Текст книги "Мои друзья святые. Рассказы о святых и верующих"

Автор книги: Наталья Горбачева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Он вышел, открыл багажник, достал баул и понес к подъезду.

– До квартиры донесу.

– До лифта, – возразила я.

– Может, родственника куда доставить? – спросил он.

– Не, это он пусть сам старается. Помолись только о нем…

Что я увидела, когда открыла дверь? Умилительную картину: Михаил сидел на табуретке и рассматривал книгу. Поморщилась я со свежего уличного воздуха от вони, которая, оказывается, сохранялась в квартире. Сколько еще это терпеть?

– Вот читаю… – сказал Виктор.

– Вот принесла, – в тон ему ответила я и опустила баул на пол.

– Бог вас не оставит, – поблагодарил он.

– Не-е, не оставит до смерти, бомжей-то еще пошлет…

– Хорошая книга… – не обращая внимания на мой язвительный тон, сказал Михаил. – Когда лежал в подъезде, думал, помру. Говорил Богу: дай мне выжить, и Он дал. Вы меня подобрали.

– Слушай, а ты горами не двигаешь? – спросила я, удивляясь его детской вере.

– Не знаю, – ответил Виктор. – Почему вы спросили?

– Христос сказал, что если человек будет иметь веру с горчичное зерно и скажет горе «передвинься», она передвинется; с такой верой нет ничего невозможного.

– Не понял вас, – напрягся он и заерзал на табуретке от седалищной боли.

– Вера у тебя, значит, сильная, если Бог послушал.

– Не знаю, какая моя вера. Знаю, что Бог есть, – твердо сказал Михаил.

– Поделись, тогда, что ли, – разрешила я.

Он без раздумий, глядя мне в глаза, начал рассказывать:

– Утром, летом, ехали на БТРах вдоль Аргуна, река чеченская, в Сунжу втекает. Ребята все внутри сидели, боялись снайперов. Я на броне, наверху. Жара. Вдруг вижу вспышку, РПГэшником бьют. Летит на нас противотанковая граната, это смерть. «Господи» нет времени сказать. В мозгу только: спаси. Вижу, граната вроде как в воздухе остановилась, крутится на месте. Тут зарекся: Господи, если останусь жив, никогда за оружие не возьмусь. И сразу меня с БТРа сила сбросила, покатился. Грохот сзади. Граната в люк механика-водителя бабахнула.

– Ужас! – воскликнула я.

– Всмятку ребят. Сразу другая прилетела. Опять грохот. Осколком ранило, кровью залило. Перестрелка, бой начался. Докатился до берега, упал с обрыва. Сознание потерял. Очнулся – тихо. Кто-то стонет. Рядом лежит Сашка. Руку протянул, за плечо взялся. Он вскрикнул, ранен. У меня тоже боль от ранения. Ползли – метров двадцать, видим: какая-то щель или окоп. Толкнул его туда, загреб галькой. Пополз дальше. Еще щель, река подмыла, втиснулся, камней подгреб. Жара, жажда. Вода рядом, не возьмешь. Потом слышу: идут, болтают на арабском. Наемники. Идут по берегу, ищут наших раненых. Штыками добивают живых… Нас не заметили.

– Господи, какой ужас! – представила я картину. – Вы выжили? Это же чудо тогда!

– Двенадцать часов лежали, на жаре в камнях. Ад. К вечеру нашли нас свои. Трупы собрали. Как надутые были от жары. Отправили с Сашкой в госпиталь, потом домой. Ранили в бедро, сидеть долго не могу. Пойду лягу…

Слов у меня не было, одни чувства… сколько же человек может вынести. Бог спас, но за какие муки! И потом еще полгода бомжом болтаться. Для чего? Тут и у меня какой-то даже ропот на Бога поднялся. Я ушла в комнату – помолиться, прогнать это бесовское наваждение. Ведь твердо знаю: что Господь ни делает – слава Богу за все! Только следует уразуметь, какую цель для человека Он предполагает. Вспомнились мне святые юродивые – непризнанные, гонимые миром, не имеющие места, где главу приклонить. «Бесполезные» для общества, как оно считает до определенного времени – пока не увидит, что молитвами юродивых во Христе многие спасаются, избавляются от бед и приходят к вере. На подвиг юродства Господь, как правило, избирает смиренных, мужественных, твердых в вере и обладающих могучим здоровьем человеков. В некотором смысле юродивым был и Михаил. Вера его тверда, коль скоро так быстро Бог его слышит, хоть и не признает он этого. А не признает по смирению, никого в своих бедах ни разу не обвинил: ни государство, ни родных, ни судьбу: несет свой крест и – как Бог устроит… Здоровье у него, видимо, тоже могучее – другой бы давно помер или в уме повредился. В общем, не простого человека Господь в мой дом привел. Я-то думала, что ему повезло, а выходит – мне. Узнавая о его безропотном несении креста, про свои добродетели как-то поаккуратней думать начинаешь…

Приготовила я обед, позвала его. Сели есть.

– Ну завтра тебя можно будет отправлять… – благожелательно сказала я.

– Я никуда не поеду! – вдруг сказал он.

– Не поняла?

Такого оборота я никак не ожидала, пришлось потрудиться, чтобы его разубедить.

– Мне некуда ехать. Вид такой – стыдно. Сыну будет неприятно.

– Не говори глупости! К матери поедешь, вот она обрадуется, что ты нашелся!

– Жить не на что. Пенсия мне по инвалидности положена, но никто просто так давать не хотел. Нашли, через кого можно сделать, я в Москву подался, чтобы деньги заработать на инвалидность. Дальше известно что…

– Все устроится, помолимся. А про инвалидность вообще подсудное дело, надо теперь разбираться в прокуратуре.

– Сын будет стыдиться, нет, – заладил он одно.

– А сыну самому не стыдно, что отца потеряли, и никому дела нет! – даже закричала я.

– Он не понимает. Нет… – в глазах Михаила снова появился страх.

– Ты же не станешь опять бомжевать!

– Все равно…

– Послушай, ты хоть меня пожалей: сколько я на тебя сил потратила. Вот ты уйдешь, а я все время буду думать, где ты, жив ли? Нет, ты уедешь…

– Не смогу! – отрезал он. Я увидела, как на его виске забилась жилка, лицо покраснело.

– Я тебя провожу, хочешь, сопроводительное письмо напишу твоему сыну…

Он встал из-за стола, вышел в коридор и лег у дверей.

Я пошла вслед за ним и стала долбить, как дятел, в одно место, почему он должен уехать: в Москве у него точно никаких перспектив. Он как будто меня не слышал, было непонятно, что у него в голове.

– Послушай, Миша, вот тут вещи, посмотри, переоденься, ты совсем будешь по-другому выглядеть.

– Я вечером уеду, не переживайте… – вдруг сказал он. – Деньги за билет верну вам.

– Как же ты уедешь?

– С Курского вечером поезд ходит, найду девчат знакомых, проводниц…

– А вдруг не найдешь?

– Уговорю. Без паспорта вот только…

Переодевшись, Виктор стал выглядеть вполне прилично, о его бомжовой жизни напоминало только одутловатое лицо и стрижка клоками уже вымытых волос. Но это кто знал…

Очень устала я от его присутствия, но немного жаль было расставаться. Решила я подробнее узнать о его злосчастном житии-бытии, про жену расспросила. С женой вот что: муж-инвалид после госпиталя упал духом, попивать стал. А у нее дела наладились с малым бизнесом, квартиру купила. Подала на развод. Михаил перешел к матери, на ее пенсию жили, подрабатывал чем мог: руки-то золотые, строитель по профессии, а здоровья нет… Вот, собственно, и вся биография.

– А в монахи не хочешь? – осторожно спросила я.

– Не думал совсем… Нет, думал, – спохватился Виктор. – В городе есть монастырь – пещерный, в меловой горе монахи вырыли пещеры. После революции там махновцы прятались, потом дезертиры с войны и зэки. Когда был мальчишкой, лазили с пацанами, клады искали. Я им говорил: какие у монахов клады, мне не верили… Сейчас восстанавливают. Я помогал, пока в Москву не уехал.

– Ну, так тебе к ним и надо приткнуться! – обрадовалась я.

– Там крепкие нужны…

– Ну, так окрепнешь! – пообещала я.

– Это вряд ли. Последнее здоровье потерял.

– «Невозможное человекам возможно Богу»[22]22
  Лк. 18, 27.


[Закрыть]. Он же тебя слышит.

– Теперь не будет, нагрешил сильно, – сказал Михаил серьезно.

– Покаешься…

– Я не умею, – развел он руками.

– Научишься. Вот тебе книга понравилась, дарю ее. Там для начинающих все хорошо написано.

– Заметил.

– Это случайно не вы написали? – вдруг спросил он.

– А как ты догадался? – удивилась я.

– Не знаю. Вижу, вы хорошо обо всем судите… Подумал так.

– Молодец! Я тебе ее подпишу. Сыну покажешь, расскажешь, что не зря в Москве болтался. С умными людьми разговаривал.

– Хорошо, – впервые по-настоящему улыбнулся он.

Ближе к вечеру стали собираться: положила ему в симпатичный пакет бутербродов, чаю, кружку с ложкой, подписанную книгу. Михаил не захотел, чтобы провожала его. Я не настаивала, на билет дала восемьсот рублей сотнями, которые он положил в нагрудный карман.

– Вот еще тебе на метро, – добавила я.

– На метро нет… Менты.

– Да не бойся, ты вполне прилично выглядишь!

– Паспорта нет. Пойду пешком.

– Далеко, – засомневалась я.

– Дорогу знаю…

Помолились мы на дорогу, присели по традиции.

– Ну давай, с Богом! Обязательно смс пришли, что добрался.

– Спасибо, – ответил он и как-то замешкался. – Вдруг на поезд не сяду… Можно к вам вернусь?

Я тоже замешкалась, хотелось крикнуть: нет!

– Ну… чтобы ваши труды не пропали, – застенчиво сказал он. – Мне один путь в бомжи… Больше меня не подберут.

– Приходи… конечно, – ответила я.

Когда закрылась за ним дверь, с души будто огромный камень свалился. Но я была выжата как лимон. Легла на диван, взяла книгу. Десять раз перечитала абзац, но так ничего и не поняла. Решила заснуть. Но в голове все время крутилось: как он доберется до вокзала, найдет ли проводницу, как его встретят дома… Господи, помилуй! До полуночи я дотянула, его не было. Значит, уехал, поезд около восьми вечера. Слава Богу!

Проснулась я от звонка: не поняла, дверного или телефонного. Время два ночи. Звонили в дверь. Сердце упало. Пошла открывать. На пороге стоял Михаил.

– Можно? – смущенно спросил он.

– Заходи. Где ж ты болтался до двух ночи? – рассердилась я.

– Менты забрали. Потом отпустили…

Я ничего не хотела слушать. Но заметив, что у него другой пакет, спросила:

– Где мой-то пакет? Слушай, ты выпил, что ли?

– Да… менты заставили.

– Ну, ты сказочник. А деньги где?

Он достал из нагрудного кармана восемь сотен и показал мне. Слава Богу, не пропил! В общем, произошла такая история. Он своей дорогой – через железнодорожные пути Ржевской, по пустырям направлялся к Курскому вокзалу. Почти у самого вокзала наткнулся на массовую драку. Уже приехали милиционеры и всех, кого поймали, забрали. Не думая, не гадая Михаил тоже попал в облаву. Когда его обыскивали, шарили по всему телу, но чудом денег в нагрудном кармане не обнаружили. Стали оформлять протоколы, он понял – сидеть в клетке до утра, потому что нет паспорта. Когда дошла очередь до него, Виктор попытался объяснить дежурному, что он случайный прохожий и торопится. Дежурный, вытряхивая из его пакета вещи, увидел бутерброды, чай и книжку. Открыл первую страницу и озадачился: на первой странице была моя подпись: «Рабу Божию Михаилу на молитвенную память от автора». Эта подпись решила дело. Дежурный аккуратно завернул книгу в газету, нашел новый пакет, потому что старый разорвал, и сказал:

– Ладно, теперь дыхни в трубку.

Виктор был трезв, и дежурный попросил:

– Слушай, план горит. Мы тебе нальем стакан и напишем, что ты был пьян. Тогда отпустим…

Я бы в жизни такого не придумала: ему налили стакан вина, написали протокол и ночью же выпустили… И вот тем же путем ночью он возвратился ко мне.

– Ясно, – резюмировала я. – Значит, сегодня не было тебе пути домой. – Все, спим.

– Сегодня, на Черкизовский поеду, оттуда автобусом можно, ездил туда за товаром.

Утром я сказала ему: поедем вместе, чтобы уехал наверняка. Больше заниматься им не могу. Прочла утренние молитвы, Михаил слушал. Заглянув в церковный календарь, я обнаружила, что в тот день, 11 января, был день памяти новомучениц, из которых три с именем Наталья. Это были мои малые именины.

– Сегодня молитвами новомучениц Наталий[23]23
  Наталия Сундукова, Наталия Силуянова и Наталия Васильева вместе с другими восемью женщинами были осуждены к разным срокам лишения свободы и сидели Карлаге. На них завели групповое дело, в котором было указано, что арестованные «с момента прибытия в Карлаг НКВД в контрреволюционных целях без всяких на то оснований систематически отказывались от работы в лагере, проявляя контрреволюционный саботаж… Наряду с этим обвиняемые среди заключенных проводили антисоветскую пропаганду, используя при этом религиозные предрассудки…» На допросе они все единодушно назвали себя верующими христианками, не стали давать показания и вину свою не признали. 11 мучениц были расстреляны в Карлаге 11 января 1942 года. Место их погребения неизвестно.


[Закрыть] ты уедешь, – твердо сказала я. – Святые новомученицы, умоляю, заберите уже от меня этого человека! Молись святым Натальям!

И появилась уверенность в моей душе, но до отъезда пришлось побегать…

О Черкизовскрм рынке я только слышала, но даже не представляла, что он такой огромный. Мы отправились часов в десять. Когда нашли автобусную площадку, было уже далеко за полдень. Автобусы на Валуйки да, ходили, но рано утром и не каждый день. У Михаила враз упало настроение, он решил, что шансов уехать больше нет. Убеждениями и уговорами пришлось настроение поднимать, хотя и у меня оно было не ахти какое хорошее. Можно было взять и уйти, но мы ведь в ответе за тех, кого приручили. Садами-огородами вышли мы к совсем другой станции метро, от которой была прямая дорога до Курской.

– Вот видишь! Без пересадок, – радовалась я, потому что Михаилу трудно было подниматься по лестницам. – Это знак.

Хотелось есть и спать, но нужно было сделать последний рывок. На Курском мы сразу пошли в отдел милиции. На первом этаже у окошка дежурного висело-таки нужное объявление о том, что надо делать: надо взять справку в расположенном неподалеку Бюро находок. Виктор не верил в успех, но я-то уже так отправляла потерявшихся в Москве людей. Долго искали, как пройти к этому бюро, затерянному в больших дворах рядом с Курским, а когда обнаружили нужную дверь, увидели на объявлении, что бюро работает до семнадцати часов. Было без пяти.

– Даже не ходите, все против, – Михаил побелел и снова покрылся холодным потом.

Он категорически отказался заходить внутрь, нервно закурил. На последнем дыхании я решительно рванула дверь.

Девушка уже закрывала сейф. Но тут с Божией помощью, я просто превзошла себя: уложившись в две минуты, рассказала такую душещипательную историю, что работница без звука написала нужную бумажку, в которой говорилось, что потерянных документов такого-то гражданина в Бюро находок нет в наличии. По прейскуранту это стоило триста рублей.

Когда я вышла со справкой, Михаил опустился передо мной на колени и дрожащим голосом произнес:

– Господи! Господи! Господи! Спасибо, вам.

Дальше все было делом техники. Мы вернулись в линейный отдел станционной милиции и по этой справке получили другую, о потере документов гражданином. По этой заверенной милицией бумажке можно было уже купить билет. Поезд отправлялся через три часа. Отстояв небольшую очередь к кассе, я приобрела билет в плацкарт. Вдруг Виктор снова побледнел:

– Верхняя, не залезу. Нет, не смогу…

Он повернулся и сделал несколько шагов прочь. Господи, да что же это такое!

– Девушка, пожалуйста, поменяйте на нижнюю, человек больной! – взмолилась я.

– Этот, что ли? – кассирша видела моего бомжа в окошко. – Бомжара…

– Ну какая вам разница, этот ли, тот! Он не сможет залезть наверх!

– Нет нижних! – отрезала она. – Отойдите, задерживаете очередь.

– Нет, не отойду. Человек потерял здоровье в Чечне, ясно? Дайте нижнюю.

За мной – случайно ли – стоял дядя, наверное, ветеран войны, он ласково сказал кассирше:

– Дочка, ты потрудись, найди, пожалуйста, чай, тоже человек.

На кассиршу эти слова почему-то подействовали.

– Давайте билет, – вдруг спокойно сказала она. – Двести рублей за переоформление.

Отдав билет и деньги, я получила новый, на нижнюю полку.

– Михаил!

Он не оборачивался, потому что плакал.

Мы пошли в зал ожидания. Он сел на самую дальнюю скамейку. Я рядом. Мне очень хотелось увидеть, как он сядет в вагон. Но просидев с полчаса, поняла, что рухну от усталости и до дома вообще не доеду.

– Я пойду… – вздохнула я. – Больше не могу.

– Да, – сказал он как «нет».

– Не боись, ты с документами. Доедешь, позвони.

– Да…

– До свидания, все будет слава Богу! – сказала я, поднялась и, не оборачиваясь, ушла.

Какое-то время я ждала звонка, но его не было месяц, два… история постепенно стала забываться.

Летом, наверно, в июне раздался звонок в мою дверь. Я открыла. На пороге стоял симпатичный мужчина лет сорока – незнакомый, но вроде и знакомый.

– Здравствуйте, не узнаете?

– Не пойму…

– Михаил.

– Михаил? Михаил! Это ты?

– Я, собственной персоной.

– Господи, как я рада… Заходи…

– Я не один…

Выглянув за дверь, я увидела пожилого дядьку, который с удивлением кивнул мне.

– Вот, это она, – с гордостью произнес Михаил. – А ты не верил…

В общем, посидели мы на кухне, попили чайку, повспоминали… Михаил снова работал в Москве, крыл крыши с бригадой, начальником которой был пришедший с ним дядька. Он больше молчал, но в конце разговора, запинаясь, потому что подбирал слова, сказал:

– Из-за вас… Из-за вас, понимаете… человек жив! Вы понимаете, жив…

Понимаю, радуюсь и благодарю Бога, что этот человек жив!

Чудо о Флоре и Лавре

Терпению недугов и невзгод, вообще жизненной стойкости научилась я от отца. Наблюдая с детства за тем, как мужественно переламывает он свои тяжелые болезни, перенимала я от него соответствующую модель поведения: как потом выяснилось, самого что ни на есть христианского отношения к жизни. Дети копируют поведение родителей, особенно, если их любят…

Свои густые кудри и здоровье отец потерял, когда работал начальником цеха на химическом заводе, где еще долгое время после войны выпускали отравляющий газ фосген и ядовитую синильную кислоту. Хотя его родители, моя родная баба Клава и дед Ваня, были верующими, сам он сделался «продуктом своего времени» – атеистом. Серьезный партиец, он верил в партию, как в бога, часто руководствуясь идеями советских песен: «Партия велела – комсомол ответил: «Есть!». Каким бы горячим последователем Христа был бы мой отец, если вместо партии верил бы он в Бога и развил данные ему от Бога таланты – любви к ближнему, верности, ответственности за порученное дело, твердости, неконфликтности, незлобия, всегда радостной веселости, открытости. Отработав максимальный срок на вредном производстве, отец пошел на повышение, должность его была номенклатурная. Он часто ездил в командировки в Москву, доклады приходилось делать самому министру.

Однажды произошел такой, например, случай, которому, зная отца, я не очень и удивилась. Перед 8 Марта уехал он в Москву «на доклад», и в приемной министра ему стало плохо. Вызвали «скорую». Врач констатировал развивающийся инфаркт миокарда и предложил экстренную госпитализацию. Отец – ни в какую! Как же: дома будет волноваться любимая жена, ей придется за четыреста километров ездить к нему в больницу. И потом – на носу Международный женский день. Нет! Он написал письменный отказ и поехал в гостиницу. Как-то перетерпев сильные боли, отец на следующий день все-таки доложил, что от него требовалось, министру. Когда вышел из кабинета, ему опять стало плохо. Снова приехала «скорая». Министр уговаривал его поехать в больницу. Но отец не соглашался и снова написал письменный отказ от госпитализации. Тогда министр распорядился отвезти его в гостиницу за вещами, а потом к поезду. Прежде чем подняться в свой номер, отец зашел в овощной и купил десять килограммов репчатого лука, как просила жена, потому что в те дни в нашем родном областном городе лук начисто пропал из магазинов. С этим луком ночным поездом он вернулся домой. Я тогда жила еще с родителями и работала инженером. Утром мы сидели с гостившей у нас бабой Клавой за завтраком. Тихо звякнул дверной звонок: странно, потому что отец всегда открывал сам. Я глянула в дверной глазок и, увидев его, открыла. Он стоял, держа в одной руке портфель, в другой авоську с луком. Лица, что называется, на нем не было: оно стало сплошным пятном землистого цвета.

– Что случилось? – вскрикнула я и выхватила тяжелую авоську.

– Привет, – с трудом улыбнулся он и прошел в ванную комнату, разделся, и как ни в чем не бывало, наклонился над раковиной, чтобы умыться.

– Ты какой-то странный, сын, – заглянула к нему баба Клава.

– Разойдись, – приказал он. – Наталья, на работу опаздываешь.

Я действительно опаздывала и поэтому вскоре убежала. Спустя несколько часов вернувшись с работы на обед, сразу унюхала в подъезде сильный запах валерьянки и еще чего-то такого, успокаивающего.

Баба Клава сидела за кухонным столом, обхватив голову руками. Газетка, перед ней лежащая, была вся мокрая от слез.

– Зачем надо было еще этот лук тащить! Прожили бы без него, – увидев меня, запричитала она. – А теперь вот сыночек мой…

После расспросов вырисовалась такая картина. Как только я ушла, отец позвонил в свой институт, чтобы прислали за ним шофера – ехать на работу. Но до этого дело не дошло, потому что, когда он прилег на диван, подняться уже был не в состоянии. Баба Клава вызвала «скорую». «Скорая» приехала, сделали кардиограмму, и врач констатировал: обширный инфаркт и строго спросил, почему так долго не вызывали неотложку. Но когда баба Клава рассказала, что сын приехал в таком виде из Москвы да еще с десятью килограммами лука, врач выпучил глаза:

– Больной, вы родились в рубашке. Вчера должны были умереть.

– Как же, умрет он! На кого ж свою женушку оставит, – заплакала баба Клава.

Не разрешая и пошевелиться, отца на носилках перенесли в «скорую». В больнице его сразу поместили в реанимацию.

Тогда еще бытовало мнение, что инфарктники так и остаются на всю жизнь недееспособными людьми, двигаться разрешали им дозировано. Но отец, отлежав в больнице и побывав на реабилитации в санатории, стал «разрабатываться» и на все наши «охи» и «ахи» только махал рукой, наращивая физическую нагрузку. Приближался его пятидесятилетний юбилей, который он не отменял: отсидел в президиуме, прослушал поздравительные спичи, заглянул и на банкет. После юбилея свой двухмесячный «больничный» он, «прикидываясь здоровым», занимался обустройством недавно купленного дачного дома в Березове. С осени он вышел на работу к радости сослуживцев: его любили.

Через два года у отца случился второй инфаркт. Выкарабкивался он из него дольше, не обращая внимания на приговор врачей, что третий инфаркт будет смертельным и произойдет до его шестидесятилетнего юбилея. Конечно, родственники переживали, каждый по-своему. В нашей семье было не принято делиться своими переживаниями. Ночами, бывало, я плакала, представляя, что он скоро умрет… И как же я без него? Молилась ли я – затрудняюсь определить, тогда я совсем не знала, как надо молиться, только твердила одно и то же: у меня у самой будет инфаркт, если отец умрет, я не переживу его смерти. Не переживу, не переживу, не переживу. Этот отчаянный вопль несся, наверно, прямо в уши Бога.

После повторной постинфарктной реабилитации он снова уехал на дачу, где ему запрещались мало-мальски тяжелые работы – даже принести полведра воды из колодца. Он сначала держался этого правила, в основном поливал огород, придумывая всяческие приспособления, чтобы дело пошустрее шло, но постепенно начал даже рубить дрова.

Однажды отец на своей циркулярной пиле разрезал небольшую доску на палки для подвязки помидоров и глубоко перерезал сухожилия в основании указательного пальца. Я находилась где-то рядом.

– Наташа, – окликнул он меня.

Я обернулась и увидела его руку, залитую кровью. Он только сморщился и, предваряя мою реакцию, попросил:

– Скажи матери. Только тихо.

– Перевязать же надо, чем же перевязать? – засуетилась я.

– Тут не перевяжешь. Давай полотенце.

Я принесла из бани детское полотенце.

Отец придавил почти оторванный палец к ладони, и мы как-то замотали руку. Кровь, по крайней мере, хлестать перестала. Вместе мы пошли к дому: впереди я, позади отец. У помидорника остановились. Я вошла внутрь и окрикнула мать:

– Мам! Надо в больницу ехать, отец поранился, пойди спроси у кого-нибудь машину, – сказала я, стараясь быть спокойной. Инфарктникам противопоказан любой стресс.

– Что случилось? Господи… – взревела мать и, оттолкнув меня, выскочила из теплицы.

– Что ты кричишь, – поморщился отец. – Порезался.

– Да какое порезался! Что, руку отхватил? – закричала она, увидев окровавленное полотенце, и осела на табуретку. – Ой, мне плохо… Кой черт было браться, если не можешь. Это у меня с вами инфаркт случится…

– Машину поищи, я никого тут не знаю, – повторила я свою просьбу.

– Ноги не идут, мне плохо, – мать держалась за сердце.

– Наталья, открывай гараж, сам поеду, – решительно заявил отец.

– Куда ты поедешь! Весь в крови… – раздраженно и в то же время жалеючи произнесла мать.

Я открыла гараж, поменяла отцу полотенце, потому что мать на кровь реагировала, как институтка. Отец сел за руль и вывел машину на улицу, маневрируя одной рукой. Мать не разрешила поехать с ним, села на переднее сиденье сама. Мне было велено остаться и сторожить дачу. Они уехали. Бедный отец, что он должен был выслушать от любимой жены за свою оплошность! Терпеливый он был, это не отнимешь…

Развязку истории узнала я через день, когда родители вернулись на дачу. В травмпункте соседнего городка им сказали, что такие операции – чтобы палец оставить дееспособным – у них не делают; зажимами пережали как-то кровь и отправили в областной город – это еще два часа пути. И отец, страдая от кровопотери, довез себя и супругу на своей «второй жене», 21-й «Волге», как говаривала первая, до большого нашего областного города. Только вечером ему сделали операцию – сшивали сухожилия, венки, была задета и кость фаланги. Не знаю, была ли та операция удачной, но указательный палец на всю оставшуюся жизнь так и остался указательным – не гнущимся, как указка. Швы он снимал сам.

В шестьдесят лет, сразу после празднования юбилея, отец сказал: «Теперь я свободен, буду жить для себя» и, к недоумению многих, написал заявление об уходе. Об этой свободе он мечтал с первого инфаркта: ни повышение, ни московская карьера его совершенно не интересовали. Эх, если бы тогда он сказал иначе: «Теперь я свободен и буду жить для Бога». Но его поколение Бога не знало и, по-видимому, знать не желало. Отец со своим институтским приятелем, тоже купившим дачу в Березове, часто собирались по субботам за рюмочкой – вспомнить свои «молодые годы», погордиться заслугами перед молодежью, порассказать нам, уже взрослым детям, как надо жить. Добились они высоких должностей, на своих плечах, можно сказать, подняли химическую промышленность страны… Это была правда. Но та же их химическая промышленность погубила столько лесов, полей и рек… Но об этом много не думали, а говорить об этом вообще не считали нужным. Они жили в понимании значимости своей деятельности для страны, как в песне поется:

 
От Москвы до самых до окраин,
С южных гор до северных морей
Человек проходит, как хозяин
Необъятной Родины своей!
 

Человек-хозяин без оглядки на истинного Хозяина Вселенной все-таки плохой хозяин, чего-нибудь да намудрит так, что потом сам удивляется, как смог так сильно напортачить. Мои попытки обратить на это внимание кончались всегда неудачей и даже обидой – смотря сколько выпили. Но вообще с этими двумя друзьями было всем очень весело!

Долго отца не пускали одного на нашу дачу в Березове, опасаясь за здоровье. Мать на его поползновения отъехать отвечала обычно: «Я инфаркт с тобой получу». Я к тому времени стала активно воцерковляться и где только могла заказывала за него заздравные сорокоусты и годовые поминания – в монастырях, церквах, в лаврах – в Загорске, Киеве, в Печорах. Если я вдруг проговаривалась об этом отцу, он красноречиво крутил своим негнущимся указательным пальцем у виска, мол, деньги на ветер…

На пенсии отец все-таки завоевал право ездить на дачу одному. Ездил он и зимой, и весной, где только мог применял свои богатые инженерные навыки к дачным надобностям. Достаточно сказать, что совместно с местными мужиками он навел через глубокую канаву большой железный автомост, сваренный из шпал, потом они нашли место рядом с нашим домом и вырыли неглубокий колодец, в котором никогда в отличие от других не переводилась вода. Лето и большую часть осени родители стали проводить в Березове.

Отец редко когда отказывал на своей «Волге» отвезти детей, беременных и старых дачников на станцию: машин тогда в деревне было раз, два и обчелся. Надо сказать, что несколько этих километров проселочной дороги были так раздолбаны, что лишний раз по ней проехаться никому и в голову не приходило…

Однажды в конце зимы отец поехал на дачу что-то там проверить. Пройдя от станции километров пять, он услышал, что в придорожном заснеженном кювете вроде кто-то стонет. В подтаявшем снегу лежал наш березовский уркаган Толик, один из постоянных деревенских жильцов, водивший дружбу с местными уголовниками. Эти уголовники, несомненно, досаждали жителям, но с ними особенно не связывались, боялись. Тщедушный Толик, видимо, был сильно пьян, подняться не мог, замерзал. В общем, о том, что отец чуть не на руках три километра тащил его до дома, спасая от лютой смерти, Толик сам всем рассказывал. В Березове это событие вспоминали долго. Многие неодобрительно: лучше бы Толик замерз. Но отец никак не реагировал на подобные обсуждения, и я была горда им: не человеку решать судьбу другого, но помочь другому он по мере сил должен. Это была именно христианская заповедь. А поскольку поступок был христианский, то по-христиански после доброго дела последовало и искушение[24]24
  «Кто совершит дело, угодное Богу, того непременно постигнет искушение; ибо всякому доброму делу или предшествует или последует искушение, да и то, что делается ради Бога, не может быть твердым, если не будет испытано искушением». Преподобный Авва Дорофей.


[Закрыть]. Той же зимой Толик с «друганами» залез в наш дом и упер 40-килограммовый генератор – сдать в цветмет. Воров видели, но опять же – боялись препятствовать, чтобы «не прогневить» Толика с подельниками.

Летом после кражи шли мы с отцом на реку – мимо покосившегося дома Толика. Сам он, пьяный, стоял у калитки, и, увидев отца, радостно закивал:

– Иваныч! Ёк макарёк! Давно не виделись! С зимы… Я тут вмочил в рога, выпил маненько. Помню, Иваныч, из аута ты меня достал. Ты теперь друг мне.

– Тамбовский волк тебе друг, – спокойно ответил отец.

– Не понял, Иваныч, – обиделся Толик. – Чё-чё-чё?

– Брус ты шпановый…

– Я? – взревел Толик.

– Ты, – ответил отец и не спеша пошел дальше.

– За бруса ответишь! – вдруг взвился Толик. – Эй ты, в шляпе!

Отойдя на некоторое расстояние, я поинтересовалась у отца:

– Это про какого бруса ты ему сказал?

– По фене ботаешь? – засмеялся он.

– По фене? – я прыснула в кулачок. – Не, не ботаю. Переведи, что ли, а то мучиться ведь буду.

– «Начинающий вор, подающий надежды» переводится.

– Зачем ты поперек ему, – расстроилась я. – Осенью они весь наш дом разнесут.

– Не разнесут, – уверил отец. – Он меня понял.

В дом наш больше не лазили. Правда, может, потому, что спустя, наверное, месяц Толику с перепоя стало в очередной раз невмоготу жить. Он выскочил во двор и заорал:

– Мру… Мру… Люди!

После этого упал, стал задыхаться, дрыгая руками и ногами. Соседка тетя Рита вышла как раз на крыльцо, увидела, что Толик действительно собирается концы отдать, подбежала к нему, а он синими губами шепчет:

– В больницу свезите.

Тетя Рита побежала по дачникам, но все, конечно, отказывались везти. Только отец согласился, хотя ему тетя Рита и мигнула:

– Да пусть подохнет!

В общем, откачали тогда Толика. Недоумевала я, зачем продлил Бог дни его никчемной жизни? Не ради ли того, чтобы отец смог сделать побольше добрых дел, за которые Господь мог помиловать его на Страшном суде…