290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » Я знаю, как ты дышишь » Текст книги (страница 5)
Я знаю, как ты дышишь
  • Текст добавлен: 27 ноября 2019, 10:00

Текст книги "Я знаю, как ты дышишь"


Автор книги: Наталья Костина






сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Он стоял и смотрел ей вслед, не в силах двинуться с места, пока она не пропала, не растаяла в толпе, как видение; легкое, стройное видение в темном пальто: узкая спина, узкие кисти рук, узкие щиколотки… Она была как яхта с совершенными обводами; она уходила, словно скользя меж тяжеловесных людских барж и вульгарных прогулочных лодчонок…

Она уходила все дальше и дальше, теряясь в сиреневых вечерних весенних сумерках, и он был уверен, что больше не увидит ее никогда. На него напал ступор, из-за которого он не мог броситься ей вслед: ноги приросли к тротуару. Когда же он смог дышать, двигаться, говорить, думать – было уже поздно. Женщина? Девушка? Воплотившаяся Маргарита? Она ушла! Да и видел ли он ее на самом деле, или это была весенняя фата-моргана, сгустившийся теплый воздух впервые нагревшегося после зимы асфальта, насмешка города, дриада каменных джунглей?

Однако судьба порой ведет людей не кружными путями, а прямо к цели – словно стрела, пронзающая лабиринт насквозь и соединяющая две нужные точки. Удивительно, но он увидел ее снова на следующий же день! Уже без мимоз и без пальто. Он не мог сдержать улыбки, вспоминая это; когда он пришел в себя и обрел способность говорить, то едва не задал ей самый банальный из всех вопросов: «А где же ваши цветы?» Однако он промолчал, слава богу, но, впрочем, молчал он почти всегда. Да и что еще ему было нужно для счастья, кроме как просто смотреть на эту девушку: она оказалась веселой и улыбчивой и говорила за двоих, когда их наконец познакомили. О нет, он тоже что-то говорил! Потому что его, казалось, словно расколдовали: возможно, впервые в жизни он тоже был весел, оживлен и даже пытался рассказывать анекдоты! Наверное, рассказывал он не слишком удачно, но она смеялась. Он ей явно понравился. Он! Понравился! Это было странно, удивительно, непостижимо, невозможно! Но почему-то тогда он счел это вполне возможным – то была судьба! Они встретились, и они были предназначены друг для друга – он был неколебимо уверен, что она тоже это почувствовала!

Ее звали Жанна. Тогда он услышал в этом имени аккорд. Трезвучие. Соль-мажор. Соль. Ассоль! Девушка, прекрасная, как мечта, ждавшая его на неизвестном доселе берегу. И ради достижения этой мечты он был готов на что угодно: угнать корабль с алыми парусами, объявить себя наследным принцем или простоять всю ночь под ее окнами, что для начала и сделал. Да, вот так глупо: он просто не смог уйти, стоял и смотрел, как движутся за шторами смутные тени, а потом исчезают свет и цвет, гаснут потихоньку окна во всем доме… пианиссимо, сходящее на нет. Интересно, почему в любом доме всегда найдется окно, которое не гаснет всю ночь? Кто там обитает? Инопланетяне, для которых темнота – это смерть? Хотя мы все инопланетяне друг для друга… Закрытые книги. Молчащие инструменты.

Это было помешательство. Да, помешательство, причем буйное. Он перестал быть собой, потому что слишком был полон ею. Она заняла все его внутреннее пространство, так что он перестал видеть и чувствовать. Он ослеп и оглох. Жанна, Жанна, Жанна! Она была нужна ему, потому что без нее все остальное было неполным. Недосвет. Недодыхание. Недожизнь. Нужно было завоевать эту девушку – или умереть!

Да, он ослеп и оглох, но понял наконец, о чем говорят все книги. Все стихи. Все романы. Сонеты Шекспира, где слово течет ясным, прозрачным, горьким потоком. Пряные струи Мериме. Темные, мутные, зачастую опасные воды Бунина. Зеркальная гладь идеального Куприна. Мощная, совсем не женская Ниагара бесподобных романов Улицкой. Прибой, приливы и еле слышный лепет волн музыки рассказывал о том же. Все на свете было любовь, все двигалось любовью. И его собственная любовь билась в нем, переливаясь через край и желая выплеснуться наружу. Это происходило впервые… и, наверное, больше с ним такого никогда не могло случиться. Это был первый и он же последний раз. Потому что он не мог представить, чтобы люди могли переживать такое снова и снова, раз за разом… Ему казалось, что на такое не хватило бы никаких душевных ресурсов! И он плохо соображал, что же делать со всем этим. Как совладать? Как выжить и не умереть? Причалить к берегу во время бури? Он уже не чаял рассказать ей о своей любви – он просто желал пережить это неожиданное бедствие и выжить. Кроме того, он боялся показаться смешным… да и ее саму он тоже до смерти боялся! Наверное, все это вкупе и называлось одним словом: боготворить.

И снова судьба взяла его за руку, заставив просто позвонить в ее дверь. Потому что время, в котором они жили, было отнюдь не временем звона лат – оно было всего-навсего эрой электрических звонков. Когда можно было коротко позвонить в дверь и сезам бы открылся. Или же «звякнуть на мобильный». «Напиши мне на мыло», – как-то небрежно бросила ему одна девица, сунув в руку бумажку, – наверное, она сочла его выступление в институте интересным. «Мыло»… «звякни»… О боже! Он готов был писать для той, что так поразила его, поэмы… Но как хорошо, что он этого не сделал! Потому что стихи не были сильной его стороной, а то, в чем он действительно оказался силен, был способен понять далеко не каждый. Кроме того, так, походя, что называется, «на пальцах», он не смог бы никому ничего объяснить. Тем более ЕЙ.

– Заходите, – просто сказала она, открывая двери, и он вошел.

Он смотрел на нее, а она смотрела на него. Это, несомненно, была она – та, в которую он был так сильно влюблен, но… его вдруг словно окатили холодной водой. Он стоял, не в силах вымолвить ни слова, стоял в каком-то странном замешательстве. Потому… потому что ЗДЕСЬ было еще что-то! Что-то, чего он поначалу не уловил! Не рассмотрел! Или не расслышал?!

И тогда Жанна улыбнулась и спросила:

– Что, это не я?

Он не знал, что ответить… потому что это была она и не она одновременно! Странное, невероятное ощущение… и сам он в этот момент будто бы раздвоился!

Он тупо смотрел на девушку, ту самую, которую он видел только вчера, у дома которой провел ночь, чей образ был теперь так точно впаян в его совершенную память, что он мог воспроизвести его в малейших деталях даже через сто лет! Он смотрел – и его постепенно заполняла паника, потому что это, несомненно, была она… и не она! Он уже готов был развернуться и позорно сбежать, но из какой-то глупой бравады брякнул:

– Да! Вы совсем не похожи на Жанну!

Неожиданно она кивнула:

– Действительно, трудно найти более непохожих людей, чем я и Жанна! Я ее сестра, Женя.


* * *

– Женя, Женя, Женя, Женя… – забормотала женщина безо всякого выражения – так считают, боясь сбиться: один, два, три, пять… восемь… И Катя поняла, что, кажется, пришла сюда зря.

– Она… больна? – спросила она осторожно, и Жанна кивнула:

– Да. Болезнь Альцгеймера. Сиделка сегодня отпросилась – что-то в семье. Илья остался с Тошкой, а я… решила посидеть с мамой, тем более что вы хотели поговорить с ней. Только, боюсь, это не получится. Хотя в присутствии близких она, бывает, может еще что-то вспомнить. Так… так мне кажется.

– Женя! – пронзительно выкрикнула, будто внезапно потревоженная птица, очень худая, с растрепанными, коротко остриженными седыми волосами женщина и смолкла.

– Мама… – Жанна мягко взяла мать за руку, но та тут же выдернула ее и стала пристально разглядывать, поворачивая близко к глазам и оглядывая каждый палец, будто чужой.

– Меня такси привезло, – сказала Жанна, оправдываясь. – Машина к самому подъезду подъехала, и я сразу села… и тут тоже… Никого не было на улице, правда!

Катя вздохнула. Если человека хотят убить, все равно достанут, рано или поздно. И наивно думать, что на улице только старичок с авоськой, ковыляющий за хлебом, или знакомая дворничиха. Или же и вовсе никого, чего в городе никогда не бывает, разве что глубокой ночью. Но и тогда кто-то все равно не спит… Всегда не спит, как не спала в эту ночь она, Катя… в первую свою ночь в чужом доме. И сил теперь с утра не было почему-то никаких, хотя она и кофе выпила, и накрасилась, и даже план составила. И приехала согласно плану, чтобы увидеться с матерью Жанны… Увиделась. И поняла, что ничего эта женщина не расскажет: ни о Жанне, которая явилась сюда, чтобы ей помочь, – значит, все-таки хочет, чтобы она нашла человека, который портит ей жизнь, так? – ни о Жене, которой уже нет…

Если бы женщина была здорова, беседа непременно дала бы что-то нужное. Она сказала бы ей, даже если бы особо не хотела делиться сокровенным. Когда люди увлекаются, рассказывая о своих близких, они всегда сообщают что-то важное. И пусть сами они этого не замечают – Катя бы заметила. У этого клубка появился бы конец… или даже несколько ниточек сразу, за которые можно было бы потянуть. А сейчас…

– Иногда она совсем как бы в себя приходит, – словно извиняясь, сказала Жанна. – И так разговаривает, как будто и не больна, только это очень редко случается. Знаете, я заметила, что она любит животных… она всегда их любила! Но в последнее время мы не можем позволить себе завести даже кошку… Сиделку тогда совсем не найти – чтобы и с мамой, и за кошкой убирать. Но когда она берет в руки что-то теплое, ну… или пушистое… – я, бывает, прошу у соседей кошку, и они дают! – так она со мной разговаривает… почти как прежде. Недолго, правда. Но все же лучше, чем… – Жанна не договорила, и Кате стало жаль эту красивую и такую, по-видимому, несчастную женщину: нелюдимый муж-аутист, попавший в тюрьму и оставивший ее с ребенком, больным вследствие родовой травмы, да еще и без средств к существованию! Сейчас, кажется, с мальчиком почти все в порядке, но Жанна сама занимается с ним дома, не доверяя ни нянькам, ни детским учреждениям… Теперь вот оказалось, что у нее на руках еще и мать с альцгеймером! Так стоит ли, действительно, удивляться, что неприятности на эту Жанну так и сыплются? Может быть, все это: кофе, отказавшие тормоза, каблук, сломавшийся в метро, и даже выстрел! – действительно только цепь не связанных друг с другом неприятных событий? «Рядом с этой Жанной и впрямь заразишься невезением, – вдруг подумала Катя. – И тогда Сорокина права – стреляли как раз в меня из-за этого ее гнилого дела… Где-то я зацепила чего не надо! И ремонт тут же Тим до кучи затеял! И не нашел загодя квартиру, а придумал перевезти наше барахло к своим родителям… И теперь мне надо с ними как-то жить! Особенно с мамой Лидой!»

– Тем не менее давайте кое-что проясним, раз уж я приехала, – со вздохом сказала она.

– Кушать будем? – резким голосом, по-птичьи, снова вскрикнула женщина. – Я хочу кушать!

– Да, мамочка… Конечно, мамочка! – откликнулась Жанна и добавила: – Она только что поела, но, думаю, лучше я ее еще раз покормлю, а то мы и не поговорим… Вы ведь хотели у нее что-то о Жене спросить, я так понимаю?

– Да, – подтвердила Катя, отчего-то сглатывая комок в горле. Она точно хотела расспросить о погибшей. И постараться понять, не связано ли это со всем тем, что происходит сейчас. Не убили ли сначала одну сестру, а теперь взялись за другую? Или, скажем, так: кто-то хотел убить Женю, но не знал, что она погибла. А теперь перепутал ее с Жанной. – Да, – еще раз повторила Катя. – И поговорить, и посмотреть фото вашей сестры. Они ведь у вашей мамы… хранятся?

– Да, – кивнула Жанна. – Они здесь. Все наши альбомы: семейные, детские… я их не забирала. Здесь вообще все осталось, как было раньше… еще при папе. И… при Жене, – добавила она тихо. – Фотографии в нашей бывшей детской… А потом Женя там жила. Когда я замуж вышла и уехала… отсюда. Мамочка, ты потихоньку ешь! Нужно было, наверное, разогреть! – расстроенно сказала Жанна, глядя на мать, которая с озабоченным видом выскребала из кастрюльки остатки манной каши, видимо, сваренной еще вчера вечером. – Я сейчас пойду найду альбомы, а вы посидите с ней, хорошо? Я чайник поставлю… Последите, пожалуйста, чтобы она кипяток на себя… – Женщина быстро вышла из кухни, а Катя осталась приглядывать за той, из которой она собиралась вытащить как можно больше информации… Женщины, особенно одинокие и немолодые, так любят поговорить! Однако только не эта… нет, не эта!

Мать покойной Жени и живой Жанны увлеченно возила ложкой в блестящем ковшике, облизывала свое орудие и косилась на закипающий чайник, предвкушая еще и сладкий чай. Внезапно она в упор взглянула на Катю.

– Ты – не она? – спросила больная.

– Нет… – осторожно ответила Катя, боясь растревожить или расстроить мать Жанны. Чайник зашумел, засвистел, и Катя его выключила. Подумала, плеснула в чашку из заварника, стоявшего на столе, положила три ложки сахара и долила до половины, чтобы нельзя было неосторожно выплеснуть кипяток. Однако чашка все же показалась ей слишком небезопасной для женщины напротив, хотя та уже настойчиво протягивала за ней руку.

– Дай! – приказала она.

Женщина настырно и очень сильно потянула чашку к себе, но тут же отдернула пальцы – видимо, было слишком горячо.

– Да! – сказала она. – Да! Ты – не она!

– Жанна… – вполголоса осторожно позвала Катя. – Тут… ваша мама…

– Жанна… Жанна… Жанна… Нет! – снова по-птичьи просвистела мать неизвестно куда канувшей Жанны и вновь потянулась к чашке. – Женя! – Она еще раз осторожно ощупала чашку, а затем взяла ее и цепко обхватила длинными костлявыми пальцами. По ее лицу разлилось выражение блаженства от тепла. – Женя… не умерла! – сказала она. – Женя… здесь! Женя, Женя, Женя, Женя!..

– Жанна!.. – уже громче позвала Катя, не зная, что ей следует делать – попытаться отобрать у больной чашку с опасно горячим напитком или же просто быть наготове? Она не знала, как вести себя в подобной ситуации. Она никогда раньше не сталкивалась с подобными больными… Был бы тут Тим!

– Жанна там! – выкрикнула женщина и даже топнула ногой. – А Женя – здесь! Не надо, не надо, не надо!.. – быстро и тревожно залопотала она. – Не пускайте ее! Не впускайте! Закройте двери! Она… придет! – истерически взвизгнула больная. – Убьет! Убьет нас всех! – Она почти отшвырнула от себя чашку и закрыла лицо руками.

– Нет, нет, мамочка! – Неслышно появившаяся Жанна, несшая несколько пыльных пухлых альбомов, сунула их Кате, которая едва успела все подхватить. – Все хорошо, все хорошо! – Она обняла мать за плечи. – Вот чаек теплый… ты пей, пей!

Женщина послушно, словно малое дитя, снова обхватила чашку двумя руками и шумно потянула сладкий напиток.

– Она слышит, что говорят, а в мозгу это все как-то перемешивается… – виновато сказала Жанна. – И никогда не поймешь, что она действительно хочет… Кажется, вот сейчас она скажет что-то и я пойму… что-то главное! Главное, – повторила она тихо. – Только она этого никак не говорит… хотя я и жду. До сих пор жду. Понимаете? – спросила она Катю, и та неожиданно кивнула. Потому что и сама очень часто ждала вот таких моментов… Всегда ждала. На работе. В жизни. И даже больше в своей собственной жизни, а не на работе. Истины. Главного.


* * *

Главное. Она попросила записывать главное, раз уж он не мог связно рассказать о том, чего она от него хотела… и так, как она хотела! Странная женщина… Впрочем, все мы странные на свой лад – особенно он, который пообещать-то пообещал, но ничего не записывал, да и вспоминал совсем не то… Он чувствовал и знал: ЭТО им не пригодится, это не то, чего от него ждут! А он не может, не умеет иначе… Когда он хочет сделать иначе, у него ничего не получается. Потому что каждый умеет только свое. И интересно каждому свое. Ему – одно, это странной рыжей девушке, которая одновременно и арфа, и барабан – две вещи несовместимые, совсем! – другое. У каждого главное – это свое… личное, то, что внутри, что и делает каждого из нас НЕПОВТОРИМЫМ. Аккордом. Гармонией. Сгустком света. Паролем. Странной смесью арфы и барабана… Именно это главное – а не имена и фамилии людей, которых он зачастую совсем не запоминал… Зачем? Наоборот, большей частью он хотел их как можно быстрее ЗАБЫТЬ! Забыть вместе со всеми событиями, в которых эти люди и он сам вместе с ними участвовали. Один кусок из своей жизни он уж точно желал бы вычеркнуть. Как странный. Страшный. Нелепый. Нелогичный. НЕНУЖНЫЙ. А теперь вот оказалось, что он ДОЛЖЕН его помнить. Что ему надлежит вспоминать. Он ОБЯЗАН!

Наверное, он не избавлялся бы от этого всего так тщательно, не подчищал бы все… Он сохранил бы понадобившееся сегодня в каком-то дальнем закутке памяти, если б знал, что так будет. Когда начнет происходить что-то непонятное. Такое же непонятное, как и было раньше. Потому что оно уже БЫЛО! Хотя он и закрывал на это глаза. Но оно происходило! С ним. Оно было страшным… нет, это неправильное слово! То, что сейчас, куда страшнее! Потому что его, личное, то, что он посчитал ненужным и вычистил, убрал, выкинул, вышвырнул вон, никак нельзя было назвать страшным. Когда у тебя отнимают просто твое время и твои деньги – это совсем не так, когда собираются отнять жизнь! И потом, все, что случилось с ним, он мог спрогнозировать. Мог бы, если бы захотел. Он мог это предвидеть. Подвести логическую базу. Просто он не хотел. Закрывал глаза, прятал голову в песок… Он не желал видеть мир таким, каков тот был на самом деле. Ну и последнее звено цепи: он заплатил по счету. Как раз после этого можно было начинать забывать. Вышвыривать. Чистить. Изгонять из памяти. Быстро, быстро забывать! Какофонию звуков. Абракадабру. Несвязное. Немыслимое. Некрасивое. Грязное. Чужое. И можно было уходить, уходить не оглядываясь. От всего, чего он не желал помнить: от посторонней, навязанной ему воли, ограничений, скученности, насилия над собой, тоски… Из НЕНАСТОЯЩЕГО мира он возвратился в настоящий. Который теперь вдруг, внезапно, неожиданно, непредсказуемо стал сужаться до огороженной флажками территории загона! Почему? Отчего это началось опять?! Он уже ни за что не должен был платить! Тем более не должна была этого ОНА! И опять, будто он попал в какой-то замкнутый круг, словно двигался не вперед, как обычно, а по проклятой петле Мёбиуса, по которой как ни пойди – все одно, все повторяется: ноябрь, преддверие зимы и тоска… И чьи-то условия непонятной, опять начавшейся игры… Чужая, снова навязываемая воля. И он снова ничего не понимал – потому что, как и в тот раз, кто-то темный и страшный затаился там, где его не было видно, куда он не мог достать своими невероятно чуткими глазами, слухом, умом. И еще – то, что страшнее всего, – ожидание. Ожидание неотвратимого. Когда тебе своими руками нужно будет отдать все. Кажется, это и называется шантаж? Но и шантаж покажется радостью, когда он наконец УЗНАЕТ, чего от него хотят! Когда поймет, куда и как надо двигаться… чего ждут… что надо отдать… сделать… На что пойти, а на что не соглашаться! Ни за что не соглашаться – пусть лучше убьют! Как он был глуп тогда, в первый раз. Вот тогда ему уж точно нужно было торговаться! Выдвинуть и СВОИ условия! И не дать проглотить себя целиком! Раздробить на части, которые даже сейчас он еще не может толком собрать воедино. Он до сих пор слаб… Он не чувствует себя целым – таким, как до всего, что случилось. Не нужно было… Чего было не нужно? Влюбляться? Жениться на Жанне? Не нужно было позволять ей рожать? Ребенка, который, возможно, будет таким, как он сам… непонятным и непонятым. Человеком в футляре из условностей и ограничений… со способностями, которые никому не нужны! Зачем он не такой, как все?! Если бы он был другим, он бы не позволил вынуть из себя тот самый стержень, на котором все держалось! Не потерял бы самоуважение. Ощущение того, что он шел в нужном направлении. Что нашел свое… свою! Единственную! Что все делал правильно. А теперь то, страшное, повторяется! И если бы он только знал, что это снова случится, если бы только мог это предположить, разумеется, он запомнил бы всё и всех, нет, даже не так! Он записал бы, он бы все сохранил!

На самом деле он их помнил. Просто эти воспоминания были закрыты на тот внутренний замок, ключи от которого он сразу же выбросил. Потому что нельзя было больше открывать ТУ дверь. За которой лица, лица, лица… Мятые, чужие, некрасивые. Ждущие, равнодушные, хитрые, злобные, жадные, отрешенные, мучимые желаниями, голодом, несвободой… Высокомерные, тупые, со слепыми невидящими глазами, перебирающими жвачку ртами животных…

И сейчас оно просачивалось – то, что было крепко заперто на замок. Под дверью, оказывается, были щели. В которые было видно, что и он был ничуть не лучше. Он был таким же, как и они, и его лицо точно так же ничего не выражало… потому что там это было НИ К ЧЕМУ! Ему нечего было чувствовать, нечему радоваться, а ненавидеть попросту было нельзя, иначе ненависть перевесила бы все остальное, вытеснила бы все, что в нем еще оставалось! Перечеркнула бы все хорошее… вытеснила память о той, кого он любил, об их мальчике, тихо спящем между ними. Он хотел сохранить это все – и сохранил той ценой, которую от него потребовали. Огромной – так показалось сразу. Мизерной – как он решил потом. Сейчас он не мог сказать уже ничего… потому что оба решения оказались неверными. Кто-то перечеркнул оба листка, а потом разорвал их и положил перед ним чистый. Снова. Все снова!

И теперь над этим чистым листом его заставляют вспомнить кусок жизни с приостановленным временем… О нет, не так! Время – единственная неподвластная ему субстанция. Но если оно существует, значит, кто-то может им управлять! Кем-то оно было остановлено – время, которое ТАМ играло главную роль! В том месте, где он был заперт два года, время солировало. Оно вольно было вести себя как пожелает. Идти или стоять на месте. Тащиться или нестись галопом. Шаркать еле-еле, спотыкаться на каждом шагу и даже замирать. И он застывал в этом остановившемся насовсем времени, зависал, впечатанный во время, как букашка в янтарь. Оно и сейчас с ним, он помнит, что это такое – страшное ощущение висения посреди пространства: беспомощность, граничащая с бешенством.

Она, эта непонятная женщина, требует от него ВСЕ вспомнить. Но как объяснить ей, которая ходит только по прямой между двумя четко обозначенными пунктами А и В, и никак иначе, что память – это не клочок бумаги? Не вложенный меж страниц других бумаг блокнотный листок? Не билет. Не подтверждение, что ты был в кино! Но даже если кто-то там и был, на самом деле может статься и так, что в это время человек находился совсем в другом месте! Просто потому, что не смотрел на экран! Не видел. Не сопереживал. Не УЧАСТВОВАЛ. Не входил в ТУ воду… Как объяснить тем, кто не понимает, что он просто закрыл глаза и просидел так весь сеанс? Все два года… Он видел в это время только свое, собственное. Находился там, где хотел сам. А то, что видел и фиксировал случайно, он запер. Закрыл. Замкнул. Крепко-накрепко. И то, что сейчас непонятно как, тонкой зловонной струйкой тянется оттуда, словно запах разложения от трупа из соседней квартиры, он не желает выпускать наружу!

Он этого не хочет!

Он попросту не может дать того, чего они все так хотят!


* * *

– Я хочу только одного, – сказала женщина по имени Катя, занимающаяся непонятным делом. Ловящая тех, кого невозможно поймать, и решающая задачи, заведомо не имеющие решений. – Я хочу понять, действительно ли это может быть совпадением: кофе, машина, метро и самое последнее. Сейчас же я прихожу к неутешительному выводу: вы рассказали не все и сознательно от меня что-то скрываете.

– Я ничего не скрываю! – с вызовом бросила Жанна той, которая швыряла в нее словами, будто камнями. – Мне скрывать нечего!

– Давайте лучше фотографии посмотрим, – примирительно произнесла красотка полицейская, понявшая, видимо, что грубым напором ничего не добьется. – А вы мне расскажете, кто есть кто… Это ведь Женя, да?

– Это как раз я, – буркнула Жанна.

– Но вы же похожи просто…

Наверное, полицейская хотела сказать «как две капли воды», но все же удержалась от банальности. На самом деле даже две капли воды абсолютно не схожи – если заглянуть внутрь каждой. В любой капле – свой набор обитателей. Амебы, инфузории, вирусы, простейшие… споры и семена. Пыльца и грязь. Тяжелые металлы и пестициды. Амбиции и желания. Надежды и мечты. Темное и светлое. Любовь и ненависть…

– Извините, а как родители вас в детстве различали? – не удержалась гостья.

– Если честно, я не знаю, – несколько удивилась Жанна. – Никогда об этом не задумывалась. Но… мы частенько пытались ввести их в заблуждение! – Она улыбнулась. Улыбка была ее защитой, и, кажется, здесь она также сработала. – С папой такое проходило на ура, а вот с мамой было сложнее. – Жанна покосилась на закрытую дверь, за которой, насытившись молочной кашей, теперь спала больная. – Проще всего было в школе. Женьке легко давались гуманитарные, а мне всегда были ближе математика и физика. Ну… мы и менялись, когда надо было отвечать! Потому что никто не знал, кто сидит справа, а кто слева! Обычно нас только по сумкам и отличали: Женька предпочитала рюкзак, а у меня была такая… модная, одним словом. И я любила штаны, а Женька – платья и сарафаны. Такие, знаете… смешные. С рюшечками. Переоделись, обменялись сумками – и готово дело! Большинство людей очень просто обмануть. Стоит чуть сменить имидж – и… фокус-покус!

– У моего друга тоже девчонки-близнецы, – сказала незваная гостья Катя. Правда это или нет, Жанне было, собственно, все равно. Скорее всего, мадам полицейская просто старалась перевести разговор в доверительное русло, и Жанна сделала соответствующее лицо – не жалко. – Так у одной волосы на голове в одну сторону закручиваются, а у другой – в другую. И они их, по-моему, только так и различают.

– Ну а нас совсем не различали, – еще шире улыбнулась Жанна, хотя она уже устала от всего: и от обязательных улыбок, и от ни к чему не ведущего разговора, и от запущенной родительской квартиры, где было ничуть не лучше, чем дома, за постоянно задернутыми шторами; и от вида мамы – болезненно-худой, с обгрызенными до мяса ногтями, с лицом чужим и странным, старым лицом, где брови и ресницы совсем истончились и потеряли цвет, зато на подбородке теперь торчала неопрятная щетина и свисали тусклыми, сальными прядями некогда темные, как у нее самой, волосы… Мамы, которая теперь не только не может понять, кто перед ней – Жанна или Женя, но и не знает, кто она сама. Во всяком случае, она – не та красивая женщина на фото, держащая за руки двух совершенно одинаковых девочек… Нет, снова не так! Двух совершенно НЕОДИНАКОВЫХ девочек! Но рассказывать об этом какой-то там просто устроенной одноклеточной полицейской Кате?..

Нет, Жанне никак не объяснить то, чего эта ограниченная особа наверняка не поймет! Да и не хочется. А хотелось ей, и очень, совсем другого: чтобы эта Катя побыстрее выяснила и высмотрела чего ей нужно, сделала свои нехитрые выводы и ушла, а она осталась. И она села бы у кровати, и смотрела бы на спящую маму, и, возможно, еще раз разглядела бы в ней ту, совсем прежнюю… и ей стало бы легче. И тогда уже, когда растаяла бы грязная льдинка за грудиной, она бы привела все в порядок: пропылесосила, и сменила бы постель, и полы бы вымыла, и собрала бы из материнского, что нуждалось в стирке. Она бы делала это, и ей бы становилось все легче и легче. И… мама бы еще поспала… И она принесла бы от соседей кошку, и тихо положила бы ту: смирную, серую, пушистую, ей под бок. И кошка бы сразу заурчала… и мама бы проснулась и заговорила тем, прежним голосом: низким, мягким, теплым… и взяла бы ее за руку, и…

Да, ничего нельзя вернуть, ничего! Потому что потом эта кошка спрыгнула бы с кровати и все бы закончилось. Потому что, как бы она ни хотела обратного, так случалось всегда. И она сразу соберется и уедет, вызвонив сиделку, а кошка сядет у двери и будет тоскливо мяукать, требуя, чтобы ее вернули назад. Потому что даже кошке ЭТО было невыносимо: мгновенное превращение одного в другое. Возвращение в безумие. Жанна, Жанна, Жанна! Пронзительный, бессмысленный птичий крик. Нет, птицы знают, о чем кричат! Просто мы не понимаем… Может быть, и она не понимает, а мама хочет ей что-то сказать? Что-то очень важное! Просто она слова забыла… те, что нужны сегодня, сейчас! Может быть, мама говорит эти слова, когда она уходит? Сиделке это все равно – она и сама все время спит, а если не спит, то смотрит телевизор или в окно, или вяжет бесконечные носки – сиделки всегда что-то вяжут! А она сама, чем она лучше сиделки? Придя сюда, она и не думает общаться с мамой – она просто тупо приводит все в порядок, чтобы побыстрее уехать! Потому что у нее теперь другой дом. Там, где Илья и Тошка. Она любит маму… да, любит! Но как ей об этом сказать ТЕПЕРЬ?! Илья тоже любит сына… – Жанна незаметно усмехнулась, а потом прикусила губу. Любит – но как-то слишком по-своему… Ведет с малышом, которому еще только пять, заумные беседы, часами показывает на большом экране Модильяни или Сезанна, объясняя про цветовые акценты и заполнение живописного пространства, не подумав попросту накормить или уложить спать! Впрочем, Тошка обычно тихо-мирно и без скандалов засыпает у Ильи под боком. Тот утверждает, что они просто общаются без слов. Нет, неправда, с Тошкой они как раз постоянно беседуют, а вот с ней он зачастую действительно общается без слов… почти всегда без слов. Но… она счастлива? Да, счастлива! Объяснить, что ли, все сейчас этой настырной? Нет, она не поймет. И никто не поймет, пожалуй… Но они ВСЕ счастливы… несмотря ни на что! И он. И она. И ребенок их тоже счастлив! И все было хорошо, пока… пока не случилось ЭТО. И Илья сделал глупость: пошел к дяде. А ведь он им и не родня, если вдуматься! В них почти нет общей крови… какие-то жалкие крохи! А что, для того чтобы любить или понимать, обязательно нужна эта самая общая кровь? Чтобы чувствовать себя с кем-то одним целым? Они, Жанна и Женя, были совершенно как одно, если верить науке генетике. У них был одинаковый набор генов – и что? Это делало их похожими? Если брать в расчет наружную оболочку – да, но что такое оболочка? Костюм, который можно снять, если на то пошло! А вот родные они именно с Ильей! Он это понимает, и она, и Тошка… а других им не надо! Чужих! Которые считают себя родными, а судят по-своему и видят по-своему… Да ничего они не видят! И не нужно давать советы и рассматривать их жизнь под микроскопом!

– Простите, Жанна, а кто ездил опознавать… останки?

– Мама, – неохотно сказала дочь той, что, по-детски наевшись каши, тихо спала в соседней комнате.

Видела ли она сны? Говорили ли ей что-нибудь эти сны, были ли они более связными, чем та жизнь, которую она, та, что родила их, Жанну и Женю, таких похожих и таких разных, вела теперь?!

– Мама, – повторила Жанна. – Именно после этого… она стала заговариваться, забывать слова, а потом и вовсе все забывать, пока… пока…


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю