Текст книги "На чаше весов (СИ)"

Автор книги: Наталья Кочетова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 15

Восемь лет назад.

Я не вижу Вадима долгих три недели.

Он не звонит и не приходит. На мои звонки отвечает редко и ссылается на то, что очень занят на работе.

Я скучаю. Я едва не вою. Я чуть ли не лезу на стену от тоски.

Я не звоню и не тревожу его, просто жду. Послушно жду.

Но через три недели все же не выдерживаю. Иду к зданию ОВД и сижу на скамейке, ожидая. Я хочу увидеть его хоть одним глазком. Мне не хватает его, он нужен мне как воздух. Я сижу больше двух часов, пока наконец не вижу его. Он выходит из здания и не спеша идет к своей машине. Я подкрадываюсь сзади и бросаюсь к нему на шею. Я улыбаюсь, довольная собой и своим сюрпризом, но Вадим поворачивается и недовольно смотрит на меня. Говорит, что торопится, что ему некогда, и мне не стоит приходить сюда и поджидать его. Он говорит, что я не должна звонить ему на работу и отвлекать.

Вадим сухо прощается со мной, и сев в машину, уезжает. Я стою, словно облитая грязью с ног до головы и чуть не плачу. Хотя нет. Я плачу. Плачу всю дорогу домой. А дома уже рыдаю в голос.

Я не понимаю, что произошло. Что я сделала не так в тот последний вечер. Я вела себя глупо? Слишком развязно? Чем я оттолкнула его? Что я сделала? Что?

Почему он так изменился? Почему он больше не хочет видеть меня? В чем я виновата?

В глубине души я уже знаю все ответы на свои вопросы. Я догадываюсь обо всем уже очень давно. Но признавать очевидное отказываюсь. Мой Вадим не такой. Мой Вадим идеальный. Мой Вадим – моя любовь. Он добрый, понимающий и справедливый. Он не способен использовать кого-то ради своей выгоды. Он был со мной, потому что что-то чувствовал ко мне. Да, я никогда не могла прочитать эти чувства, но это только потому что он очень закрытый и малоэмоциональный. Только и всего. Только поэтому.

Я плачу, и убеждаю себя еще неделю. Неделя страданий, недоумения, обиды и тоски. Неделя боли, и я уже не знаю во что я верю. Я не верю уже ни во что. Я впадаю в уныние и перестаю бороться со своими собственными мыслями. Мне уже почти безразлично, где правда. Я не вижу Вадима, я погибаю без него, а причины не имеют значения.

Кажется, я уже теряю смысл существования, но через несколько дней, одним весенним вечером Вадим появляется на пороге моей квартиры.

Я не бросаюсь к нему в объятия, не плачу, не целую, не визжу от радости. Я просто стою и смотрю на родное любимое лицо. На любимый черный свитер, обтягивающий мои любимые сильные плечи. На губы, которые так любила целовать. Я слышу, как эти губы снова просят о помощи. Он говорит, что на этот раз мы хорошо заработаем. Мы соберем денег и уедем из этой дыры. Вместе. У нас будет другая жизнь.

Он говорит: «Мне нужна твоя помощь, Агата» и мне кажется, что он всаживает кинжал в мое тело. Много-много раз. Хладнокровно. Равнодушно. Твердой рукой наносит много-много ударов. Эти удары больнее, чем все, что я испытывала до этого. Но я не плачу, не падаю замертво, не умираю.

Я беру его за руку и веду в свою комнату. Я говорю, что помогу ему, но у меня есть условие. Он знает, чего я хочу. Если это и должно произойти, то только с ним. Я люблю его. Я все еще люблю его и буду любить всегда. Я никогда и никого больше не смогу так полюбить. Ни смотря ни на что.

Этой ночью он остается со мной. Он больше не останавливает меня, не говорит, что слишком рано. Он целует меня нежно, умело, его руки раздевают меня, изучают мое тело. Мои руки делают то же самое с ним. Без стыда и стеснения. Я отключаю все. Все свои сомнения. Всю свою боль. Я отдаю себя всю без остатка.

Все происходит именно так, как я себе и представляла. Это подобно волшебству – быть одним целым с человеком, которого ты так отчаянно любишь. Это невероятно.

Я запрещаю себе думать о том, как это могло бы быть, будь в моей груди не разбитые осколки и живое сердце. Я запрещаю себе. Я наслаждаюсь тем, что имею, ведь очень скоро я не буду иметь даже этого.

Я жду, пока Вадим засыпает и тихо выскальзываю из постели. Собираю в рюкзак пару комплектов белья, свитер и джинсы. Достаю из-под комода деньги, что дал мне Вадим, сгребаю со стола все свои лекарства и запихиваю все это в рюкзак. Я пишу маме короткую записку о том, что уезжаю к крестной. Очень надолго. Так надо. Я пишу о том, что я очень ее люблю. Я прошу ее беречь себя и уйти со второй работы, ведь больше ей не придется вкалывать ради меня. Я освобождаю ее от этого.

Я не вру маме, я действительно намерена уехать к крестной. Но жить у нее я не собираюсь. Я хочу лишь попросить о помощи ее мужа, который обладает нужными связями. Мне нужны новые документы, ведь с судимостью меня никто не возьмет на нормальную работу. Я очень надеюсь, что у него окажутся знакомые, которые смогут сделать все как надо. Но даже если и нет, даже если мне придется работать уборщицей или кем-то типа того, я лучше буду делать это на другом конце света. Не здесь. Сюда я точно не вернусь.

Вкладываю письмо в конверт и оставляю в шкафчике на кухне, так, чтобы найти его могла лишь мама. Возвращаюсь в спальню, беру рюкзак и уже на пороге разрешаю себе бросить последний взгляд на Вадима.

Он крепко спит, лежа на животе. Его левая рука покоится на той стороне кровати, где совсем недавно лежала я. Он обнимал меня этой рукой так, будто хотел, чтобы я была ближе к нему. Он так обнимал меня, будто действительно хотел, чтобы я была рядом.

Сглатываю болезненный ком и вытираю струящиеся по щекам слезы.

Со временем я все пойму. Я признаюсь себе в том, что он просто использовал меня, умело играя на моих чувствах. Жестоко. Бездушно.

Со временем я научусь его ненавидеть.

Но сейчас я все еще люблю его. Люблю так сильно, что готова закрыть глаза на все: на боль, на обиду, на свой собственный приближающийся конец. Сейчас я хочу остаться, забраться обратно в постель, в его объятья. Позволить ему и дальше манипулировать мной, позволить себе и дальше глупо обманываться. Прожить оставшийся кусочек жизни рядом с любимым.

Меня останавливает лишь понимание, что врать себе и дальше я больше не смогу. Этот маленький кусочек жизни я не смогу прожить счастливо. Эта любовь слишком дорого мне обходиться. Она – как гнойная кровоточащая рана: если ее не прижечь сейчас, резко и больно, совсем скоро меня будет ожидать смерть в муках и сожалениях.

Я закрываю глаза. Зажмуриваюсь крепко-крепко. Боль в моей груди достигает таких объемов, что кажется, могла бы затопить весь город.

Прижимаю руку к груди, туда, где неровно стучит сердце, и, больше не глядя на Вадима, резко разворачиваюсь и ухожу из своего дома.

Я уезжаю. Я сбегаю.

Не знаю точно, от кого я бегу. От Вадима ли, или от себя. Но я совершенно точно уверенна что бегу я от смерти к жизни.

Глава 16

По дороге в исследовательский институт, где раньше работал Матвеев, я пытаюсь завязать диалог и выяснить планы Вадима, но тот выглядит недовольным и отвечает неохотно, будто меня это не касается.

Я не спрашиваю, что вызвало его недовольство, и не строю домыслов в своей голове. Только скрещиваю руки на груди и отворачиваюсь. Мне начинает надоедать его вечное раздражение в мою сторону. Будто это я без приглашения ворвалась в его жизнь и теперь всячески мешаю ему, путаюсь под ногами и приношу одни неприятности. Снова начинаю жалеть о том, что вызвалась помогать, и снова злюсь на себя за проклятый интерес, подталкивающий меня к поиску ответов на загадку о Калидусе.

Подъехав к красивому высокому зданию, сплошь из стекла и хрома, поднимаемся на десятый этаж и попадаем в НИИ Бактериологии.

В коридоре нас уже ждет молодой кудрявый парень в очках – помощник Матвеева. Он суетливо бегает глазами от меня к Вадиму и заметно нервничает при разговоре. Я отчетливо чувствую его волнение, но мне сложно сказать, волнуется он от того, что ему есть, что скрывать, или это простое волнение от общения с представителями власти.

За двадцать минут разговора, мы не выясняем ничего нового. Я не чувствую в парне ничего такого, что могло бы вызвать подозрения. Его эмоциональный фон остается нервно напряженным, пока у Вадима вдруг не звонит телефон и он, извинившись, не отходит в сторону. Только тогда парень заметно расслабляется. Он садится на скамью, поправляет очки и прячет руки в карманы халата. Я сажусь рядом. До этого момента я просто молча стояла и слушала, но сейчас, решаю проявить инициативу.

– Послушайте, Марк. Этот препарат… ven1, вы сказали, что это иммунный препарат для лечения нейроинфекций… Это ведь инфекции, поражающие мозг?.. – Начинаю я, внимательно наблюдая за парнем. Он смотрит на меня сквозь толстые стекла очков и медленно кивает. Напрягается. – Вам не кажется это подозрительным? – Я стараюсь выглядеть непринужденно, мне необходимо расположить парня к себе, но это дается мне нелегко. Он снова начинает нервничать, что, конечно, передается и мне, вызывая противную дрожь внутри.

– Я… э-э… я не знаю. Я ведь просто младший научный сотрудник. Я – никто. Не мне делать какие-либо выводы. Даниил Григорьевич создал множество препаратов. Он многим людям жизни спас. – Затараторил молодой человек. – То, в чем его подозревают… это ужасно.

Я согласно киваю, разглядывая лицо парня. К его беспокойству стремительно просачивается чувство сожаления с некоторой примесью злости, направленной скорее на обстоятельства, чем на какого-то человека. И что-то еще, совсем тонкое, почти неразличимое в ворохе чувств. Что-то очень похожее на сомнение. И что-то очень похожее на осуждение.

– И все же, вам кажется это подозрительным… – Произношу я твердо, глядя парню в глаза. Боковым зрением вижу, что к нам приближается Вадим и быстро добавляю. – Вас ни в чем не обвиняют. Вы не несете ответственности за действия других людей. Просто скажите ваше мнение. Я прошу просто мнение. – Мой голос на последнем слове звучит уже шепотом, я просительно заглядываю парню в глаза, но он не отвечает, лишь медленно качает головой влево вправо. Я напрягаюсь, стараясь прочувствовать как можно подробнее чувства парня, так сильно, что слышу гул в голове, но благодаря этому, понимаю, что его ответ мне уже не нужен. Его все сильнее возрастающее сомнение, страх и сожаление отвечают красноречивее любых слов. Чувства вины не наблюдаю, делаю вывод, что, если парень и подозревает в чем-то своего наставника, сам он, скорее всего, не причастен.

Попрощавшись с парнем, рассказываю Вадиму о том, что парень, я почти уверена, ни в чем не прикрывает коллегу и вообще мало, о чем осведомлен, но о последнем разговоре и своих выводах не сообщаю: мнение молодого человека к делу не подошьешь, но для меня его видение ситуации – как первый пазл в разрозненной картинке, которую я пытаюсь собрать в своей голове.

В НИИ мы проводим еще полтора часа. За это время успеваем поговорить еще с двумя коллегами Матвеева. Первый оказывается совершенно бесполезным, ни о работе, ни о личной жизни подозреваемого ему ничего не известно, из эмоций, что он выдает, я могу вычленить лишь раздражение, легкую зависть, и абсолютное равнодушие к проблемам своего бывшего коллеги.

Зато второй – Петр Ветлицкий – оказывается близким приятелем Матвеева, на сколько он мог бы быть близким, учитывая то, что у Матвеева не было времени ни на друзей, ни на семью, ни на личную жизнь.

Ветлицкий рассказывает нам что Матвеев практически жил на работе. Наука была его жизнью, страстью, целью. Больше его ничего не интересовало и не отвлекало от главного. Его родителей давно не было в живых, женат он никогда не был, хотя, на сколько знал Ветлицкий, у Матвеева все же была дочь, но кто она и где живет, он не знал.

Вадиму факт наличия у Матвеева дочери был неизвестен, поэтому, закончив разговор с Ветлицким, и решив, что сегодняшняя работа проделана не зря, мы отправляемся домой. По дороге он делает пару звонков, сообщает кому-то выясненные нами факты и дает распоряжения искать дочку Матвеева и ее мать.

Я сижу на пассажирском сидении, прислонившись лбом к стеклу и глядя в стремительно темнеющий город. Пока мы были в НИИ, я чувствовала себя еще более-менее сносно, но теперь становится с каждой секундой все хуже. Моя голова болит так сильно, будто ее распиливают пополам. Я закрываю глаза и с силой сжимаю веки: смотреть на мерцающие огни больно. К горлу подкатывает тошнота. Чертова мигрень.

–

Останови. – Хриплю я, прижимаю руку ко рту.

Вадим бросает на меня взгляд и, проехав еще несколько метров, останавливается. Я буквально вываливаюсь из машины, оказываясь на земле, прислоняюсь спиной к боковой двери и жадно хватаю ртом воздух, борясь с тошнотой.

С боку появляется Вадим, протягивает мне бутылку воды и становится рядом, разглядывая обеспокоенным взглядом.

– Глаза красные. – Сообщает мне тихим голосом. – Мигрень?

Я киваю, принимаю из его рук бутылку воды и делаю несколько маленьких глотков.

– Дай мне немного времени. – Говорю я.

Вадим кивает, обходит меня, и становится рядом, копируя мою позу, опирается спиной о машину и скрещивает ноги.

Мы стоим так и молчим, пока небо не темнеет окончательно, и моя тошнота не начинает отступать. Головная боль не проходит, в затылке продолжает гудеть, будто по нему приложились дубинкой. Но это время не вылечит, пока не выпью обезболивающее, само не пройдет.

– Ладно, я думаю, можем ехать. – Говорю, поворачиваясь к Вадиму, но тот не двигается, продолжает смотреть вдаль.

– Завтра я отвезу тебя к одному человеку. – Отзывается он через минуту и наконец поворачивается ко мне. – Он должен помочь с этим. – Кивает подбородком в мою сторону.

Непонимающе хмурюсь, поднимаю на Вадима вопросительный взгляд. Он смотрит на меня слегка склонив голову в бок, его лицо выглядит спокойным, но на каком-то интуитивном уровне я улавливаю признаки беспокойства и сожаления, которые выдает залегшая между бровей поперечная складка.

– Какая забота. – Отзываюсь неожиданно резко. Так, будто начинаю злиться. К и без того мерзкому состоянию начинает примешиваться еще и колючая обида. Своими собственными руками обрекая меня на такое состояние, он пытается сгладить свою вину заботой? Это не только подло, но и лицемерно.

– Я просто хочу, чтобы тебе было лучше. – Тут же реагирует на мой выпад Вадим. Он видит мою злость, и его лицо теряет былое выражение, взгляд становится привычно холодным и надменным.

– Так ты отпусти меня. Мне тут же станет лучше. – Язвительно протягиваю, подавшись вперед, к его лицу.

– Агата. – Будто предупреждая, протягивает мое имя Вадим.

Знаю, когда он так произносит мое имя, битва заведомо проиграна, пора складывать оружие. Но в моем затылке гудит напряжение. Тело, от неожиданно нахлынувшей злости, вибрирует, будто просится в бой. Я сжимаю кулаки так сильно, что немеют пальцы. Подаюсь еще ближе и, будто сверлом, впиваюсь взглядом в его глаза.

– Не надо делать вид, что тебя заботит мое состояние. Не волнуйся, раньше времени не умру, полгода протяну точно. Успеем раскрыть не только это дело, а и много других. Все, как ты любишь. Только, пожалуйста, не надо делать вид, что тебе не все равно. Не надо этого. Меня это бесит. – Выплевываю слова, будто дракон – огненные шары.

Не знаю, с чего я так завелась. Почему вдруг вспомнились все прошлые обиды. Почему я вдруг стою посреди улицы и ору на него. Почему вдруг решаю вывалить на него все накопившееся.

Однако, я лукавлю, его забота, наигранная она или настоящая, меня не бесит.

Меня это путает. И пугает. Благодарность в его глазах, сожаление, беспокойство обо мне. Он не должен этого испытывать. Я не должна хотеть, чтобы он это испытывал. Эти чувства, они будто оправдывают его жестокость. Я сама, внутри себя, нехотя, оправдываю его. Эти чувства делают его… вроде как больше человеком. Но он таковым не является. И я не должна об этом забывать.

Вадим молча слушает мою тираду, глядя на меня сверху вниз и только гуляющие на скулах желваки выдают его напряжение.

– Я не стану привлекать тебя к другим делам. И я не собирался тебя шантажировать. У меня не было этого в планах. Я просто предложил тебе работу. Но ты отказалась. Ты не оставила мне выбора. На кону слишком много жизней. – Через время отвечает Вадим, отвернувшись, и снова глядя куда-то вдаль.

Я хочу рассмеяться над его словами, но из горла вырывается лишь горький всхлип. Вся моя злость сдувается. Внезапно чувствую себя очень маленькой и слабой. Ничтожной. Крошечной. На кону слишком много жизней. Что моя жизнь против жизней целого человечества?..

Да, это моя жизнь, я ею дорожу, я не могу быть объективна в оценке, но даже я понимаю: в спасении целой популяции не обойтись без маленьких потерь. Лес рубят – щепки летят.

– Ты мог просто попросить о помощи. – Тихо, растеряв весь свой запал, произношу я, глядя на профиль Вадима. – Если бы ты сразу рассказал, в чем проблема…

Внезапный поворот головы и взгляд, которым меня одаривает Вадим заставляет меня резко замолчать.

– Нет, Агата. Ты не стала бы мне помогать. – Быстро бросает Вадим, через плечо, обходя меня, и садится в машину.

Слышу, как заводится двигатель, но я стою, не двигаясь, будто припечатанная к месту. Мой мозг лихорадочно анализирует все подряд: позу, выражение лица, взгляд, которые я мельком успела запечатлеть секунду назад.

При всем его хладнокровии, уверенности, показной расслабленности, и буквально выдавленной из себя насмешки, было в нем что-то человеческое. Что-то настоящее. Только мне никак не понять, откуда бы за серыми холодными радужками взяться горечи и почти неразличимому чувству вины.

Глава 17

Просыпаюсь от того, что кто-то зовет меня не слишком дружественным тоном. Разлепляю глаза и вижу, что надо мной возвышается Вадим, уже одетый в костюм, и с чашкой кофе в руке.

– Ты спишь, как убитая. – Недовольно говорит он, и, убедившись, что ему наконец удалось меня разбудить, разворачивается. – Вставай, собирайся. Через пол часа выезжаем.

– Куда? – Хриплым после сна голосом спрашиваю я, натягивая одеяло повыше, хотя он уже ушел, и если и мог что-то увидеть, то уже увидел. У меня здесь нет ни пижамы, ни даже футболки, а попросить у Вадима что-нибудь я почему-то не решилась, поэтому сплю топлес.

– По делу. – Из кухни кричит Вадим.

Закатываю глаза. Ну конечно, кто я такая, чтобы разъяснять мне подробности. «По делу» и все, остальное узнаю, когда придет время. Нехотя выбираюсь из постели, чищу зубы, принимаю душ. Завтракаю и пью лекарства, но в отведенные полчаса, понятное дело, не укладываюсь, за что получаю хмурый взгляд и нелестное замечание о женской нерасторопности.

По пути я все же пытаюсь выяснить куда и зачем мы едем ранним утром в воскресенье, но Вадим, отделавшись лишь скупым «Увидишь», молчит всю оставшуюся дорогу.

Скоро мы останавливаемся около уже известного мне стеклянно-хромированного здания.

– Мы снова будем допрашивать знакомых Матвеева? – Спрашиваю я, нахмурившись, но Вадим уже выходит из машины и обойдя, открывает мою дверь.

– Нет. – Только и отвечает он, даже не глядя в мою сторону.

Вздыхаю и следую за ним. На этот раз мы поднимаемся на шестнадцатый этаж. Здесь царят такая суматоха и беготня, что мне приходится буквально вжаться спиной в стену коридора, пока Вадим, лавируя между суматошно бегающими людьми в белых халатах, заглядывает во все подряд кабинеты. Открыв очередную дверь, он наталкивается на молодого мужчину, здоровается с ним и, обернувшись в мою сторону, подзывает меня рукой.

– Черт, я забыл, что мы договаривались о встрече. – Слышу, как сокрушается мужчина, когда подхожу ближе. – Вадим, простите, но сейчас не лучшее время. У нас тут аврал.

– Что-то случилось? – Нахмурившись, спрашивает Вадим, внимательно глядя на мужчину.

– Да, случилось. – Тут же отвечает тот, поджимает губы, и чуть ли не с отчаяньем выдает. – У выздоровевших пациентов с Калидусом появились новые симптомы, за два последних для у нас уже восемь сообщений.

Я выпучиваю глаза и подбираюсь к мужчинам ближе, чтобы слышать лучше.

– Что? Какие симптомы? – Напрягается Вадим.

– Корковая глухота, слуховые галюцинации, нарушение памяти. Все это указывает на поражение коры височной доли. Но мы еще исследуем этот вопрос. Шесть пациентов уже у нас, мы обследуем их, двоих – везут. Но вы же понимаете, этими восемью случаями дело не кончится. – Мужчина удрученно качает головой, и, бросив на меня мимолетный взгляд, добавляет. – Мы еще не сообщили об этом в СМИ. Эти новые факты вызовут жуткий резонанс, понимаете?

– Почему ГСУ не в курсе?

– Не знаю. Думаю, вашему начальнику уже сообщили. Я не знаю, правда. – Повторяет мужчина. – Я думаю, нам стоит перенести встречу.

– Нет. Я так не думаю. – Твердо перебивает его Вадим, и добавляет, почти незаметно наклоняясь к мужчине и глядя на него пристальным настойчивым взглядом. – Мы с вами договорились.

Перевожу шокированный взгляд на Вадима. И что же у нас за дело такое к нему, что не может подождать? Разве оно может быть важнее того, что происходит? Но Вадиму, кажется, наплевать, он как лошадь в шорах, видит только один путь, только тот, который запланировал он, и до проблем других людей ему нет дела.

В его голосе и жестах мне видится едва заметная угроза, и мужчина, очевидно, улавливает невербальный посыл. Он трет подбородок, раздосадовано морщится, смотрит на наручные часы и наконец, сдавшись, хмуро бросает:

– Ладно. Я уделю вам время. Но не более пяти минут, учтите.

Он входит обратно в кабинет, мы входим следом. Это очень странный кабинет: стены, пол, потолок, мебель и даже компьютер, все до рези в глазах белоснежное. Мужчину – хозяина кабинета, одетого в белый халат, в этом кабинете можно запросто потерять.

– Проходите, рассказывайте. – Говорит мужчина, опираясь о столешницу, скрещивая руки на груди. Он выглядит напряженным и рассерженным из-за того, что мы отрываем его от важного дела, и смотрит почему-то на меня.

Я непонимающе хлопаю ресницами и молчу. Я знать не знаю, зачем мы здесь.

– Агата, это Тимур Миттер. Один из лучших нейробиологов страны. Тимур, это Агата, я рассказывал вам о ней. Ей нужна помощь. – Представляет нас друг другу Вадим, на что мужчина лишь кивает, я же, забыв о приличиях, широко открываю рот от удивления.

– Что? – Только и получается выдавить из себя. Выходит этот мужчина – тот самый человек, который должен был помочь мне. Но, черт возьми, сейчас? От растерянности я забываю все слова. – Вадим… разве… Сейчас не время… Боже… ты же слышал, ситуация…

– Ничего страшного, Агата. – Перебивает мой жалкий лепет мужчина. – Мы ведь действительно договаривались заранее, так что не будем терять время. Расскажите, в чем ваша проблема.

Смотрю на мужчину, снова на Вадима. Наконец захлопываю рот.

– У меня нет проблем. – Выдаю на выдохе, вперившись взглядом в лицо Вадима. Тот недовольно цокает языком и достает телефон из кармана.

– Я должен позвонить. Я оставлю вас. Агата, ты можешь рассказать Тимуру обо всем, что тебя беспокоит. Ему можно доверять. Я уверен, он сможет тебе помочь.

Вадим выходит из комнаты, а я продолжаю смотреть на закрывшуюся за ним дверь. Да что это за бред? Что я должна рассказывать этому человеку? Какие, к черту, проблемы?

И что мои проблемы по сравнению с тем, что твориться в стране?

– Агата? – Мужчина заставляет меня повернуться к себе. Он смотрит на меня вопросительно приподняв бровь и снова бросает взгляд на часы. – Я вас внимательно слушаю.

– Эм… – Отзываюсь я, тру ладони между собой и пожимаю плечами. – Я даже не знаю, что, вы хотите от меня услышать.

Мужчина вздыхает и снисходительно качает головой.

– Вадим говорил, что вы обладаете мощной эмпатией, но при этом погружение в чужие эмоции причиняет вам физическую боль. Это так?

– Да. – Протягиваю неуверенно и почему-то напрягаюсь. Те несколько человек, которым я осмелилась рассказать о своих способностях, реагировали по-разному, но никто не воспринимал их вот таким образом, будто это что-то само собой разумеющееся, простое и понятное.

– Испытывая чужие эмоции, вы осознаете, что они чужие? Можете отделить себя от других людей? – Спрашивает мужчина, поправив очки в тонкой прямоугольной оправе.

– Обычно либо нет, либо очень плохо. Вообще, зависит от интенсивности эмоции. Если эмоция слишком сильная, я в ней теряюсь. – Осторожно рассказываю я, поглядывая на мужчину с недоверием. Он с умным видом слушает меня и понимающе кивает, но я не могу избавиться от ощущения, что он вот-вот рассмеется надо мной.

Однако мужчина не смеется. Он снова кивает, пару секунд о чем-то размышляет, затем отталкивается от стола, снова бросает взгляд на часы.

– Хорошо, я понял. Гиперактивная эмпатия с эмоциональным заражением. – Выдает диагноз мужчина и подойдя ко мне, прикасается рукой к спине, намекая, что мне пора на выход.

Я быстро моргаю, отстраняюсь от его руки, на что он слегка склоняет голову вправо, и бросает на мое лицо заинтересованный взгляд. Хмыкает, убирает руку от моей спины и указывает ею на дверь.

– Нужно сделать несколько обследований. Давайте встретимся хотя бы через пару дней, хорошо? – Говорит мужчина, открывая передо мной дверь. Я заторможено киваю и выхожу. – Позвоните мне, договоримся. – Бросает мне мужчина напоследок, быстрыми шагами удаляясь по коридору.

Я смотрю ему вслед и не знаю, как реагировать.

Кажется, только что мой привычный мир немного пошатнулся. «Гиперактивная эмпатия с эмоциональным заражением» – не похоже на дар, коим называл мои способности Вадим, и не похоже на проклятие, коим называла их я сама. Больше смахивает на психическое заболевание.

Даже не знаю, радоваться этому или огорчаться. Заболевания можно лечить. Неужели и меня можно вылечить???

Расфокусированным взглядом оглядываю коридор, где продолжают туда-сюда сновать люди, и шагаю к выходу. Я так ошарашена и растеряна, что не сразу замечаю вырастающего на пути Вадима.

– Уже закончили? Что он сказал? – Спрашивает Вадим, пристраиваясь рядом. Мы входим в лифт. Он бьет кулаком по кнопке первого этажа и поднимает на меня ожидающий взгляд.

– Сказал, что я больна. – Пожимаю плечами, продолжая размышлять над новым «диагнозом».

– В смысле больна? Что ты имеешь в виду? – Хмурится Вадим. На что я неопределенно взмахиваю рукой.

– Не знаю. Ничего не знаю. Мы должны встретиться через пару дней. Для обследований.

Вадим хмурится сильнее, но ничего больше не спрашивает.

Мы едем в управление. Вадим уходит куда-то к начальству, оставив меня в своем кабинете, где мне приходится ждать его почти два часа. За это время я успеваю обдумать слова Тимура вдоль и поперек и даже почитать о «диагнозе» в интернете. Доступные для простых обывателей статьи из модных психологических журналов, не слишком проясняют ситуацию, однако спустя два часа изучения вопроса, мои способности уже не кажутся мне чем-то ужасным. Хотя мне до сих пор непонятно, каким образом я могла бы облегчить свое состояние, или закрыться от чужих эмоций. Размытые фразы, типа «постарайтесь центрироваться» или «научитесь отключаться от чужого» не дают никакого понимания.

Понятно мне одно, впервые за долгое-долгое время, внутри себя я ощущаю что-то очень похожее на надежду.