Текст книги "П.И.Чайковский"

Автор книги: Наталья Калинина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)

А потом… Несмотря на самые искренние старания новобрачного свыкнуться со многими издержками семейной жизни, между супругами с каждым днем все шире и шире разверзается пропасть. Как выяснилось, Антонина Ивановна, будучи довольно хорошей пианисткой, не знала ни единой ноты из произведений Чайковского, хотя утверждала, что любит его уже четыре года. К тому же она не проявляла ни малейшего интереса к занятиям мужа, не разделяла его увлечения искусством, литературой, предпочитая проводить целые дни в праздности и сплетнях с соседками. Более того – она ревновала Чайковского к музыке.

Слишком поздно понял он, что свое желание выйти замуж Антонина Ивановна приняла за любовь.

Петр Ильич бунтует против вторжения в его жизнь абсолютно чуждого ему во всем человека. Он не может творить в присутствии этой женщины, а значит – не может жить…

И снова, как и раньше, на помощь пришла Музыка.

"…От нравственного страдания никто не обеспечен, – рассуждал в письмах к близким композитор. – Что касается меня, то есть одно средство, могущее заглушить его: это – труд".

Клавир "Евгения Онегина" Чайковский высылает Надежде Филаретовне фон Мекк, а не Антонине Милюковой, с которой после трех недель совместного существования расстается навсегда. Ей, бесценному другу, он признается в том, что, несмотря на все невзгоды минувших дней, "Онегин", быть может, первое произведение, написанное в состоянии блаженной легкости, без мучительной борьбы и упреков самому себе.

Опера Чайковского "Евгений Онегин" была поставлена 17 марта 1879 года силами студентов Московской консерватории под управлением Николая Григорьевича Рубинштейна и имела значительный успех. Чайковский, тайно присутствовавший на всех репетициях, с невыразимым волнением слушал свое произведение. Его одолевали сомнения по поводу того, что пришлось "урезать" Пушкина, кое-где включить необходимые по законам оперной сцены номера. Однако дух Пушкина он сохранил – в этом не сомневается ни на мгновение.

Иван Сергеевич Тургенев, еще десять лет назад предрекший Чайковскому большое будущее, был очарован музыкой оперы. В письме к Льву Николаевичу Толстому он называет ее "несомненно замечательной", особенно выделяя "лирические, мелодические места".

Критику в адрес оперы заглушила волна восхищений широкой музыкальной публики. Выпущенный Юргенсоном клавир "Евгения Онегина" был мгновенно раскуплен. Оперу ставили в домашних спектаклях, разучивали в кружках целые сцены, делали фортепьянные обработки арий, дуэтов, танцевальных номеров. Великий венгерский композитор и блистательный пианист Ференц Лист сделал из звучащего в последнем действии оперы Полонеза великолепную концертную пьесу, обошедшую весь мир.

Долог был путь "Евгения Онегина" на большую сцену: автор до последнего противился постановке своей любимой оперы в казенных театрах, боясь их обычной рутины. Убедили друзья, артисты оперы, сразу же пылко полюбившие новое произведение Чайковского.

Кроме Москвы и Петербурга, оперу поставили в Тифлисе, Казани, Киеве, а также за границей: в Праге и в Гамбурге. Знаменитый чешский композитор Антонин Дворжак писал: "…музыка оперы "Евгений Онегин" – это музыка, манящая нас к себе и проникающая так глубоко в душу, что ее нельзя забыть".

В Гамбурге "Евгением Онегиным" дирижировал известный немецкий композитор и дирижер Густав Малер, чье исполнение оперы Чайковский счел гениальным.

Концерт для скрипки с оркестром

В Кларане, небольшом курортном городке в Швейцарии, Петр Ильич вдруг почувствовал себя настолько хорошо, что обо всем пережитом полгода назад забыл или думал как о каком-то кошмарном сне.

Петра Ильича сопровождали в путешествии за границу брат Модест и его глухонемой воспитанник, мальчик Коля Конради, к которому братья Чайковские привязались, как к родному сыну. Частые и длительные прогулки, доверительные беседы о музыке, искусстве, прочитанных книгах – все это самым благотворным образом сказывалось на здоровье композитора, так что в конце концов он пришел в столь благоприятное расположение духа, что сочинение музыки сделалось "сплошным наслаждением".

Неожиданно захотелось написать большое произведение для скрипки с оркестром – в одночасье выкристаллизовалась в голове и в сердце пленительная тема в ре мажоре. Ноты ложились на бумагу уверенно и быстро, незаметно летело за работой время. Скрипач Иосиф Котек, приехавший ненадолго в Кларам, с удовольствием давал необходимые профессиональные советы, касавшиеся технических детален, проигрывал написанное, восхищался… Обычно вечер кончался музицированием – Чайковский охотно аккомпанировал Котеку и Моцарта, и Бетховена, и Паганини.

– Знаешь, Модичка, тот человек, который в мае задумал жениться, в июне как ни в чем не бывало написал целую оперу, в июле женился, в сентябре убежал от жены, был не я, а другой Петр Ильич, – как-то сказал Чайковский брату, когда они сидели втроем за ужином в маленьком ресторанчике. – Зато я – тот самый Петр Ильич, который завершил сегодня скрипичный концерт. Поздравь меня, Модя, с успехом, а остальное, то есть слава, меня, как ты знаешь, не волнует ни в коей мере. Тем более, что я не собираюсь ее добиваться посредством визитов к так называемым "тузам".

– Ты скромничаешь, брат, твоя музыка уже звучит почти во всей Европе, – возразил Модест Ильич. – Что касается славы, то тут ты прав, ибо настоящий артист действительно не должен смущаться недостаточностью оценки его современниками.

– Ну, насчет всей Европы ты, положим, хватил лишку… Моя музыка слишком русская, чтобы пользоваться успехом за границей. А русский элемент, как ты знаешь, еще не завоевал себе достаточно прочное место в умах и сердцах европейцев. Однако ж, как мне кажется, это дело недалекого будущего. Пока же "Ромео и Джульетту" ошикали в Париже. Чем я, признаться, нисколько не огорчен. Догадываешься почему?

Петр Ильич лукаво улыбнулся, потрепал по голове притихшего задумавшегося Колю.

– Вполне. Ты не желаешь идти навстречу своей славе. Потому что знаешь, что она придет к тебе сама. Скромник ты у нас, ничего не скажешь. – Модест Ильич весело посмотрел на брата.

– Я, Модичка, наверно, потому так равнодушно переношу свою скромную долю, что моя вера в справедливый суд будущего непоколебима. – Лицо Петра Ильича вдруг сделалось серьезным, сосредоточенным. – Я заранее, при жизни, вкушаю уже наслаждение той долей славы, которую уделит мне история русского искусства. К тому же слава, пришедшая тихо, прочнее той, которая является сразу и достигается легко. Тому в истории бесконечно много доказательств.

…И этот концерт, как и Первый фортепьянный, впервые был сыгран не в России, а за рубежом, ибо скрипач Леопольд Ауэр (композитор собирался посвятить ему концерт) откладывал исполнение в течение двух лет, считая концерт для себя слишком трудным. Тогда Чайковский посвятил это сочинение талантливому скрипачу Адольфу Бродскому, который и сыграл его осенью 1881 года в Вене.

"Странность сочинения многих озадачила, – писала после премьеры концерта одна венская газета. – Его черты носят очевидно национальный отпечаток его родины и русских степей".

"Первая часть со своей великолепной здоровой темой, таинственной, тихой средней частью (кто при этом не вспомнил женских фигур Тургенева!) и дикая мужицкая пляска составляет целое, которому мы отводим выдающееся место среди современных произведений", – было отмечено в другой венской газете.

Браилов

Весна стояла на редкость теплая и благодатная. В Браилове цвела сирень, целое благоуханное море сирени, отчего и воздух, и небо, и даже свежая майская зелень, казалось, приобрели нежный сиреневый оттенок.

Чайковский был совсем один в огромном, похожем на дворец доме, принадлежавшем Надежде Филаретовне фон Мекк и любезно предоставленном в его распоряжение на неопределенное время.

Сейчас ему было просто необходимо это безусловное, никем не нарушаемое одиночество.

Дворецкий Марсель Карлович, вышколенный, любезный и, как правило, молчаливый, подавал ровно в девять утра чай с холодным кушаньем, кратко и точно отвечал на вопросы гостя и, поклонившись, удалялся к себе.

Чайковский видел его только по необходимости, хотя подчас слышал за дверью его предупреждающий кашель: Марселю тоже было велено не нарушать его одиночества.

В первый же день Петр Ильич влюбился в поля, леса, луга, окружавшие этот удивительно поместительный и удобный дом. Досыта нагулявшись в саду, он шел в комнаты, каждая из которых походила на настоящий музей. Книжные шкафы набиты редкими книгами и нотами, на столах альбомы с великолепными гравюрами и рисунками, рояли самых лучших фабрик – "Бехштейн", "Эрар", старый клавесин с инкрустацией и даже фисгармоника. Надежда Филаретовна, этот чуткий внимательный друг, позаботилась буквально обо всем: чувствует она, что для полного отдыха ему необходимо не только общение с природой, а еще и музыка, литература, живопись…

Редко выпадали Чайковскому минуты столь "сладкого безделья".

"Читаю, мечтаю, вспоминаю, думаю о милых сердцу людях", – признается он в письме к Надежде Филаретовне.

Все больше и больше тревожит мысль об отце. Мало-помалу превратился Илья Петрович в малолетнего ребенка, часто плачет, не то без причины, не то от собственного бессилия. И ничего из окружающего мира не волнует его, не радует, не огорчает. А ведь совсем недавно был бодр, жизнерадостен, отзывчив на чужие беды и радости. Как беспощадны годы к тем, кого мы любим…

В своих письмах Надежда Филаретовна просила своего дорогого гостя посетить ее любимые места: Владимирский лес и пасеку, беседку посреди пруда, где в хорошую погоду семейство фон Мекков собиралось за чайным столом, речку, таинственно бегущую меж двух скал. Он с удовольствием, даже с наслаждением выполнял просьбы друга, в ее заботливости чудилась ему и материнская ласка, и нежность любящей женщины (последнего ему особенно не хватало), и просто искренняя ненавязчивая забота во всем близкой человеческой души.

Его манит запущенный монастырский сад, некогда взращенный монахами-католиками. Теперь здесь православный женский монастырь, а потайной ход, называемый в народе "волчьей ямой", давно засыпан землей. Святой восторг охватывает при виде прозрачной березовой рощи, насквозь пронизанной розовыми лучами закатного солнца. Подчас общение с природой кажется Чайковскому наивысшим наслаждением, сравниться с которым может лишь разве музыка…

В один из таких майских вечеров, когда в окно задумчиво глядела полная янтарная луна, Чайковский сыграл чуть ли не всего "Евгения Онегина".

"Автор был и единственным слушателем, – напишет он в письме к Модесту Ильичу. – Совестно признаться, но, так и быть, тебе по секрету скажу. Слушатель до слез восхищался музыкой и наговорил автору тысячу любезностей".

Две недели промелькнули быстро, точно сон. Бра-илову Чайковский посвятил три пьесы для скрипки: "Размышление", "Скерцо" и "Песню без слов".

В день отъезда он поднялся раньше обычного, чтобы послушать за воскресной обедней монастырский хор, певший под руководством древней старушки-регентши. В церкви, особенно на хорах, куда его пустили, было невыносимо душно, поэтому Чайковский поспешил выйти во двор, где взор поразила яркая толпа в национальных костюмах: женщины в пышных крахмальных юбках и коралловых бусах, бритоголовые, на манер Тараса Бульбы, мужчины в широких шароварах. И куда ни кинь взор – слепые бродячие лирники все с той же заунывной мелодией, обработанной им в I части Первого фортепьянного концерта.

Лира – простой и незамысловатый инструмент, а звуки исторгает дивные, хватающие за душу. Удивительно: не может жить без музыки народ, сердца она размягчает, душу очищает. Вон белозубая молодая женщина в венке из полевых цветов вдруг всхлипнула, сунула в руку слепца только что купленный у лоточника горячий бублик, а потом еще и монетку из-за пояса достала…

Музыка, музыка, а ведь она неотъемлемая часть жизни любого народа, выразительница его души. Музыка, песня, помогает невзгоды перенести, бесправие, нищету. Что было бы с человечеством, если бы в один страшный момент исчезла с лица земли вся музыка?..

Чайковский медленно бредет полем, алеющим дикими маками. Вдали звонят монастырские колокола, щебечут над головой птахи, стрекочут в сочных зарослях майских трав кузнечики. Музыка живой бесхитростной жизни – непостижимая, удивительная, достойная вечного восхищения. Человек испокон веку наслаждается ею, вдохновляется на создание своей, которой поверяет все без исключения чувства.

Все-таки, что же такое музыка?

Чайковский останавливается посреди узкой полевой тропки, приложив к глазам ладонь, внимательно всматривается в бездонную высь неба.

Наверное, это прежде всего самый искренний, самый естественный способ общения человека с человеком, тот трепетный настрой души, когда все воспринимается с полуслова, полувзгляда…

Подобные отношения установились у них с Надеждой Филаретовной, потому что она, как никто другой, сумела постичь суть его музыки, а через нее и его душу. Когда-то ему казалось, что Дезире Арто, Желанная, тоже сумела проникнуть в самую глубь души. Он был тогда молод, доверчив, полон несбыточных желаний. Теперь ему нужно одно – свобода, свобода и еще раз свобода.

Кажется, Надежда Филаретовна не собирается ее стеснять. Кому-то наверняка их отношения могут показаться ненормальными: он пользуется материальной поддержкой любящей его женщины, берет без зазрения совести у нее деньги, большие деньги, а она лишь благодарит его за это. Впрочем, в их отношениях он и сам еще многого не понимает. Ясно одно – он должен, он просто обязан не разочаровать в себе эту женщину, возлагающую на его композиторский талант такие огромные надежды.

«Детский альбом»

Чайковский сидел в прохладной полутемной гостиной просторного дома в Вербовке, имении Давыдовых, испытывая ни с чем не сравнимое чувство удовлетворения после удачно завершенного труда. Казалось бы – пустячок, детские пьесы для начинающих пианистов, а сколько светлых минут радости принесла работа над ними. Он никогда не думал, что так увлечется, так ярко и отчетливо сумеет представить свое давно минувшее детство. Племянники и племянницы, дети Саши и Льва Давыдовых, наверно, очень обрадуются, особенно младшие, – для начинающих музыкантов нет почти ничего в мировой фортепьянной литературе. Однако ж не будем предвосхищать события.

Сейчас в доме тихий час. Минут через пятнадцать – двадцать раздастся хлопанье дверей, топот детских ног, журчащий смех и веселые голоса. Как он подчас завидует детям, живущим в особом мире волшебных грез и упований.

…В гостиной раздвинули шторы, кто-то из старших детей поставил на пианино большой благоуханный букет полевых цветов. Саша, сама похожая на девочку в светлом муслиновом платьице с большим алым георгином на груди вместо брошки, рассадила младших на диване, успев шепнуть каждому на ухо ласковое словечко. Сашенька так похожа на матушку – и голосом, и манерами, и характером. Слушая пьесы, Саша, как и он, наверняка вспомнит их незабываемое детство.

…Петя открывает глаза и по привычке шепчет молитву, которой научила добрая Фанни: "Господи, сделай так, чтобы матушка с батюшкой, сестра и братья, а еще тетушки, няня и все-все остальные были живы, здоровы, счастливы". За окном искрится под утренним солнцем воздушный, точно взбитые сливки, снег. Вот пробежала следом за Халитом дворовая собачонка Жучка, чуть не утонув в наметенном возле забора сугробе. А вот ворона уселась на укутанную снегом ветку березы, смахнув целое облако блестящей под солнцем снежной пыли.

Однако же пора вставать, тем более что Николай с Ипполитом уже наверняка на ногах – Петя слышит их счастливые голоса, топот, смех. Ну, конечно, затеяли игру в лошадки, пока нет Фанни. Ах, как же весело скакать по мягкому пушистому ковру, похожему на весенний лужок!

Но вот в коридоре послышались знакомые шаги – конечно же, это матушка. Как всегда нарядная, пахнущая пармской фиалкой, с доброй улыбкой на милом задумчивом лице. Нет, она не станет бранить за шалости, она обязательно поцелует: кого в макушку, кого в лоб.

Она попросит их поскорей умыться и одеться, чтобы не расстраивать "милую Фанни".

После завтрака можно снова поиграть, теперь уже в деревянных солдатиков. Ишь как маршируют на параде – весь народ дивится, русской армией гордится. У девочек свои заботы: куклы в кружевных накидках и шелковых панталонах. Почему-то они вечно болеют, даже умирают. Вон у Сашеньки глаза заплаканы – оказывается, Мари долго болела и умерла. Та самая черноглазая, темноволосая Мари, которую ей подарила под рождество тетушка Настасья Васильевна. Грустно, когда близкие умирают, Каролина и та печальная ходит…

Но вот в гостиной хлопнула крышка рояля, полился чудный нежный вальс. Матушке так идет сидеть за фортепьянами. Она улыбается им, просит разделить веселье. Действительно, хорошо: солнечные зайчики вольготно разгуливают по всему дому, гудят и пышат жаром растопленные Халитом печи, пахнет сосновыми поленьями, мочеными яблоками. Мурлычет довольно в кресле кошка Мурыска, вылизывая своих уже больших озорных котят.

После обеда Фанни зовет гулять на пруд. День чудесный, хоть и морозный. Небо такое ярко-голубое, что глазам больно долго на него смотреть. Скрипит под ногами снег, летят мимо по накатанной дороге розвальни. Румяный, подпоясанный кушаком кучер кланяется Фанни, улыбается детям. Хорошо, удивительно хорошо жить на свете!

Весной и вовсе приволье: можно скинуть башмаки и пробежаться босиком по траве (если, конечно, Фанни не видит). Заскочить на кухню, где так славно, так ладно поют девушки. Часто к ним в гости заходит конюх Антип с гармошкой. Красиво играет, да еще чубом трясет, да еще орехами угощает. Все умеет – и "Камаринскую", и польки, и даже заморские песни. Правда, Фанни их по-другому поет – грустнее. А этот Антип такой весельчак: ему бы все девушек развлекать, как говорит Каролина. Она еще утром обещала рассказать сказку про Бабу Ягу. Каролина так смешно выговаривает это слово: "Ига". От этого сказка не страшная, а смешная выходит. Баба Яга – это ведьма, которая живет в темном лесу, так говорит Каролина. И летает вовсе не в деревянной ступе, а на метле. Ведьмы бывают даже красивые, сказал Халит и почему-то посмотрел на Каролину, а та покраснела и сердито перекрестилась.

Но вот в сумерки один-одинешенек идет он в сад под раскидистую яблоню, только-только выбрасывающую темно-розовые пупырышки бутонов. На бледном безоблачном небе проклевывается тонкий месяц, а на пруду гомонят лягушки, пахнет дымом от разложенного за конюшней костра. Кажется, попал в волшебный мир, кажется, сейчас выйдет тебе навстречу прекрасная царевна с длинными, до пят, пшеничными волосами, а ты превратишься во взрослого, сильного, храброго, красивого юношу и унесетесь вдвоем далеко-далеко в волшебную страну, где сбываются все на свете мечты…

А утро начнется с чудесной прогулки по весеннему полю, с песни жаворонка в бездонном поднебесье. Тихо, светло и умиротворенно поет церковный хор, строги и сосредоточенны лица матушки, старших братьев, тетушки Настасьи Васильевны. А он все не может забыть тот грустный мотив, который наигрывал слепой шарманщик возле ворот. Господи, сделай так, чтобы все на свете люди были сыты, веселы, добры, счастливы…

Петр Ильич не замечает своих слез. Сашенька достает из-за рукава платья кружевной платочек, одним быстрым движением вытирает глаза себе и брату.

– Спасибо, Петечка. Ах, как же ты все помнишь, – тихо говорит она. И, помолчав, добавляет: – Если б матушка слыхала…

Дети смеялись и прыгали от радости, заставляя дядю Петю играть еще и еще. Пока не приспело время ужинать. Веселой гурьбой ввалились в столовую, расселись по местам, шумно радуясь крупной малине со сливками, слоеным булочкам, пышным горячим творожникам со сметаной.

– А где же Боб? – спросил Петр Ильич, не видя за столом шестилетнего Володю. – Он сидел почти что у меня в ногах и, кажется, даже не шевельнулся ни разу. Не заболел ли?

Вдруг из гостиной послышалась сперва робкая и неуверенная, а потом все более звучная мелодия "Старинной французской песенки".

Петр Ильич неслышно, на цыпочках, прошел в гостиную и долго смотрел на любимого племянника, который, высунув от старания язык и широко растопырив маленькие ладошки, силился сыграть по памяти только что слышанную музыку.

"Запомнил, запомнил ведь, – умилился Чайковский. – Выходит, не зря писал – понравилось детям".

Он поднял Боба высоко над головой, закружил в воздухе. Весь вечер дядя и племянник были неразлучны.

Свой "Детский альбом" для фортепьяно Петр Ильич Чайковский посвятил Володе Давыдову.

«Орлеанская дева»

«Героиня Франции. Тебя любят, тебя не забывают, героиня, столь красивая. Ты спасла Францию!..»

Петр Ильич вспомнил сейчас эти нескладные, написанные по-французски фразы, вспомнил пылкую влюбленность семилетнего мальчика в Жанну д’Арк, о которой стремился узнать все-все. Вспомнил и улыбнулся. Да, он мечтал о ней в жаркий летний полдень, убежав в луга и с наслаждением вдыхая густой запах горячих от зноя трав, прислушиваясь к лопотанию ручья и щебету птиц. Мечтал о том, как вырвет ее из рук палачей, как спрячет в лесной хижине, где их будут стеречь от злых католических монахов дикие звери.

Детство детством, а история Жанны д’Арк на самом деле увлекла воображение композитора. Настолько, что, перечитав Шиллера, Барбье, Валлона, Чайковский сам берется за сочинение либретто, тут же перелагая его на музыку.

"Дойдя до процесса abjvration (отречения) и самой казни (она ужасно кричала, когда ее вели, и умоляла, чтоб ей отрубили голову, но не жгли), я страшно разревелся, – признается Чайковский в письме к брату Модесту. – Мне вдруг сделалось так жалко, больно за все человечество и взяла невыразимая тоска".

А в это время в Нью-Йорке исполняют Третью симфонию Чайковского, Ганс фон Бюлов сообщает об успехе Первого фортепьянного концерта на фестивале в Висбадене и Лондоне, о его музыке много пишут, говорят, однако же… Наверное, все-таки прав критик Соловьев, который считает, что "его (Чайковского. – Н. К.) артистическая жизнь может служить печальным и наглядным примером того безобразного отношения у нас к композиторам, которое, может быть, многим в голову не приходит".

Конечно, Соловьев слегка сгустил краски, хотя кто знает?

Перед Чайковским лежит счет от издателя Юргенсона:

1. За сонату – 50 рублей.

2. За 12 пьес по 25 рублей – 300 рублей.

3. За "Детский альбом" по 10 рублей за пьесу – 240 рублей.

4. За 6 романсов по 25 рублей – 150 рублей.

За Скрипичный концерт Юргенсон заплатит наверняка не больше 50 рублей, хотя за клавир "Евгения Онегина" он дал полтысячи, которые, кстати, были давно взяты у него в долг.

Не во имя денег он сочиняет музыку – Надежда Филаретовна фон Мекк сумела оградить его от забот о хлебе насущном. Честно говоря, ему всегда бывает неловко получать от нее очередную сумму. И не помогают никакие рассуждения о том, что ей, богатой и щедрой, не только ничего не стоит выплачивать ему содержание, а, напротив, как она утверждает, ей доставляет несказанное удовольствие ограждать своего бесценного друга от житейских треволнений, чтобы все силы души он мог сосредоточить на своем творчестве. Что верно, то верно – трудится он неустанно, добросовестно, не ищет внешних эффектов для завлечения публики. Он доверяет своим слушателям, а потому беседует с ними на равных.

Искренности выражения мыслей и чувств его научила русская литература. Ни одна литература в мире, он твердо в этом убежден, не уделяет такого чуткого внимания раскрытию самого сокровенного в человеческой душе. Чайковский очень хорошо знает творчество французских писателей: и Стендаля, и Золя, и Флобера, и Мопассана, отдает должное их великолепному мастерству, однако именно у русского Достоевского находит "непостижимые откровения". И это несмотря на "щемящее, тоскливое, безнадежное" чувство, возникающее при чтении тех же "Братьев Карамазовых".

Чайковского неудержимо влекло к опере – она давала возможность общения с самыми широкими массами публики, о чем композитор с каждым днем мечтал все больше и больше. К тому же он жаждал показать человеческие характеры в их развитии и взаимодействии.

"Мне нужны люди, а не куклы."." Я должен любить их и жалеть, как любят и жалеют людей.

После "Евгения Онегина" с его поэтичнейшей русской стихией провинциальной дворянской жизни не так-то просто было погрузиться в стихию иноземную, тем более средневековую, с ее труднопостижимыми варварскими нравами. И все-таки композитору это удалось: его Иоанна, эта простая французская крестьянка, в трудную для отечества минуту отважно вставшая на его защиту, вобрала в себя лучшие, идеальные черты романтической героини. Она выступает от имени всего французского народа, что Чайковскому удалось передать убедительно и страстно.

Эдуард Францевич Направник, дирижер Мариинской оперы, которому Чайковский посвятил "Орлеанскую деву", постарался оградить Петра Ильича от театральных интриг и дрязг, связанных с подбором исполнителей, созданием декораций и костюмов.

– Добрейший Петр Ильич, за все талантливое приходится сражаться не жалея сил и нервов, – говорил Эдуард Францевич вконец раздосадованному на скудоумие дирекции композитору. – Если вы заберете партитуру и уйдете из театра, вместо "Орлеанской девы" поставят "Сарданапала" Фаминцына либо "Анджело" Кюи, а то и вовсе что-либо третьесортное и заграничное. Так что терпите, милый, и поменьше кипятитесь.

И Чайковский, внимая совету Направника, не порывал с театром, шел на незначительные уступки во имя сохранения главного.

"Орлеанская дева" прозвучала 13 февраля 1881 года в бенефис Направника и имела потрясающий успех – автора вызывали двадцать четыре раза! Однако же Чайковский был неудовлетворен ни постановкой, ни музыкой, которую перерабатывал неоднократно.

Он не услышит исполнение "Орлеанской девы" в Частной опере Мамонтова в Москве, ибо оно состоялось уже после смерти композитора, то самое, которое побудило Кашкина, музыкального критика, написать следующее: "Подобным произведением могла бы гордиться любая из европейских музыкальных литератур".

Вечный город

В Риме дул теплый и ласковый африканский сирокко.

Прелесть бесконечного итальянского лета действовала на Чайковского самым умиротворяющим образом. Вечный город на каждом шагу раскрывал ему свои тайны, прекрасные и древние, как фонтаны на площадях, день и ночь низвергающие прохладные, трепетно сверкающие струи хрустально чистых вод.

Странно и непривычно встречать под этим безоблачно лазурным небом рождество и Новый год, непременно связанные в душе русского человека со снегом, санными выездами под звон лихих бубенцов, диковинными морозными росписями на оконных стеклах.

А тут на елке ровно и спокойно горят пахнущие не воском, а незнакомыми пряностями витые итальянские свечи, русские друзья, собравшиеся на ранний ужин, все, как один, вспоминают далекую Россию. "Тогда что же нас с вами держит так долго вдали от нее? – спрашивает сам у себя Чайковский. – Например, вас, князь Алексей Васильевич Голицын, владельца богатого поместья и обладателя солидных капиталов? Неужто и вас гнетет российская действительность с ее ненавистническим отношением к живому слову, мысли, деянию? Я пишу музыку, я волен выражать в ней все, что хочу, – к счастью, ее язык неподвластен цензуре. Однако моего "Опричника" снимают с постановки за революционный сюжет. Смешно? Нет, скорей горько и больно…"

А наутро Чайковский, наскоро позавтракав, отправляется в бесконечное пешее путешествие по Риму, жадно впитывая в себя его краски, звуки, запахи, ритмы, настроения. В Сикстинской капелле он любуется мощной красотой фресок Микеланджело, восторгается "Преображением" Рафаэля, этого "Моцарта живописи", долго слушает уличных певцов и музыкантов, позволяет себя увлечь шумной и бестолковой карнавальной толпе, раскидывающей во все стороны мучные шарики;

– Батюшки, Петечка, да ты весь белый, точно лабазник! – восклицает Модест Ильич, завидев старшего брата с балкона отеля. – Вот ведь, разбойники, разукрасили. Ничего, ничего, сейчас мы тебя отчистим да отмоем. Ну-ка, ну-ка покажись… Ага, глаза так и сияют. Хорошо, хорошо, больше ни о чем не спрашиваю. Захочешь – сам расскажешь…

Каждое утро их будят звуки фанфар, доносящиеся из военных казарм по соседству с отелем, фанфары открывают новый день, в котором грустные и радостные впечатления сплелись в пестрый клубок. Грустно видеть голодных оборванных людей – их в вечном городе тысячи. Убогая нищета, а рядом блистающие пышной роскошью дворцы и виллы знати. Однако простые итальянцы не унывают: песни расцвечивают, песни одухотворяют их жизнь. Так пусть же это искрометное, не знающее удержа веселье останется запечатленным в звуках симфонической музыки!

Так родилось "Итальянское каприччио" Чайковского, где народные песенные и танцевальные мелодии сменяют друг друга в пестром ритме карнавала. Их Чайковский записал на улицах, отыскал в сборниках народной музыки. Инструментовано "Каприччио" необычно и празднично: перекликаясь, инструменты оркестра создают впечатление эха, рожденного на улицах и площадях громадного многолюдного города.

…Они возвращались втроем из Тиволи, предместья Рима, братья Чайковские и Коля Конради, уставшие, умиротворенные величественной картиной древних развалин, водопадов, изящных, точно выточенных, очертаний кипарисов на фоне незамутненной небесной лазури. Вилла д’Эсте, которую они только что посетили, вызвала в памяти имена великих поэтов, музыкантов, художников, чье творчество было связано неразрывными узами с благодатной землей Италии.

– Уму непостижимо, сколько еще нужно сделать! Сколько прочесть! Сколько узнать! Завидую тебе, Модя, ты в литературе ориентируешься точно рыба в воде. Так и сыплешь цитатами из Шекспира, Данте, Петрарки, Гете. Я по сравнению с тобой – полный профан.

– Зато, выражаясь высоким слогом, твоя ладья беспрепятственно скользит по бескрайнему морю музыки, – возразил Модест Ильич. – А в это бескрайнее море еще и твоя собственная река впадает.

– Какая там река! Ручеек, да и тот вот-вот пересохнет. – Петр Ильич горестно вздохнул. – Нет у меня, Модя, мастерства, нет. До сих пор пишу, как не лишенный дарованья юноша, от которого можно много ожидать. А у этого юноши уже виски седые. Но без дела жить не могу. Не могу.

– По-моему, ты без него никогда не живешь. Вот едва "Каприччио" закончил, а уже занялся инструментовкой Второго фортепьянного концерта, чтением французского перевода Тацита…

– Ах, Модя, постой, постой, я, наконец, вспомнил те самые строки, которые второй день не дают мне покоя, – перебил брата Петр Ильич. – В них есть ответ на мучающий всех нас вопрос: почему эта волшебная страна вдохновляет, бодрит, вселяет надежду на лучшее будущее? Послушай, это из Аполлона Майкова: