчик и, несмотря на все пережитые волнения, мгновенно заснул.

Снился ему летний жаркий день, деревенская пыльная улица. Борис шел по этой улице. Он был совсем маленьким, лет шести. Родителей не было с ним, они отчего-то оставили его одного, и маленькому Бориске было одиноко и страшно. Вдруг впереди на улицу вышла, не торопясь, большая лохматая собака. Мальчик остановился в испуге, но знал, что обязательно нужно идти вперед – там впереди, в конце улицы, его ждало что-то важное, что-то хорошее… Он снова пошел, но собака тихо, угрожающе зарычала. Потом из-за забора вышла еще одна – больше и страшнее первой. Мальчик задрожал от страха, еще немного – и он заплакал бы. Но тут рядом с ним появилась сестра Варя. Борис, хоть и во сне, но отметил ту странность, что сестра была того же возраста, что и он, хотя на самом деле в то время, когда ему было шесть лет, ее еще и на свете-то не было. Сестра взяла его за руку и повела вперед. Борису во сне стало стыдно – она, девочка, не боится, значит, ему уж никак нельзя… Они шли вперед, держась за руки, и страшные собаки, скуля и пятясь, отступили…

Борис проснулся от громкого голоса Саенко:

– Ох и подлый же народ эти сарацины!

– Господи, Саенко, сарацины-то тебе чем не угодили? – не удержался спросонья Борис, обычно сдержанно выслушивавший философские рассуждения Саенко о различных народах, населяющих землю.

– Как же, ваше благородие! Вон они как бедного Мерседека измытарили!

Борис ошарашенно перевел взгляд на Борисоглебского. Управляющий, который возился в это время с чайником и спиртовкой, усмехнулся и пояснил:

– Мы тут, Борис Андреевич, с господином Саенко поговорили немного об искусстве. Видите, картина висит на стене – «Страдания святого Мельхиседека в сарацинской земле»?

Борис увидел в углу на стене раскрашенную олеографию на тему жизни какого-то баснословного святого, которому пышно одетые чернобородые сарацины наносили тяжелые увечья. Жалкая поделка напомнила ему увиденный ночью шедевр. Борис вспомнил ночной разговор с управляющим и взглянул на него. Старик спокойно встретил его взгляд, и Борис подумал, не приснились ли ему и тайник, и картина Мантеньи… Но нет, все это было чересчур необыкновенно, чтобы оказаться сном.

Управляющий разлил свой замечательный чай, накрыл на стол и пригласил гостей к завтраку. За завтраком старик разговорился.

– Пока, Борис Андреевич, дела Белой армии идут неплохо, вы наступаете, но не забудьте: когда играют в карты или воюют, удача редко сопутствует одной и той же стороне от начала и до конца. Садясь за карточный стол или уходя на войну, никогда не знаешь, чем это кончится. Не забудьте, милостивый государь, что коммунизм очень популярен повсюду. Это, конечно, утопия, но он взывает к самым простым инстинктам и основную свою силу черпает в невежестве и глупости масс, а людская глупость – это самая большая сила в мире. Кроме того, именно сейчас для вас начнутся серьезные трудности, потому что вы прошли с боями степи, где ваша кавалерия имела большой успех, поскольку в кавалерийском бою очень важна хорошая подготовка и хорошее командование, и на вашей стороне такие прирожденные кавалеристы, как казаки. Но теперь перед вами раскинулись леса, где кавалерия не может успешно воевать, а пехота у красных гораздо многочисленнее. Помощь союзников? Не особенно на нее рассчитывайте. Союзникам нужна слабая Россия, послушная их воле. Они думают, что большевики будут слабым и покорным им правительством, но они ошибаются: это будет самая страшная диктатура. Лучше бы вы постарались привлечь на свою сторону крестьян. Дайте крестьянину землю, проведите аграрную реформу – коллективизация мужику ни к чему… Правда, Саенко?

– Так что, ваше благородие, не могу знать! Наукам не учен! – бодро отозвался Саенко.

– Но землю-то хочешь, неученый?

– Это уж само собой, ваше благородие, это уж как водится!

– Вот видите. Впрочем, не подумайте, что я критикую ваше дело… Вы ведете святую борьбу, честь вам и хвала за это. Я не хочу охлаждать ваш энтузиазм. Но вот о чем стоит подумать: если вы победите – все будет прекрасно: Москва, цветы, дамы приветствуют победителей, гром победы раздавайся… почет, уважение, ордена… Но вот что вы будете делать в случае поражения? Мой совет – эмигрируйте. Не верьте никаким обещаниям большевиков. Сейчас они все наобещают – амнистию, безопасность, а назавтра всех загонят на каторгу или поставят к стенке. Они даже со своими союзниками так поступают, а с врагами – тем более.

– Пока до этого дело не дошло, – осторожно остановил Борис управляющего.

– Что ж… мое дело – советовать, а вы – человек молодой, молодость к советам стариков относится без воодушевления…

– А я так думаю, – вступил вдруг в разговор Саенко, – что в этих самых иных странах нам и делать нечего. Все там люди как есть нестоящие. Англичане, взять, – это ж такой народ! Даже самый простой, и тот совсем на нас не похож. Ты приглядись, как он шагает по улице. Идет – не своротит – ровно шкап какой! Всяк стороной его обходит, чтоб об угол не зашибиться. Что там у него за душой такое – неизвестно, – все в шкапу на замке. Неудобные они какие-то, англичане эти. Американцы – те как бы ничего: румяные, пьянчуги, драчуны. Это еще ладно, мы сами по этим грехам ходим. Но до чего ж они до денег жадные! Один в Крыму зазвал меня вино пить, и все-то передо мной золотом об стол звонил: бросит – и в карман, бросит – и опять в карман… Стол же каменный, золото звенит, так у него даже румянец на лице от радости. А платить – я же и заплатил, а он сбежал, шельма…

Борис дослушал Саенко и напомнил ему, что пора выходить в путь, если они хотят догнать свою часть. Борисоглебский дал им кое-каких припасов на дорогу и, порывшись в закромах, достал для Бориса короткий кожушок взамен порванной и запачканной чужой кровью шинели. После этого старик проводил их до границы парка, перекрестив вслед.