Текст книги "Странники войны: Воспоминания детей писателей. 1941-1944"

Автор книги: Наталья Громова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

В воскресенье 13 сентября 1942 года кто-то из проходивших обучение ребят обнаружил в одном из закоулков двора военкомата очень старый заржавевший 76-миллиметровый бронебойный снаряд. Все мы думали, что эта находка представляет собой наглядное учебное пособие (не мог же, в самом деле, находиться во дворе военкомата боевой снаряд!). Один любопытный парень предложил его разобрать. На самом деле все «бойцы» были еще самые обычные мальчишки, которые серьезно не понимали возможных последствий этой очень опасной затеи. В середине двора собралось человек двадцать допризывников – больше половины учебного взвода. Сначала кто-то предложил отвинтить головку чтобы посмотреть внутреннее содержание снаряда. Однако силы рук оказалось недостаточно. Тогда один из особо «догадливых» ребят схватил кусок кирпича и начал им бить по головке, пытаясь сдвинуть ее с места. Должен сказать, что мой отец поучал меня еще задолго до этого эпизода никогда не пытаться разбирать найденные на улице патроны. Хорошо помня отцовское наставление и понимая риск дальнейшего «изучения» снаряда, я попытался объяснить моим товарищам опасность продолжения их «экспериментов».

– Если ты боишься, можешь не смотреть и вообще уйти, – грубо ответил мне главный «испытатель».

Рассудительный Миша Гроссман решил успокоить всех:

– Раз этот снаряд нашли в военкомате, значит он учебный.

Примерно метрах в пятнадцати-двадцати от места «испытаний», на самом краю двора, стоял простой одноместный дощатый туалет. Именно в это время мне понадобилось посетить сие неказистое сооружение. Едва я только успел открыть дверь, как прямо за моей спиной раздался оглушительный взрыв, и воздушной волной едва не сорвало дверь и крышу туалета. До сих пор удивляюсь, что осколки просвистели над головой, а я остался совершенно невредимым. Сильно оглушенный громким взрывом, я некоторое время почти ничего не слышал. Когда же сообразил, в чем дело, немедленно бросился к ребятам. Взрыв снаряда поднял с сухой земли такую страшную пыль, что вокруг не стало ничего видно. Пройдя несколько метров, моя нога что-то задела. Я даже не сразу понял, что это была чья-то оторванная часть тела. Во дворе слышались душераздирающие стоны и крики о помощи.«Где Миша? Что с ним? Жив ли?» – первое, о чем я подумал, и бросился его искать. Он полусидел, неловко опираясь окровавленными руками о землю. Рядом с ним лежали тяжело раненные ребята. На Мишу было страшно смотреть – его ноги, прежде обутые в кирзовые сапоги, являли собой кровавое месиво, осколки снаряда сильно ранили обе руки, грудь, живот. Миша находился в сильнейшем шоке и не узнавал меня, лишь тихо просил воды и звал маму. Помочь ему и другим товарищам я ничем не мог. У меня не было даже обычного брючного ремня, чтобы сделать элементарную перетяжку. Да и что перетягивать, когда всё тело было изуродовано? Только минут через пять появились, наконец, взрослые люди с носилками. Вдвоем мы понесли одного из раненых ребят в ближайший госпиталь. Осколками снаряда живот парня был полностью разворочен. Мы накрыли его красным полотнищем, которое висело на доме военкомата. Пока несли несчастного, он успел только с трудом шепотом сказать, что приехал сюда с мамой в эвакуацию из небольшого городка Лодейное Поле под Питером и что его отец, генерал-майор, сейчас находится на фронте. В госпиталь мы принесли носилки с телом умершего по дороге товарища. Увидевший эту печальную картину один тяжело раненый боец на костылях и с забинтованной головой развел руки и тихо произнес:

– Конечно, на фронте у нас бывало часто так, что от человека вообще ничего не оставалось. Но чтобы здесь, в таком далеком тылу… ведь совсем еще мальчишка…

Узнав о беде с Мишей, быстро сообщили его маме Ольге Михайловне, и она поспешила в госпиталь. Мишу оперировала хирург Лидия Ивановна Исаковская – жена известного поэта Михаила Исаковского.

– Уведите отсюда поскорее Ольгу Михайловну, – попросила она, – ее сын умер только что на операционном столе. Бедный мальчик, как он кричал от боли! Его брюшина была разворочена осколками снаряда… Уже умерло шесть юношей, а ведь есть еще несколько тяжело раненных…

Как потом рассказывали оставшиеся в живых ребята, главный зачинщик «испытаний», вокруг которого тесно стояли все любопытные, поднял снаряд над головой и со всего размаха бросил его под ноги…

Услыхав взрыв, кто-то из интернатских ребят поспешил во двор военкомата. Там ему сказали, что один рыжий парень погиб. После этого сообщения по интернату быстро распространился слух, что погиб «наш пожарник Женька Зингер, а Мишка Гроссман остался жив».

Часа через два после трагедии я вернулся наконец в интернат. Увидев меня во дворе, одна из наших воспитательниц закричала:

– Смотрите, а «пожарник» с того света живой явился! Кто это выдумал, что Зингер погиб! Да разве такой, как он, может погибнуть?

Только что я пережил ужасную трагедию, видел погибших и умиравших товарищей, моя одежда была в крови. Услыхав такие совершенно не заслуженные мною обидные слова воспитательницы, я не удержался и обозвал ее очень нехорошими грубыми словами, о чем позже сожалел. Оскорбленная дама пожаловалась директору Хохлову, и он тут же исключил меня из интерната. Я вынужден был переселиться в крохотную комнатушку простого деревенского домика, где снимала угол моя мама.

Хоронить погибших ребят пришло очень много жителей Чистополя и эвакуированных. Гробы везли в грузовиках, борта которых были опущены. Я сопровождал тело Миши Гроссмана. Многие женщины громко рыдали.

Весть о взрыве снаряда, повлекшем за собой гибель и ранения допризывников в тыловом городе, быстро донеслась до Казани и Москвы. На месте погибло шесть человек, многие были тяжело ранены осколками. Взрыв снаряда практически вывел из строя взвод будущих бойцов Красной армии! Один «информированный» местный житель утверждал, что этот самый злополучный снаряд времен Гражданской войны будто бы специально подбросил во двор военкомата какой-то поп – ярый антисоветчик. Через несколько дней в Чистополь прилетели из Казани и Москвы назойливые следователи. Они с усердием допрашивали свидетелей взрыва несколько раз, в том числе и меня, требуя ответить только на один, но крайне важный вопрос:

– Вы должны подтвердить, что ваш военрук разрешил призывникам взять этот снаряд, так как он был учебный!

Действительно, я слышал, что один из раненых парней будто бы так прямо и сказал следователю. Если это сообщение соответствовало истине, то в военное время нашему военруку грозил бы трибунал и вполне возможный расстрел. Я не видел военрука в это время во дворе и не мог знать, что он говорил или не говорил вообще, видел или не видел на самом деле снаряд. Поэтому честно отвечал следователям, что не знаю. Однако они продолжали утверждать, что военрук не только видел этот снаряд в руках призывников, но даже сказал им, что он учебный и его можно разобрать…

С отцом Максом Эммануиловичем Зингером. 1940, декабрь

Вскоре после взрыва со Сталинградского фронта прилетел в Чистополь Василий Семёнович Гроссман. Командующий армией генерал Чуйков, узнав о гибели пасынка видного писателя-фронтовика, предоставил ему на два дня свой самолет «У-2». Василий Семёнович пригласил меня в дом, где жила его жена, и попросил рассказать подробно о произошедшей трагедии и гибели Миши.

У писателя было серое лицо, ввалившиеся глаза. Он слушал меня внимательно, часто медленно покачивал головой.

– Какая нелепая смерть. Мы с Ольгой Михайловной были уверены, что спасаем от смерти нашего Мишу, отправив его сюда из Москвы, а он ее нашел здесь, в далеком тылу, – произнес мужественный фронтовик.

– Куришь? – вдруг последовал, казалось бы, не к месту вопрос.

– Немного балуюсь с ребятами махоркой, – смутившись, ответил я. – Ведь достать здесь табачок практически невозможно. Иногда стреляем бычки у гуляющих по городу летных офицеров.

Василий Семёнович взял свой походный вещевой мешок, достал из него самую настоящую фабричную пачку табака, а также две плитки шоколада и передал их мне, сопроводив словами:– Хорошо запомни, дружок, что курение – очень вредная привычка, постарайся избавиться от нее и призывай к этому своих курящих друзей.

Перед вылетом в Москву. Подпись на фотографии: «Дорогому отцу от неудачно снятого Женьки Чистопольского. 13/V-43 г.»

…В конце 1942 года мой отец получил краткий отпуск и приехал в Чистополь с Северного флота. После крутого разговора фронтовика с директором Хохловым меня моментально вернули в интернат. Я стал просить отца, чтобы он помог мне попасть в военно-морское училище. Действительно, в начале апреля 1943 года пришло неожиданное письмо из отдела кадров Гидрографического управления Народного комиссариата военно-морского флота СССР. В нем сообщалось, что для поступления в Военно-морское училище я должен иметь законченное среднее образование, что в апреле решится вопрос об организации при училищах подготовительных курсов и тогда я смогу там получить среднее образование, после чего буду распределен в училище. Затем в Чистопольский горвоенкомат поступил запрос, согласно которому меня должны были направить в Москву для зачисления кандидатом в курсанты военно-морского училища, эвакуированного в начале войны из Выборга.

Как раз в этом училище впервые осенью 1943 года должно было открыться подготовительное отделение, то есть десятый класс.Из Чистополя в Казань мне удалось полететь на рейсовом самолете «У-2». Пока я стоял и раздумывал на поле казанского аэродрома, каким образом следовать дальше в Москву, недалеко совершил посадку транспортный самолет «дуглас», покрашенный в защитный темно-зеленый цвет. Вскоре замерли шумливые пропеллеры, открылась дверца салона, и на землю опустили небольшую железную лесенку. По ней несколько человек в полувоенной форме спустились на землю. Я тут же подошел к ним и спросил, куда они летят дальше.

С отцом. 1944, март

– А ты кто такой? – вместо ответа последовал резкий вопрос.

Я показал им официальное предписание, в котором было написано, что мне следует явиться в военно-морское училище в Москве. Один из вышедших из самолета важных людей хитро подмигнул мне, дружелюбно хлопнул по плечу и неожиданно произнес удивительные слова:

– Давай-ка, парень, быстро лезь в самолет и замри! Мы летим как раз в Москву.

Я в одну секунду забрался в салон и замер у одного из иллюминаторов. Думал только о том, чтобы меня не засекли и не прогнали члены экипажа. Но всё обошлось, и через минут сорок наш самолет был уже в воздухе. Теперь меня сверлила другая опасливая мысль: «А вдруг самолет изменит свой курс, и тогда вместо Москвы я окажусь совсем в другом месте?» Вскоре ко мне подошел один из летчиков.

– Я ведь видел, как ты сел в Казани в наш самолет без разрешения. Мы сядем на военном аэродроме, где тебя ждут большие неприятности, – сердито сказал этот человек, оказавшийся бортмехаником.

Я вынул из кармана официальные бумаги и стал объяснять, с какой целью сел в самолет, но летчик вдруг резко перебил меня:

– Да ладно! Не выкидывать же, в самом деле, тебя сейчас из самолета! Скажи-ка лучше мне, будущий моряк, есть ли у тебя водка?

На мое счастье, отец дал мне в дорогу на всякий пожарный случай две чекушки водки. Они мгновенно перекочевали в карманы кожанки шустрого вымогателя. Зато с этого момента я уже мог совершенно спокойно продолжать полет до столицы. Более того, бортмеханик обещал вывести меня в город за черту небольшого строго охраняемого военного аэродрома, принадлежавшего какому-то номерному авиационному заводу в Филях. Действительно, с помощью бортмеханика самолета я без всяких помех преодолел все посты охраны аэродрома и вскоре уже ехал в трамвае. Так благополучно я достиг своего родного московского дома № 56 на Большой Грузинской улице. Это было больше похоже на сказку!

В том же доме жил и мой друг детства Ванюшка Кириллов. Его отец работал дворником в нашем большом дворе. В первые дни войны дядя Федя ушел на фронт и вскоре погиб. Сам Ваня был на год старше меня и имел отсрочку от призыва, так как работал слесарем на военном заводе. По поводу неожиданной встречи мы устроили невиданное по меркам военного времени застолье. Дело в том, что, когда мой отец возвращался с фронта домой, он специально оставлял в шкафу продукты, полученные в качестве сухого пайка во время краткого пребывания в Москве. Эти продукты предназначались для мамы и меня, когда мы вернемся домой из эвакуации. За неделю с помощью своего закадычного друга Ивана я все их прикончил!

Прежде чем поступить кандидатом в курсанты училища, мне необходимо было пройти медицинскую комиссию в районной поликлинике. Со всеми врачами проблем не было. Споткнулся я, когда немолодая женщина-офтальмолог осмотрела мои глаза.

Очков я не носил, но близорукость была большая. После осмотра врач сказала:

– По глазам вы не можете быть зачислены в училище, так как у вас близорукость выше положенной нормы. Но я пойду вам навстречу и напишу «годен». А знаете почему? Потому, что мой сын – курсант военно-морского училища!

Скоро я собрал все необходимые документы и отправился на Волоколамское шоссе. Там, недалеко от развязки с Ленинградским шоссе, располагалось Военно-морское хозяйственное училище, переехавшее после начала войны из Выборга в Москву. Готовило оно флотских интендантов. До войны в зданиях училища находился текстильный (или пищевой) институт. Вахтенный офицер привел меня к начальнику училища капитану второго ранга Кацадзе. За глаза все курсанты обычно называли его просто «Кацо». Он ознакомился с моими документами и затем вызвал к себе какого-то офицера.– Этот товарищ – допризывник, – сообщил ему «Кацо». – Осенью перед началом занятий он должен быть зачислен кандидатом в курсанты на подготовительное отделение, а пока оформите его в комендантскую роту, о чем подготовьте соответствующий приказ по училищу.

В военно-морском училище. 1943, июнь

19 мая 1943 года я оказался самым первым кандидатом в курсанты, так как прибыл в расположение училища раньше других. Через неделю были приняты в училище еще пять кандидатов. Меня вместе с Серёжей Егоровым и Юрой Тарасовым поселили в кубрике (комнате) № 2. Вскоре нас набралась так много, что была создана рота, командиром которой назначили начальника кадровой команды училища мичмана Карлашова. Он недавно вернулся из фронтового госпиталя после ранения. Первоначально все кандидаты занимались грязной работой – дежурили по кубрикам, чистили гальюны и другие, более приятные помещения. Больше всего нам не нравился приказ рыть глубокие ямы во дворе, а затем их же засыпать. По этому поводу мы выразили нашему командиру свое неудовольствие:

– Товарищ мичман! Вы можете объяснить необходимость копания и последующего засыпания этих никому ненужных ям?

Наш славный командир рассмеялся и ответил, для чего заставляет это делать:

– Моя задача, молодые люди, состоит в том, чтобы приучить вас с первых дней пребывания в нашем училище к железной дисциплине и беспрекословному выполнению приказов своих командиров. Я хочу сделать из вас крепких мужиков, настоящих морских офицеров. Теперь вы, надеюсь, поняли, для чего я придумал эти упражнения с лопатой?

Пятого июня мичман Карлашов выдал мне на линейке новое задание:

– С завтрашнего дня будешь возить ежедневно в училище всю корреспонденцию. Почта находится недалеко от Белорусского вокзала. Завтра утром выдам тебе пачку увольнительных, их тебе хватит на целый месяц! Благодаря им сможешь беспрепятственно выходить из училища в город и возвращаться назад. Понял?

– Так точно, товарищ мичман! – отчеканил я.

Каждый день после завтрака я отправлялся с «толстой сумкой на плече» на почту, где забирал много газет, журналов и писем. Особое удовлетворение от такой работы я испытывал тогда, когда по дороге иногда удавалось забежать в свою квартиру, находившуюся в том же районе. Так продолжалось практически до самого начала занятий.

По училищу был издан приказ об обязательном прохождении специальной военной медкомиссии во главе с полковником медицинской службы. На этот раз мой номер не прошел: после проверки зрения я был отчислен из кандидатов в курсанты. Предстояло срочно покинуть училище.

– Жаль с тобой расставаться, – сказал мне на прощание мичман Карлашов. – Ты толковый, дисциплинированный человек, у тебя уживчивый характер и веселый нрав. Короче, из тебя мог бы выйти вполне нормальный морской офицер!

– Я мечтал о морской карьере. Что же мне теперь делать?

– Уверен, что ты выберешь правильный путь, – заметил мичман. – Вечером я дам тебе тридцать увольнительных, и ты тогда сможешь беспрепятственно приезжать к нам целый месяц и обедать вместе с остальными новобранцами из моей роты.Будучи по натуре благородным человеком, мичман понимал, что пока я не устроюсь куда-то на работу, мне придется очень туго. Теперь же, имея в кармане такой неожиданный, а главное, ценный подарок, я получил возможность приезжать в училище каждый день и хорошенько обедать. Прибыв в точно установленное время к обеду, я становился на разводе роты самым последним, а затем вместе с остальными кандидатами в курсанты бодрым шагом направлялся в столовую «принять» положенную им пищу. На еду отводилось до обидного мало времени. Поэтому следовало буквально глотать первое блюдо, иначе вместо второго блюда можно было услышать грозную команду «Встать». В отличие от многих ребят, которые еще не привыкли быстро съедать весь обед, я довольно легко освоил скоростной метод уничтожения первого и второго блюд, киселя или компота.

С друзьями. Проводы в Арктику. 17 июня 1944

Но очень быстро месяц, а с ним увольнительные в училище и такая удобная и бесплатная еда, увы, закончились… До моего призыва в Красную армию оставалось еще целых два месяца…

Леонид Стонов Чистополь в моей жизни

Мой папа, писатель Дмитрий Миронович Стонов, любил повторять, что его можно заставить замолчать, но нельзя заставить писать что-то против воли. Дед, Меир Влодавский, был купцом первой гильдии, арендатором имений. Еще до окончания коммерческого училища отец работал на ткацкой фабрике в Лодзи, встретил революцию на Валдае, где арестовал пристава, стал большевиком. В Полтаве редактировал губернскую газету, познакомился с Владимиром Короленко, перед которым преклонялся всю жизнь. Был в рабочей оппозиции Шляпникова, а вскоре вышел из партии и переехал в Москву, очень рано поняв трагедию России. Папу мало печатали, он никогда не был писателем-функционером и приспособленцем. Ему очень повезло: в 1928 году на курорте в Новом Афоне он встретил Анну Зиновьевну Идлин, 24-летнюю учительницу биологии из Харькова, которая стала его женой, тонко чувствовала литературу и оберегала его для творчества.

Леонид Дмитриевич Стонов. 2001

Мамин отец, Зиновий Семёнович Идлин, работал в типографии сначала в Полтаве, а потом – в Москве. Мать Роза Лазаревна, урожденная Хайкина, была кротким и очень добрым человеком; отец всю жизнь помогал людям, и при этом отличался удивительной скромностью.

Мои родители в тридцатых годах очень много путешествовали, о поездках на лошадях по Алтаю и по европейскому Северу России папа выпустил две книги. Они хорошо знали жизнь и много сделали для того, чтобы я правильно понимал современные реалии.

Как сложилась наша жизнь после Чистополя?Папа вернулся с войны летом 1944 года тяжело контуженным. Работал в Совинформбюро и в Литературном институте, написал несколько повестей и рассказов о войне. Мама вернулась к преподаванию биологии в школе. В январе 1944 года нам привезли из освобожденного Харькова мою двоюродную сестру – четырехлетнюю Алёну, маму которой – Беллу Зиновьевну Идлин – расстреляли немцы. Девочка чудом уцелела и была удочерена моими родителями, она умерла в Израиле от лейкемии в 1995 году.

Дмитрий Миронович и Анна Зиновьевна Стоновы и Леонид Стонов с женой Натальей. Кон. 1950-х

В ночь с 12 на 13 марта 1949 года отец был арестован и после полугодового следствия на Лубянке особым совещанием был приговорен к десяти годам лагерей за антисоветскую агитацию и пропаганду. По свидетельству его товарищей-заключенных он вел себя очень мужественно. Моя мама ездила в 1951 году к папе в лагерь в Красноярском крае. 20 августа 1954 года папа был полностью реабилитирован и освобожден. Он написал серию рассказов о лагерях («Прошедшей ночью»), которые мы долго прятали и издали только после его смерти от инфаркта в 1962 году.

Мама продолжала свою общественную работу, будучи более сорока лет председателем Совета жен писателей-фронтовиков. Я не видел в жизни других таких людей, нацеленных исключительно на помощь обездоленным и нуждающимся. Мама умерла в возрасте 97 лет от рака. Надеюсь, о маме – общественнице и учителе – напишут другие люди.Я в 1949 году по совету мамы поступил, а в 1954-м окончил биолого-почвенный факультет МГУ. Мы скрывали все пять лет то, что папа в это время был репрессирован. Учился я без всякого интереса, но потом увлекся защитой растений, стал заведующим лабораторией гербицидов, защитил кандидатскую диссертацию, которую оценили как докторскую, написал много статей и несколько книг. Моя жена Наташа по образованию – детский врач, кандидат наук в области генетики. Сын Саша – тоже врач, анестезиолог. У нас сейчас трое внуков.

Белла Идлин-Волосевич с подругой. 1920-е

В 1979 году мы приняли решение эмигрировать, но в течение более одиннадцати лет нас не выпускали под предлогом того, что мы были осведомлены о каких-то секретах. Мы долго боролись за право уехать, нас власти обвиняли в тунеядстве, завели уголовное дело, всячески препятствовали поискам работы, отобрали мои ученые степени. Совместно с другими отказниками мы организовали общественный совет по мониторингу работы ОВИРа, юридический семинар по проблемам эмиграци, а также первое в истории советско-американское бюро по правам человека и соблюдению законности. В первой половине жизни я занимался защитой растений, а во второй – защитой людей. 7 декабря 1990 года мы прибыли в Чикаго, где живем и работаем с тех пор. За эти годы я организовал несколько бюро по правам человека в разных странах бывшего СССР и являюсь их международным директором в правозащитной американской организации Union of Councils.

Получилась длинная биография. Если коротко – родился, учился, женился, работал, имел детей и внуков… И БЫЛ В ЧИСТОПОЛЕ, что многое определило в дальнейшем мироощущении и поведении. Я благодарен всем, кто помогал нам в Чистополе.Принявшись за эти записки, я был удивлен, что смог воскресить в себе дух и настроение долгих месяцев чистопольской эвакуации, хотя помню только обрывки конкретных событий и впечатлений.

Анна Стонова с сестрой Беллой Идлин-Волосевич. 1940, лето

Я панически боялся, что немцы возьмут и разрушат Москву, мне в Чистополе всё время снился один и тот же сон: немцы шагают по Москве, и мы оказываемся в их руках. Я знал, что немцы поголовно истребляют евреев, и всё время думал о нашей доле. Я и сейчас не совсем избавился от того страха… Как-то, когда немцев уже отогнали от Москвы, – наверное, летом 1942 года – какой-то самолет на большой высоте облетел Чистополь – ходили слухи, что это был немецкий разведчик. В это же время немцы начали рваться к Волге. Помню фрагменты взволнованных обсуждений взрослыми судьбы нашего интерната – куда и как бежать в случае приближения немцев, особенно зимой (ведь в Чистополе не было железной дороги, навигация на Каме начиналась поздней весной и заканчивалась ранней осенью, зимой выбраться дальше – в направлении Башкирии – можно было только на телеге, а зимы в ту пору были суровыми – неделями держались двадцати-тридцатиградусные морозы – и очень снежными). Говорили, что на заборах появлялись антимосковские призывы, эвакуированные всего боялись, хотя драк с участием взрослых я не помню; а вот драки наших старших ребят с местными помню – видел и слышал. Поэтому мы обычно ходили группами, часто даже в школу в сопровождении взрослых. Если температура воздуха понижалась до минус двадцати шести, школы закрывались. Мы не любили школу, поэтому радовались этим дням. Но от интерната не было видно пожарной каланчи и флага, поднимаемого в случае таких морозов, поэтому кто-нибудь забирался на возвышение в противоположном от интерната направлении и оттуда махал ребятам, куда идти – домой или в школу. Несколько раз, когда морозы казались сильными, но флага не было, мы «белили» щеки мелом и возвращались в интернат, встречая сочувствие взрослых. Правда, вскоре нас разоблачили…

Анна Зиновьевна и Дмитрий Миронович

Отрывочно помню прощание сначала во дворе Литфонда на Тверском бульваре, а потом на Казанском вокзале Москвы в полдень 6 июля 1941 года, большую взволнованную толпу остающихся и среди них моего папу (мама была приглашена Литфондом на работу заведующей интернатом и ехала с нами). Несколько плацкартных вагонов были заполнены детьми и сопровождавшими взрослыми, ехали по тем временам довольно комфортабельно, но долго, суток трое-пятеро, иногда там, где была одноколейка, пропуская на запад встречные составы с войсками и техникой. Помню мрачные лица солдат, отправлявшихся на верную смерть…

В Казани переехали с вокзала на пристань и через несколько часов плавания пароходом по Каме оказались в Берсуте, заняв огромное здание Дома отдыха Татарского совнаркома. Говорили, что подвалы были полны продуктами, поэтому мы беды не знали. Берсут запомнился мачтовым, янтарного цвета сосновым лесом, подступавшим к самому дому отдыха, и большими куртинами разнообразных ягодников. Помню ночами доносившиеся с пристани рыдания – это женщины провожали мобилизованных мужчин на войну. Больше в жизни никогда не слышал такого массового людского воя.

Осенью 1941 года интернат переехал в Чистополь. От пристани мы поднялись вверх к собору, дальше шли высоким берегом Камы через город и, миновав центральную площадь, оказались на улице Володарского в Доме крестьянина (кирпичный купеческий крепкий особняк), где прожили до осени 1943 года. Поскольку дом был заселен детьми, по-прежнему приезжавшие в город крестьяне ютились где-то неподалеку, а лошади с телегами располагались в деревянных крытых отсеках большого двора. Мы часто занимались тем, что собирали колоски пшеницы из телег и подбирали их с земли, вымолачивали зерно, помещали в мешочки, это была тогдашняя «валюта» для разного рода внутреннего обмена (на сахар рафинад, например), да и пшеничная каша из этого зерна была вкусной и очень сытной. Еще помню, что мы издевались над эвакуированным из Польши человеком– Прилуцким, которого мы дразнили Пилсудским, он работал завхозом в интернате. Был очень аккуратно одет, сапоги всегда начищены. Это нас, ребят, раздражало, и мы на пороге его маленького сарая несколько раз вырывали небольшую ямку, обмазывали ее внутри глиной, заливали водой, накрывая сверху ветками и землей. Подходя к входу и открывая ключом сарай, Прилуцкий ногой обязательно попадал в грязную воду… Жестокие мальчишки…Из других воспоминаний о постыдном.

Леонид Стонов. 1945–1946

В нашей комнате на стене висел шкафчик, где наша воспитательница Флора Моисеевна Лейтес хранила продукты из полученных ребятами посылок, выдавая их порциями. Две передние дверки шкафчика имели просвет, и мы, всегда голодные, ночью с помощью длинного ножа доставали через эту щель и съедали кусочки пирога, принадлежавшего кому-то из ребят. Дело кончилось скандалом. Еще мы обучились тому, как «закосить» лишнюю порцию второго во время обеда. Тарелка с едой незаметно со стола перекочевывала на колени под скатерть. Нас, маленьких, обслуживали подавальщицы из старших девочек, и мы кричали, что второго не получали.

Почему-то этот простой способ оказался очень живучим. Особенно мы любили одну не очень наблюдательную официантку, которая бегала по столовой и почти пела: «Подождите, подождите, вас много – я одна…»

Не помню, из-за чего мы дрались, но часто вечером после отбоя вдруг начинались подушечные бои, когда подушки летели на головы друг друга, иногда было даже больно, часто наволочки рвались, и вата из подушек оказывалась на полу. На шум спешили воспитатели, так что эти бои были непродолжительными.Весной 1942 года интернат получил землю для общественного огорода, туда ходили мимо тюрьмы, мимо здания эвакуированного из Москвы Второго часового завода и кладбища. Среди эвакуированных была агроном, кажется, жена писателя Гордона, которая, прослышав о рекордных (скорее всего пропагандистских) довоенных урожаях в Татарии, засеяла огромное поле просом. Эта культура обычно плохо противостоит сорнякам и нуждается в многократной ручной прополке. Поэтому все лето 1942 года мы провели на прополке, ползая на коленях по полю. Жара и пыль донимали. Урожай, видимо, был приличный, ибо всю последующую осень и зиму мы каждый день имели пшенный суп – почему-то он не надоедал. В следующем году мы посадили в основном картофель, получили хороший урожай, и осенью был устроен обед, когда можно было есть вареную картошку сколько захочешь. Много мешков было привезено в Москву и сдано в Дом творчества писателей в Голицыно, где поселились ребята, чьи родители еще не возвратились с фронта в Москву

Запуски кораблика. Слева – Ира Казина, крайний справа – Лёня. Короп (около Чернигова), 1938, лето

Хорошо помню путь в Москву из Чистополя на старом пароходе (кажется «Абдул Тукаев»), где стены и каюты были отделаны красным деревом, в залах поражали огромные зеркала и хрустальные люстры. Но пароход скрипел и свистел, как старый астматик, мы носились по палубе, а когда увидели шпиль Химкинского речного вокзала, стали кричать «Ура!» до тех пор, пока не пришвартовались, – наверное, более часа. Огромная радость охватила всех!

В сентябре 1990 года вместе с Ирвином Котляром, известным юристом из Канады, я навещал в чистопольской тюрьме последнего советского политического заключенного Михаила Казачкова. С нами из Казани в Чистополь ездили министр внутренних дел Татарии и начальник управления тюрем и лагерей. На противоположном берегу для нас специально задержали паром, и мы въехали в город со стороны пристани, как это было и в сорок первом. Меня очень взволновала эта поездка и особенно посещение тюрьмы, мимо которой мы часто ходили на огород.С Мишей Казачковым мы беседовали в кабинете начальника тюрьмы, где открыто работал магнитофон. Мы привезли в подарок Мише книгу сидевшего ранее в этой тюрьме Анатолия Щаранского (на английском языке), которую нам вначале не разрешили передать. Но начальник стал интересоваться, что написал недавно освобожденный из этой тюрьмы Щаранский о нем и о режиме. Мы сказали: «Миша вам переведет, если отдадите ему книгу». Фрукты и овощи, которые мы привезли Мише, были тщательно просмотрены надзирателем. После свидания с Мишей нас провели по камерам и по цеху плетения рыболовных сетей, мы беседовали с несколькими заключенными, приговоренными к смертной казни с заменой ее на пятнадцати– или двадцатипятилетний срок. Все говорили, что не были виноваты в инкриминируемых им преступлениях, только один парень гордился тем, что убил председателя колхоза. Мы заранее сказали, что хотим посетить медицинскую комнату тюрьмы, но она была закрыта, врач ушел на… обед. В сорок первом – сорок третьем годах снаружи мне эта тюрьма казалась гораздо страшнее, чем внутри в девяностом – может быть, потому, что был расцвет перестройки… После тюрьмы нас повезли на обед, причем ресторан оказался прямо напротив Дома крестьянина (при нас напротив интерната были какие-то одноэтажные дома, теперь тут был целый квартал двух-трехэтажных жилых домов). Я не мог отлучаться надолго, так как Ирвин не знал русского языка и нельзя было оставить его одного с эмвэдэшниками. Но когда я поведал всей компании, что жил напротив этого места почти пятьдесятлет назад, то был отпущен на десять минут, а начальник тюрем и лагерей Татарии тут же буквально сбегал в книжный магазин и подарил мне замечательную книгу «Чистопольские страницы» – статьи и воспоминания эвакуированных писателей о жизни писательской колонии и интерната во время войны в Чистополе. Двор Дома крестьянина, как это обычно бывает, когда попадаешь туда, где не был с детства, показался мне маленьким и убогим. Внутрь дома я зайти не успел. После обеда мы заторопились на паромную переправу – вечером надо было вылетать из Казани в Москву. С тех пор я мечтаю еще раз – но уже неспешно – посетить Чистополь.