Текст книги "В ожидании Айвенго"

Автор книги: Наталья Миронова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Да, владыка, я понимаю. Церковь выступает за целостность семьи. Но ведь церковь осуждает кровопролитие, а уж тем более убийство. Бить женщину, калечить, убивать – разве это семья? К тому же речь идет о памятнике архитектуры. Нашу историю, нашу гордость принести в жертву алчности этого господина?.. Я знаю, что он верный сын церкви… Чего яхочу? Я хочу, чтобы вы вашим веским словом предостерегли его от впадения в смертный грех. Алчность ведь считается смертным грехом? И не наедине, а публично, иначе он не поймет. Я прошу вас обратиться к нему прямо по имени, чтобы он оставил в покое несчастных женщин. А заодно и дом с ризалитами.

Этери еще послушала. Говорила она спокойно и вежливо, но без подобострастия.

– Нет, я настаиваю на публичности… Разумеется, я верю вашему слову, владыка патриарх, но, прошу меня простить, я не доверяю этому господину. Боюсь, верный сын церкви может ослушаться даже вас… Да, я понимаю, вы не хотите скандала. Ладно, другой вариант: освятите приют. Это могло бы его остановить… Нет, приют не имеет отношения к ювенальной юстиции… [19]19
  Специализированная система правосудия в отношении несовершеннолетних, против которой выступает православная церковь.


[Закрыть]Ну что ж, очень жаль. Значит, «Вознесение» вам не нужно. Я передам его в один из грузинских монастырей… Этого хотел мой дед. Я готова нарушить его волю, если вы поможете мне отстоять приют… Как? Хорошо. Отлично. Поговорите с ним. Нет, остальные полотна я пока не готова отдать, а «Вознесение», считайте, уже ваше. Я свяжусь с вашим юротделом, оформим дарственную. Управление делами? Хорошо. Отец Владимир мне поможет. Всего вам самого доброго, святой владыка.

Этери вскинула веселый взгляд на Савву. Он все еще не верил.

– Ты говорила с патриархом?

– Нет, с тасманским сумчатым волком. Шутка. Тасманских сумчатых волков всех давно истребили. А что тебя так удивляет? Да, говорила. Только что, на твоих глазах… вернее, ушах.

– И ты отдашь картину… Она миллионы стоит! Ради каких-то баб?

– Савушка, давай не будем ссориться. У меня настроение хорошее.

– Ты обещала мне помочь с заказами…

– Ничего я не обещала. Ты же мне не помог!

– Я могу помочь, – возбужденно заговорил Савва, торопясь вскочить на уходящий поезд. – Я мог бы тебе и картину сохранить…

– Я уже слово дала. Но если можешь повлиять на Снегоочистителя, буду тебе признательна. Он ведь на этом не успокоится, присмотрит другой дом под снос…

– Давай встретимся в неформальной обстановке, – предложил Савва. – Приглашаю тебя в «Цвет ночи».

Этери усмехнулась. «Цвет ночи» – клуб, где собирается модная и богатая тусовка. Самое место для Саввы.

– Там поговорить не дадут, давай лучше сходим в другое место. Я тебя приглашаю.

Она договорилась со знакомым богатым бизнесменом, решившим перебраться из Сибири в Москву, потом позвонила Савве и пригласила его посидеть в деловом клубе. В этом клубе бывал Леван, но Этери решила не морочить себе голову и не думать о нем. У нее тоже была клубная карточка, и она имела право пригласить гостей. Но оделась и причесалась в этот день с особой тщательностью: вдруг придется столкнуться с бывшим супругом? Так хоть не краснеть…

Проклиная себя самыми черными словами, Этери подспудно все-таки надеялась его увидеть. О, разумеется, она не стала бы устраивать публичную сцену, как та ее давняя приятельница! Но пусть ее бывший увидит, что потерял. От этого тщеславного желания она никак не могла отрешиться.

Его там не было. В утешение ей оставалось лишь наблюдать за Саввой. У него вытянулось лицо, когда, придя в клуб, он увидел, что они будут обедать не одни, а в компании другой пары. Этери представила своих знакомых, сказала, что им нужен загородный дом. Савву расписала как звезду архитектуры, сказала, что он строит современно, оригинально и со вкусом.

Он получил заказ на проектирование дома, но остался недоволен. У него было совсем другое на уме…

Патриарх поступил дипломатично: объявил, что берет приют «Не верь, не бойся, не прощай» под свое покровительство. Сам, правда, не приехал, но прислал представительную делегацию на освящение богоугодного заведения. Со Снегоочистителем поговорил приватно, ему не хотелось выносить сор из этойизбы и прилюдно ссориться с верным сыном церкви. Для Этери имел значение только результат, а результата Святейший добился: верному сыну церкви пришлось отступить. Имя Этери патриарх, видимо, не назвал, потому что Снегоочиститель окольными путями начал выяснять, кто порушил его замечательный проект: до Этери дошли такие слухи. Она не просила умалчивать о ее роли, но мысленно поблагодарила патриарха.

Верная слову, Этери передала патриархии «Вознесение Христа». И тут уж сама настояла, чтобы ее имя не упоминалось.

– «Пусть левая рука твоя не знает, что делает правая», – процитировала она чиновнику из управления делами патриархии Евангелие от Матфея.

Передача иконы была оформлена «от безымянного дарителя». А в приюте ее встретили как героиню.

– Как вам это удалось? – спросила Евгения Никоновна.

Этери пожала плечами.

Они заделали брешь в стене, Этери отыскала на строительном рынке подходящий по цвету гранит, и под ее руководством рабочие восстановили разбитую фасетку.

Глава 11

Савва все не оставлял ее в покое. Позвонил и пригласил-таки в «Цвет ночи». Этери решила принять приглашение, просто чтобы не обижать его. Росохранкультуру и вправду ликвидировали буквально через пару недель после их памятного разговора. В таких условиях Этери тем более чувствовала себя обязанной утешить Савву.

Она нашла ему еще пару заказов на строительство, можно сказать, сформировала портфель. Устроила даже участие в конкурсе на проектирование нового здания гостиницы в Москве. Тут уж она не могла гарантировать победу, впрочем, Савва все равно остался доволен. Но он так жаждал показаться с нею в свете, в настоящем центровом месте…

Они встретились в Большом Козихинском переулке. Посмотрели маловразумительный, замогильно тоскливый артхаусный фильм, который Катя назвала бы «холодным интеллектуальным дерьмом»: чей-то сон, оказывающийся еще чьим-то сном и еще чьим-то сном… Похоже, сам автор забыл, кто кому снится. Этери перестала отслеживать сны где-то на середине картины. А потом Савва, лопаясь от гордости, провел ее в ресторан.

«Что он в этом находит?» – молча удивлялась Этери.

Савва раскланивался со знакомыми, она тоже кивнула кое-кому, даже не слишком вникая, с кем здоровается. И вдруг увидела Левана с золотуськой.

Этери обмерла. Она совершенно не ожидала увидеть его здесь! Леван никогда не интересовался артхаусным кино и прочими высоколобыми штучками, считая их пижонством. После этой тягомотины Этери готова была с ним согласиться. Но его и не было на просмотре, он появился только в ресторане. Похоже, его притащила сюда золотуська. Не одному только Савве хотелось покрасоваться в центровом месте.

На золотуське было платье из цехинов, ослепительно вспыхивающих и напоминающих зеркальный шар, какие обычно подвешивают под потолком в дискотеках. Роскошное бриллиантовое колье у нее на шее и спускающиеся каскадом бриллиантовые серьги терялись в этом дешевом блеске.

Сама Этери оделась много скромнее: простое черное платье-коктейль. Только на запястье, на пальцах и в ушах сияли ничем не затмеваемые бриллианты. Но у нее резко испортилось настроение. Она ела, не различая вкуса и, насильственно растягивая губы, улыбалась Савве. Попросила водки, выпила залпом и опьянела. Опьянела легко и приятно, на нее накатила веселая бесшабашность. Она попросила и выпила еще. Савва обрадовался, увидев, как она оживилась и похорошела.

– Савушка, я не голодна. Знаешь что? Пойдем к тебе, – предложила Этери.

Он был счастлив. Он как раз толковал ей о том, что собирает картины, причем не модерн и тем более не постмодерн, не импрессионистов даже, а малых голландцев, и усиленно приглашал в гости на них полюбоваться. Этери прекрасно поняла, что малые голландцы в эту минуту не особенно его волнуют, как и ее, впрочем.

Савва расплатился за столик, хотя они успели съесть только закуску, и повел Этери в гардероб. В клуб он пришел пешком, так как жил рядом, в Трехпрудном переулке. А вот Этери приехала на машине, на своей спортивной «Мазерати». Служитель подогнал ее машину к подъезду, Этери села за руль.

– Давай я поведу, ты же выпила, – предложил Савва.

– Не дрейфь, не так много я выпила. Кстати, ты тоже пил.

Он решил не спорить, предвкушая самое настоящее свидание с ночевкой. Этери благополучно доставила его к дому и поднялась вместе с ним в квартиру.

В половине четвертого утра она с трудом выбралась из этой квартиры – несчастная, протрезвевшая, почти больная. Савва пытался ее удержать.

– Ну ты куда? Темень на дворе! Ну все же было хорошо…

Все было ужасно, но Этери не смогла ему в этом признаться. Просто сказала, что ей нужно к детям.

– Ты выпила, как ты машину поведешь?

– Все уже выветрилось. Не беспокойся, я нормально доеду. Зато сейчас пробок нет, – ввернула Этери.

– Ты картины даже не посмотрела…

– Как-нибудь в другой раз, – бросила она, прекрасно понимая, что другого раза не будет.

Ей хотелось избавиться от него поскорее, остаться наедине со своими мыслями, со своим позором. Савва проводил ее до машины, потребовал, чтобы она обязательно позвонила, когда доберется до дому. Видно, надеялся, что свидание у них не последнее.

Ни он, ни она в эту минуту не подозревали, что больше не увидятся. Никогда.

Этери села за руль и поехала. Настал уже март, а на дворе – настоящая зима, весной и не пахнет. В «Мазерати» печка была слабенькая, но Этери не замечала холода, пытаясь осмыслить, что же произошло. Ничего же не случилось! Она переспала с мужчиной. Ну и что? Она свободная женщина, имеет право. Она никого не обманывала.

Она себя обманывала. Савва, в общем-то, совсем неплох, он в приличной форме, у него нормальное тело, вполне спортивное, подтянутое на тренажерах, размятое массажистами… Почему же ей так тошно?

Дело не в Савве, дело в ней самой. Не надо было пить водку, не надо было набиваться к нему домой, не надо было ложиться с ним в постель. Этери уже сама не понимала, чего ее так повело. Увидела Левана с золотуськой? Ну и что? Она и раньше видела Левана с золотуськой, показали добрые люди. Она уже все это пережила. Ведь пережила? Что пошло не так?

Все пошло не так с самого начала. Ее тело сопротивлялось этому с порога, даже пока она была пьяна. Да не была она пьяна, чушь какая! Она не пьянеет от двух рюмок водки. И все-таки разум отключился. Разум отключился, а тело все-таки сопротивлялось, норовило выставить вперед углами локти и колени, оборонялось, кричало: не надо, не надо, не надо! Тело было умнее глупой головы и упрямого сердца, а она не послушала. Не думала, что ей будет настолько плохо.

Этери бросила машину прямо на подъездной дорожке, не заводя в гараж, и проскользнула в дом. Ей хотелось скорее вымыться. Валентина Петровна заботливо оставила ей свет в холле и на лестнице. Этери поднялась к себе в спальню, на ходу сбрасывая туфли, сдирая маленькое черное платье. Ей хотелось содрать с себя кожу. Звонить Савве? Обойдется. Она послала эсэмэску: «Я дома». Хватит с него.

Никогда она раньше так не разбрасывала вещи! А тут все оставила, где упало, – платье, сумку, чулки, белье, драгоценности – и побежала в ванную.

Ничего же не случилось, твердила себе Этери, яростно намыливаясь. Но почему же тогда она чувствует себя ночным горшком? Почему ей хочется вымыться изнутри? Леван… К черту Левана, Леван тут ни при чем. Он предал ее, ушел, и она от него ушла. Окончательно ушла вот только сейчас, когда переспала с Саввой. Это нельзя назвать изменой. Леван первый ей изменил. Порушил, уничтожил их любовь.

Но Леван… он порушил и уничтожил только своюполовину любви. А она свою – хранила. Вот до этих самых пор Этери была перед ним чиста. Чиста перед собственной совестью. Она ничем не замарала, не предала свою половину любви, пока не легла в постель с Саввой. А ведь не очень-то и хотелось! Хотелось только насолить Левану. Ну вот ты и получила, девочка. Ешь теперь эту соль.

Утирая слезы, Этери вылезла из ванны. Все бесполезно. Теперь уже плачь не плачь, надо как-то жить дальше. За окном светает, совсем уже утро… Она легла в постель, прекрасно понимая, что не уснет.

Ничего страшного, успокаивала она себя. Ничего не случилось, надо просто забыть. Легко сказать – забыть, когда само вспоминается! Отвратительные подробности безлюбого совокупления так и вставали перед глазами, словно кто-то приговорил ее смотреть порнофильм. Как в «Заводном апельсине» [20]20
  Фильм-антиутопия Стэнли Кубрика (1971), где героя «лечат», заставляя смотреть на экране сцены насилия и не давая закрыть глаза.


[Закрыть], когда и глаза закрыть нельзя! Да что там глаза, она кожей чувствовала мерзкие прикосновения. Хоть вылезай из постели и снова тащись под душ!

Она всегда была смелой – в словах, в поступках, в манере поведения. Многие знакомые считали, что у Этери секс – не повод для знакомства, и страшно удивились бы, доведись им узнать, что за всю жизнь у нее был только один мужчина. А теперь вот – два. Ну или полтора.

Утром Этери поняла, что встать с постели не сможет. Она чувствовала себя разделанной рыбой, из которой вытащили хребет. К ней заглянула Мадина, Этери сказала, что заболела. Мадина принялась собирать разбросанные вещи, Этери хотела отослать ее, но за дверью уже слышался топот: мальчики встали и требовали маму.

– Мам?

– Мам?

– Я плохо себя чувствую, – сказала Этери. – Я полежу, а вы одевайтесь, завтракайте и идите в школу.

– А что с тобой? – спросил Никушка. – Ты простудилась?

– Да, наверно, – фальшиво улыбнулась Этери. – Все тело ломит. Ничего, это скоро пройдет. – «Если бы!» – добавила она мысленно. – Я полежу, и все пройдет. Идите, Валентина Петровна вас покормит. Скоро в школу.

Сандрик молчал и смотрел на мать, набычившись. Не поверил, поняла Этери. Ему скоро десять, он уже большой… Нет, глупости, он еще маленький! Сама она в десять лет стружку пробовала на вкус!

Он подошел к ней.

– Кто тебя обидел, мам?

– Меня? – Про себя Этери подивилась проницательности сына. – Ну что ты, сынок, кто меня обидит – трех дней не проживет! Нет, я просто приболела немного. Не подходи ко мне, вдруг это заразное? – Мысленно она обругала себя последними словами. – Идите скорей завтракать.

– А ты?

– А мне Мадина кофе принесет, я больше ничего не хочу. – На самом деле ей хотелось удавиться. – Я лучше посплю еще чуть-чуть.

Опять ложь. Какое там «еще чуть-чуть», когда она глаз не сомкнула? Но мальчики послушались, ушли.

Этери тяжело откинулась на подушки. Надо встать. Сегодня ее день в приюте, надо ехать на урок. Ну вот сейчас, пусть мальчики в школу уедут, не хочется при них ходить в разобранном виде. А может, не ездить? Сказаться больной? Этери было совестно перед несчастными женщинами, перед их детьми… Они не знают таких «страданий». Многие женщины откровенно признавались, что им не хватает мужчин. Не тех, ненавистных, из-за которых они попали в приют, но нормальных, хороших мужчин. Только где их возьмешь, этих нормальных?

Проработав несколько месяцев в приюте, Этери начала представлять себе мир, населенный хамами, громилами и насильниками. И никаких перспектив, если только она не поможет, не научит, не устроит на работу… Вот Дарья с Марьей как хорошо у нее прижились! Анечка окрепла, начала уверенно ходить, научилась разговаривать… Округлилась, щекастая стала, румянец появился… Вот и хорошо… Надо будет устроить выставку детского рисунка… Их рисунков… И опять всех позвать. Да, это мысль…

Этери не заметила, как забылась сном.

Мадина с Валентиной Петровной не стали ее будить, и она чуть было не проспала. Молнией сорвалась с постели, кое-как причесалась, на ходу, всовывая руки в рукава, перехватила что-то на завтрак и поехала. Попросила Игоря отвезти ее в город на «Инфинити» (у самой сил не было сесть за руль), а Аслана – забрать мальчиков из школы на их любимой «Мазерати». Скоро они уже перестанут помещаться вдвоем на пассажирском сиденье. Растут… Наверное, с «Мазерати» придется расстаться, а то они ссориться начнут. Леван… Стоп. Откуда взялся Леван? Вон из ее головы, нет его больше.

Надо съездить купить детям новую одежду. Летнее-то все сгорело! Ну и себе любимой что-нибудь прикупить. Съездить к Нине Нестеровой… Она же выставку хочет делать! А заодно и прибарахлиться…

Ее мысли прервал звонок сотового телефона. Звонила одна из прежних подружек, еще из прошлой жизни. Позвонила как ни в чем не бывало:

– Привет, Этери, говорят, тебя видели вчера в «Цвете ночи» с Саввой Цыганковым!

– Кто говорит? – неприветливо ответила Этери вопросом на вопрос.

– Маринка Шаповалова. Она тебя там видела.

– Да? А я ее не заметила.

Этери чуть было не добавила «Так и передай», но сочла это излишним. И так передаст, без всяких хлопот с ее стороны. Но, оказывается, поход в «Цвет ночи» с Саввой Цыганковым повысил ее капитализацию в глазах света! Она опять становится персоной грата. «Ах, какой реприманд неожиданный!» [21]21
  Цитата из гоголевского «Ревизора».


[Закрыть]– с едкой иронией подумала Этери.

– Ну и как он? – нетерпеливо расспрашивала подружка.

– Да вроде жив был, когда прощались. Чего ты меня-то спрашиваешь? Спроси его самого. Вы же знакомы!

– Ну брось… Ну скажи…

Но Этери настойчиво играла в неведение.

– Не знаю, о чем ты. Если о постели – у меня с Саввой чисто деловые отношения.

– Вы ушли из клуба вместе.

– Но эту ночь я провела одна у себя дома, – упорно лгала Этери.

Это было даже не совсем неправдой. Савва ее не выдаст. Да, он подловат, в чем Этери имела случай убедиться, но он не станет хвастать, что провел с ней ночь. Часть ночи. Это повредило бы в первую очередь ему самому. Женщины не любят болтливых мужиков, не умеющих хранить секреты.

– А он, между прочим, неженат, – гнула свое подружка. – Ну разведен, конечно, но сейчас он один.

– Это не повод вешаться ему на шею. Извини, но Савва не в моем классе. Я ему помогала работу найти. Ну пока, Ир, извини еще раз, у меня дел по горло.

Они ехали по Москве. Утренний час пик прошел, но движение было плотное. Как бы не опоздать.

Этери прислушалась к своим ощущениям. Вчерашнего надрыва не было, но все же слегка замутило. Рассказать кому-нибудь? Маме? Кате? Софье Михайловне? Нет. Ни с кем она делиться не будет. Ну было. Было и прошло. Она сделала глупость. Очень распространенную, всем хорошо знакомую глупость: в отместку одному мужику переспала с другим. Хуже стало только ей одной. И все, хватит об этом. Жизнь продолжается. Надо подумать о делах. Надо найти секретаря.

После уроков – с детьми и со взрослыми – Этери поделилась с Евгенией Никоновной и Софьей Михайловной своей идеей выставки детского рисунка.

– Мы можем сделать из этого фандрейзер.

– Продавать рисунки? – спросила Евгения Никоновна.

– Нет, продавать не будем, хотя… почему бы и нет? Сделаем из этого игру. Представляете, как они будут гордиться, что их рисунки заработали приюту много денег?

– Их рисунки дороги родителям, – возразила Евгения Никоновна.

– А родителям они новые нарисуют, – поддержала идею Этери Софья Михайловна.

– Ну тогда решено: делаем выставку.

И все три женщины радостно переглянулись.

Выйдя из приюта, Этери позвонила отцу.

Он преподавал в Суриковском институте и в Академии художеств. И там, и там у него были аспиранты.

– Папа, здравствуй. Ты можешь сейчас говорить?

– Могу, у меня заседание кафедры только что закончилось.

– А ты где? – спросила Этери.

– Я на Пречистенке.

Значит, Академия художеств. Отлично, это близко.

– Пап, я тут неподалеку, давай встретимся, посидим где-нибудь. Давай в «Ванили». Я угощаю.

Авессалом Элиава был человеком небедным, но не мог себе позволить вот так запросто пойти в дорогой ресторан «Ваниль». У его дочери в этом смысле было куда больше возможностей. Но она с радостью обменяла бы все свои деньги на жизнь в полноценной семье, на душевный покой.

Они договорились встретиться прямо на месте. Кто первый придет, пусть закажет столик и предупредит метрдотеля, что ждет гостя.

Отец пришел первым, но и Этери вскорости присоединилась к нему.

– Как ты, папа? – спросила она, садясь за стол.

– Я-то в порядке, а вот ты немного осунулась, как мне кажется.

– Работаю много. Я об этом и хочу поговорить, пап. Хочу нанять секретаря. Подберешь мне кого-нибудь? – продолжила Этери, когда им принесли меню и они сделали заказ. – И Алину я хочу уволить. Все равно ей защищаться скоро. Но на ее место у меня уже есть человек.

Авессалом Александрович глянул на дочку с легким раздражением. Это был отголосок их давнего спора. Он считал, что студенты должны учиться, недаром само слово «студент» буквально означает «учащийся». Но все они в последние годы предпочитали работать и ради работы, как ему казалось, жертвовали учебой. Со второго, некоторые даже с первого курса, – а уж с третьего все поголовно! – устраивались на работу.

– Ты же знаешь, как я к этому отношусь! – вздохнул он. – Вот только что назначил одному время на пересдачу зачета, а он мне: я в этот день не могу, у меня работа! А зачем тогда учиться? Ради «корочек»?

Этери улыбнулась. Им подали закуски, она принялась за еду. Слава богу, наконец-то проголодалась.

– Прикажешь им на стипендию с голоду помирать? Ее на проездной не хватает! Может, им вагоны разгружать? Они художники, им надо руки беречь. По-моему, работа – это однозначно хорошо. И хорошо, что они ее ценят.

– Выше учебы? – возмутился отец.

– Папа… Лучше работать, чем водку глушить или наркотики. Я в приюте такого насмотрелась…

– Не понимаю, что ты там делаешь. – Это был еще один спор, не столь давний, но не менее ожесточенный.

– Преподаю, – спокойно ответила Этери.

– Ты могла бы преподавать в академии…

– Спасибо, не хочется. Ты же знаешь, как я отношусь к господину Церетели.

– А что тебе дает твой приют?

– Спасение, – совершенно искренно признала Этери. – Давай к делу, пап.

– Конечно, я могу кого-нибудь порекомендовать, но ведь это работа на полный день…

– Точно, – с улыбкой кивнула Этери. В присутствии отца она изо всех сил старалась казаться веселой. – Но мне не нужен студент, можно же найти аспиранта! На сессию буду отпускать, обещаю.

Отец помог ей найти секретаря. Этери побеседовала с несколькими аспирантами, и один показался ей перспективным.

– Я был у вас на последней выставке на Винзаводе, мне понравилось, – сказал он.

Это была выставка мастера прекрасного женского/детского тела.

– А я думала, меня за нее пришибут, – насмешливо отозвалась Этери. – Рецензии были просто погромные.

– Не обращайте внимания. Это стиль, даже тренд, ничем не хуже любого другого. Возьмите Роба Хефферана или Стива Хэнкса. Тот же стиль, только еще ближе к фотографии. И они оба бешено популярны.

– Они оба мне совсем не нравятся, – призналась Этери. – Наш все-таки живее, теплее, ближе к живописи. Хоть видишь работу кисти. А у Хефферана, да и у Хэнкса тоже мне непосредственности не хватает.

– Но они оба работают в формате «Сусанна и старцы» [22]22
  Библейский сюжет о добродетельной жене, оклеветанной похотливыми старцами, которые подглядывали за ней во время купания.


[Закрыть].

– Вовсе нет, – возразила Этери. – Формат «Сусанна и старцы» – это распаленная похоть. А тут? Где тут похоть? Фигуры статичные, позировочные, холодные до ужаса. Техника сумасшедшая, особенно у Хэнкса, но приходится высматривать какую-то там легкую размытость в уголке, чтоб понять, что это все-таки не фото. Мне это неинтересно. И оба – типичные ханжи. Все задрапировано до подмышек. Почему не сделать настоящее честное ню? Это умели еще Веласкес и Гойя! – Она помрачнела. – Наш тоже драпирует интимные места.

– Ничего, на вашу выставку очереди стояли, – утешил ее молодой человек.

Его звали Иннокентий, но он сказал, что ему это длинное пышное имя не нравится, и попросил называть его Кенни.

– Как в «Южном парке»? – спросила Этери. – Его же убивают в каждой серии! – И она изобразила страдальческий возглас из мультфильма: – «Они убили Кенни!»

– Ничего, в каждой новой серии он воскресает как ни в чем не бывало. Кенни-неваляшка, – улыбнулся Кенни.

Поговорив с ним, Этери убедилась, что Кенни разбирается в живописи, знаком с современными течениями и именами, прекрасно воспитан. Но кое-что ее смущало. Хрупкость, даже некоторая изломанность облика. С полдюжины серебряных колечек в левом ухе, причем не все они пронзали мочку, одно сидело высоко, на самом изгибе ушной раковины. Она понятия не имела, что это означает и означает ли что-нибудь вообще, но на всякий случай спросила:

– Простите за личный вопрос. Вы гей?

Кенни сразу насторожился, даже обиделся.

– А это имеет отношение?..

– Просто хочу кое-что прояснить. У меня двое сыновей, я имею право знать, чего мне опасаться.

Кенни рассердился. Этери даже решила, что он откажется от работы.

– Да, я гей, – заговорил он возбужденно. – Почему все считают, что раз гей, так обязательно педофил? У меня есть постоянный партнер, мы снимаем квартиру. Фамилия не настоящая, я взял псевдоним, все документы поменял, ушел из дома. Родители гомофобы, – добавил он с горечью. – А педофилы, к вашему сведению, с таким же успехом любят девочек, как и мальчиков.

– Не обижайтесь, – попросила Этери. – Я ничего против вас не имею.

– Но? – продолжил за нее Кенни. – Я же слышу, там есть «но». На работу не возьмете? Могу справку принести, что я здоров.

– Не надо справки. Живите себе как хотите, это ваше дело. У вас машина есть? Придется много ездить.

– Есть.

– Отлично. Договорились?

– Договорились, – улыбнулся он.

Ей не пришлось сожалеть о сделанном выборе. Кенни остался работать у нее и после окончания аспирантуры, сказал, что никакой другой работы ему не надо. Он не был амбициозен, хотел только, чтобы прилично платили и не лезли в душу. Этери обоим требованиям соответствовала сполна.

А в галерею на Арбате она взяла женщину из приюта, Наталью Трофимовну Лебедеву. История Натальи Трофимовны была, пожалуй, одной из самых страшных приютских историй. Она, как и большинство женщин, пришла в приют с синяками на лице, только побои ей наносил не муж, а сын. Муж у нее был лежачим инвалидом, она надрывалась, ухаживая за ним, да еще и работала. Сын тем временем вырос алкоголиком. Наталья Трофимовна во всем винила только себя. Не уделяла внимания сыну, вот и…

Когда ее муж наконец отмучился и умер, сын начал избивать ее в открытую. Ему постоянно нужны были деньги на водку, на наркотики, к которым он пристрастился в последнее время… Наталья Трофимовна была одной из немногих обитательниц приюта с высшим образованием, но она работала преподавателем-почасовиком в одном из московских технических вузов, и ее уволили за синяки на лице. Нельзя же преподавать с таким лицом!

Она обратилась в приют в минуту крайнего отчаяния. Категорически отказалась «фиксировать» побои и жаловаться в милицию. По-прежнему придумывала для сына разные оправдания. Евгения Никоновна просто позволила ей жить в приюте. Сын тем временем сдал ее квартиру внаем, чтобы деньги были, а сам прибился к дружкам, с которыми вместе, как они говорили, «ширялся».

Наталье Трофимовне было уже пятьдесят, она не могла найти новую работу. Ее специальность никак не была связана с искусством… а может, и была, потому что она преподавала начертательную геометрию. Как бы то ни было, Наталья Тихоновна согласилась освоить специальную литературу по изобразительному искусству, чтобы грамотно отвечать на вопросы приходящих в галерею посетителей. В большинстве своем они все равно задавали только один вопрос: «Сколько стоит?»

Но Наталья Трофимовна, в отличие от уволенной аспирантки Алины, была милой, приятной в общении женщиной, а за литературу взялась всерьез. Этери понравился ее ответственный подход. В приютском классе по рисованию и истории искусства Наталья Трофимовна была лучшей ученицей, хотя, казалось бы, могла для себя решить: зачем мне это нужно? Нет, она считала любые знания благом, и раз уж ей предлагали что-то новое, да притом бесплатно, с благодарностью это новое изучала.

Договорились, что раз в неделю она будет приходить в приют и преподавать черчение. А Этери, не называя имен, рассказала ей, как два года назад в галерее пряталась Катя, и поставила Наталье Трофимовне условие: ее сын не должен знать, что она тут живет и прилично зарабатывает. Помимо зарплаты ей шел еще и небольшой процент за каждую проданную картину. Как и все бывшие пансионерки, она переводила на счет приюта часть заработка.

В галерее на Старом Арбате Этери и задумала провести благотворительную выставку детского рисунка. Обратилась за помощью к Вере Нелюбиной. Как сделать, чтобы деньги не пропали и чтобы приюту потом не пришлось выплачивать огромные налоги? Вера посоветовала провести вечер под эгидой государства. Пригласила нескольких чиновников из правительства и депутатов от партии власти. Черт с ними, пусть получат свою порцию пиара, лишь бы посодействовали освобождению приюта от уплаты налога. Будучи асом в финансовых вопросах, Вера помогла все это оформить.

Кенни предложил плодотворную дебютную идею: подать мероприятие так, будто все места раскуплены заранее, и попасть на этот сугубо эксклюзивный, элитарный вечер, получить пригласительный билет – уже большой почет и пропуск в статусную тусовку.

Уловка сработала. Жадные до пиара глянцевые бездельники ринулись толпой. На Этери обрушился шквал звонков от бывших знакомых, которые, казалось бы, уже вычеркнули ее из списка живых, а тут вдруг вспомнили.

Позвонила, как ни в чем не бывало, Жанна Федоровна.

– А почему вы меня не пригласили на ваш вечер, Этери Авессаломовна? Вы против меня что-то имеете? Мы же соседи! Мы с вами всегда так хорошо общались…

– Мне так не показалось, когда мы общались в последний раз, Жанна Федоровна…

– Ну вы же понимаете, у меня был стресс!

– А уж какой у менябыл стресс, – промурлыкала Этери. – Но зла я на вас не держу. Хотите билет? Пожалуйста, я вам вышлю, хотя их почти не осталось.

Звонила и та, кого Этери просила забрать детей из школы, и многие другие.

Стало понятно, что маленькая галерея на Старом Арбате такого наплыва не выдержит. И тогда Верин муж Николай Галынин предложил под мероприятие свой театр. Этери согласилась с благодарностью.

Все-таки есть на свете нормальные, порядочные мужики. Вот взять этого Галынина. Он главный режиссер театра, вокруг него цветник красавиц, у него в театре сама Юламей Королева играет! О нем пишут в желтой прессе разные гадости. И все знают, что это ложь – и те, кто пишет, и те, кто читает. Потому что Галынин видит только одну женщину – свою жену Веру Нелюбину.

А вот Леван… Этери надеялась, что он позвонит хотя бы по такому случаю, примет участие в благотворительном вечере, но он не позвонил. Ну и черт с ним, без него обойдемся.

Детские рисунки в легких картонных рамочках-паспарту развесили в фойе, у задней стены играл классические композиции джазовый квартет, согласившийся выступать бесплатно. Официанты разносили шампанское и легкие закуски.

Пришли друзья Этери, ее родители. Авессалом Элиава пригласил знакомых художников. Вера Нелюбина привела весь банковский бомонд, богатые бизнесмены Никита Скалон и Герман Ланге тоже пришли в полном корпоративном составе, с компаньонами, контрагентами и конкурентами. Пришли, конечно же, и сами виновники торжества, приютские дети с матерями. Растерянные, немного испуганные, они стояли в этой блестящей толпе, переводя взгляды с одного незнакомого лица на другое, а матери крепко держали их за руку.