Текст книги "Шизофрения"

Автор книги: Наталия Вико

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

– Ну, как вам? – взглядом указал на обновку.

– Супер! – не смогла не порадовать его Александра. – Только отвернитесь, мне переодеться надо,– попросила, обматывая полотенце вокруг тела.

Иван Фомич повернулся спиной, но, учитывая обязательство развлекать прекрасную нимфу, молча стоять не смог.

– Я, кстати вообще очень много читаю, – поведал он. – Очень. Все журналы: «Наш современник», «О, русская земля!», периодику, книги новые. Слежу. Ну, этот мусор, который на прилавки выбрасывают, детективчики ду-р-рацкие, конечно, меня не интересуют. Умный человек такое дерьмо читать не будет, – безапелляционно заявил он.

– Видите ли, Иван Фомич… Поворачиваться пока не надо, – предостерегла дернувшегося на звук ее голоса собеседника, – есть разница – чтение как труд и чтение как отдых. Даже самый развитый читатель в отдельных ситуациях, на пляже, например, может довольствоваться детективом. Прочитал, закрыл и забыл. Осмысливания, переживаний, послевкусия нет, да и не надо. Кроме того, очень многое зависит от способностей читателя. Кто-то в «Преступлении и наказании» может увидеть детектив, кто-то психологическую драму, а кто-то инструкцию по пользованию топором. Один умный человек – известный философ, между прочим – по фамилии Асмус…

– Еврей? – дернулся Иван Фомич, снова делая попытку повернуться, но был остановлен окриком Александры. – Жиды проклятые, заполонили… – пробубнил он.

– А, собственно, почему вы не любите евреев? – поинтересовалась Александра. – Можете повернуться.

– Потому что евреи, – не задумываясь, буркнул Иван Фомич.

– Сильный аргумент, – засмеялась Александра.

– И Россию грабят. Слышали, небось, анекдот? Знакомятся три еврея. Один важно так представляется: «Я Смоленский», а другой говорит с превосходством: «А я – Московский». Третий же засмеялся и говорит: «А я в двухтысячном году фамилию на «Питерский» поменял. Теперь для меня все двери открыты.

– Кавказцев, вероятно, тоже не любите, потому что они кавказцы? Или, может, из-за особой формы носа? – спросила она ехидно, протягивая кавалеру сумку с купальником и полотенцем.

– Кавказцев, за редкими полезными для России исключениями, – Иван Фомич повесил сумку на плечо, – не люблю потому, что они по нашей русской земле стаями ходят и ведут себя нагло, как стая. В той же Москве – каждый малолетний кавказец в черной шапочке ходит, надвинутой на глаза. Шапочка – их опознавательный знак, вроде как стайный признак. А мы со своей великорусской терпимостью, хоть и давимся, но все это… – не решился дать определение, – проглатываем, а пространство и богатства наши им по кусочкам отдаем. Ведь, к примеру, тот же главный грузинский олигарх… как его… – Иван Фомич наморщил лоб, – на букву «П», с труднопроизносимой фамилией… разве ж на мандаринах и вине многомиллиардное состояние сделал? А можете представить, чтобы на кавказском телевидении русские ведущими передач были? Или крупными бизнесменами на их территории и за их счет? Вот и я тоже не могу, – сказал он, не дожидаясь ответа Александры. – И это их государственная политика. А наше государство им всем объятия раскрывает и предлагает дружить семьями, как в советское время. А у них давно уж своя семья, у которой цель – не дружить, а устроиться на нашей территории и корни здесь пустить. У них с российскими паспортами, регистрацией и трудоустройством проблем нет. Достаточно одному корешку зацепиться – глянь, а уж тут целый куст вырос! А миллионы русских в бывших странах СНГ маются. Своих собирать надо и помогать всячески, и с жильем и с работой, – назидательно сказал он. – В них наша сила! Вот те же американцы, хоть и не люблю я их, поднялись как страна эмигрантов, но теперь кому свое гражданство дают? Выдающимся либо полезным для себя людям. А в Европе посмотрите. Погромщики в капюшонах кто? Коренные французы? Нет, вон они, – указал он головой в сторону арабов, хлопочущих у стола. Можете себе представить, чтобы европейцы, живущие в арабских странах, такой бардак на улицах устроили, как они в Париже? Да их бы арестовать не успели! Коренное арабское население само бы порядок навело. А мы, русские, по сути, одиночками стали. Общины разрушили и от коммуны отказались. Объединяемся только в большой беде. По принципу: «Пришла беда – открывай ворота!» – раскинул руки. – Дур-рацкая пословица! Ворота от беды закрывать надо. Заблаговременно. А не ждать, пока она тебе в кровать залезет. Ой, гляньте, люди добрые! Кругом беда! И под одеялом, и под подушкой, и под матрацем! – артистично запричитал он, аккуратно ступая по песку, норовившему насыпаться в ботинки.

– А мне кавказцы нравятся, – сказала Александра. – У них, за редким исключением, мужские качества сохранились, достоинство, уважение к старшим и женщинам. А то, что вы стаей назвали, так это вовсе не недостаток, а достоинство. Это правильные семейные, родовые и племенные связи, когда лучше погибнуть, чем родовую честь уронить, и которые мы – русские тысячу лет назад во времена уничтожения язычества потеряли.

– А вот мы, например, здесь уважительно к местным обычаям относимся, – не сдавался Иван Фомич. – Кресты православные на обозрение не выставляем. Агрессивными стаями по городу не рыскаем. Женщины наши – их правила стараются соблюдать. Исламской накидки.

– Сухой закон еще, – все-таки не удержалась Александра, в глазах которой блеснули озорные огоньки.

– А что? – Иван Фомич приостановился. – Мы с бутылкой водки по улицам не бегаем. Мы у себя внутри пьем. По национальной традиции, – задрыгал ногой, пытаясь вытрясти песок из ботинка.

– Не бережете вы обновку, Иван Фомич, – попыталась Александра перевести разговор на другую тему.

– Съедят они нас с помощью китайцев и мировой закулисы, если по национальному признаку не объединимся, – сделал горестный вывод Иван Фомич. – Да только где она – объединительная идея? Нет ее! В футбол и тот играть разучились. Впору варяга тренером брать. При Сталине, хоть и не одобряю я его по многим вопросам, как играли! Бились! Не на жизнь, а на смерть!

– Вот именно, что на смерть, – сказала Александра. – Да бросьте вы, Иван Фомич! Такая красота вокруг! – она взяла собеседника за локоть, остановила и развернула лицом к морю, настойчиво пытаясь сбить его с политического курса беседы. – Взгляните! Гармония солнца, воды и песка. Разве не видите?

Иван Фомич, разгоряченный беседой, равнодушно посмотрел вокруг. Частью природы почувствовать себя не смог, поэтому решил вернуться к началу разговора:

– Ну, и чего этот ваш Асмус?

– Мой Асмус – передразнила его Александра, – сравнивал читателя с моряком, бросающим лот в море. Каждый достигает той глубины, на которую рассчитан его собственный лот.

Иван Фомич замолк, видимо, пытаясь осмыслить, нет ли какого-нибудь скрытого подтекста в высказываниях Асмуса.

Александра приветливо помахала рукой доктору Али, энергичными жестами приглашавшего их к столу.

– Не очень увлекайтесь едой, – указал Иван Фомич взглядом в сторону накрытого стола, – а то нам с вами, – посмотрел на наручные часы, – в семнадцать ноль-ноль надо будет еще на одно важное мероприятие заглянуть. Да ничего страшного, – пояснил он, заметив вопросительный взгляд Александры, – вам выступать не надо. Вечер воспоминаний о русской эмиграции.

Раскладной столик, покрытый цветастой бумажной скатертью, разноцветная праздничная разовая посуда, аппетитные салаты, свежие овощи, обжаренные кусочки мяса и рыбы, разнообразные соусы в баночках, свежий лаваш – улыбчивые арабы подготовились великолепно.

– Хорошо-о! – потирая руки и оглядывая накрытый стол, воскликнул Иван Фомич, с хитроватым лицом фокусника извлек из пакета бутылку виски, но, поймав на себе взгляд Александры, видимо, вспомнил недавний разговор, окинул взглядом окрестности и торжественно добавил: – На природе!

* * *

– Ну, а теперь, – бодрым голосом сказал заметно посвежевший после вечера воспоминаний об эмиграции Иван Фомич, подхватывая грустную Александру под руку и ведя к машине, – поехали. Сегодня день рождения у одной известной танцовщицы. Нас пригласили. Вы такое не часто увидите. Веселье… без спиртного, – хмыкнул он.

Через пятнадцать минут они вошли в украшенный разноцветными гирляндами огней зал ресторана на окраине Александрии. Праздник был в разгаре. Взгляды гостей – мужчин и немногочисленных женщин были прикованы к сцене, на которой местный ансамбль азартно играл на барабанах, возвращая слушателей к далекому человеческому детству с плясками вокруг костра. Наконец, появилась именинница, голубоглазая красавица-брюнетка, продемонстрировавшая отличия восточного танца живота от европейских подделок. Хотя ее полноватая фигура и не соответствовала современному диетному стандарту красоты, но выглядела естественно и гармонично для сладострастного Востока. Веселье праздничной волной расплескалось по залу, наполнив до краев дальние уголки и закуточки, и захлестнуло гостей. Ритмичная музыка дергала за невидимые ниточки, привязанные к ногам и рукам, которые даже не пытались сопротивляться, а восторженно притопывали и хлопали в такт. К танцовщице несколько раз подбегали возбужденные гости и осыпали бумажными деньгами. Банкноты сыпались к ее ногам, закручиваясь в стремительную воронку танца, но их тут же бросались подбирать доверенные лица. Оказавшись около Александры, именинница неожиданно цепко схватила ее за руку и потянула за собой. Сопротивляться было неловко, да и не хотелось. Александра к всеобщему восторгу поднялась с места.

«Интересно, и что я буду делать дальше?» – весело подумала она, уже подняв руки и начав импровизацию на тему «любимая жена развлекает загрустившего красноармейца Сухова». А руки сами собой уже начали двигаться в такт музыке. Мысли отлетели прочь, чтобы не мешать отдаться магии танца телу, подхваченному зажигательным ритмом. Подбежавший араб, восторженно глядя на новую русскую «Гульчатай», под одобрительные возгласы и аплодисменты гостей осыпал ее дождем из купюр. Ощущения оказались неожиданными и приятными. Она рассмеялась и, непроизвольно повторяя движения танцовщицы, плавно переместилась к сцене, где откинув голову, закружилась в колдовской, шаманской круговерти. Дородный восточный красавец преклонных лет в белоснежном костюме, неотрывно глядя на нее маслянистыми глазами, вынул из петлички гвоздику и, несколько раз проведя ею по своему смуглому лицу, бросил к ногам Александры. Что означал этот знак – она не знала. Может, берут в жены, а может, предлагают стать наложницей? Поэтому гвоздику поднять не решилась, и на всякий случай двинулась в сторону Ивана Фомича, под восторженные рукоплескания гостей.

Внесенный в зал огромный торт со свечкой в центре, отвлек внимание публики. Свеча была немедленно отброшена и заменена на свернутую в трубочку денежную купюру, услужливо подожженную официантом.

Воспользовавшись возникшей суетой, Александра быстро вернулась на место.

– Ну, вы даете! Прям переплюнули. Где учились? – Иван Фомич налил воду в бокал и протянул запыхавшейся от энергичного танца Александре.

– Импровизация на восточную тему, – обмахиваясь салфеткой, небрежно сообщила та. – Фантазия, извлеченная из подсознания, – отпила глоток воды из бокала. – Скажу откровенно, мне понравилось! А вы? Почему деньги, честно мною заработанные, не собирали? – не отказала себе в удовольствии подразнить спутника.

– Да-а… ну вы и женщина… – уклонился тот от ответа и наколол на вилку кусочек дыни. – Во, смотрите, араб ваш к вам направляется, – проглотил дыню. – Еще где-то гвоздику откопал. Сейчас в свой гарем звать будет. Пойдете пятой женой? – захохотал он, бросив вилку на стол. – Ладно, приду на помощь. Так и быть. Скажу, что ревнив и разговаривать с посторонними не разрешаю.

– Вот спасибо, век не забуду! – Александра, приветливо улыбнулась арабу, передавшему ей через Ивана Фомича гвоздику и восторги по поводу танца, которые были понятны даже без перевода. В гарем звать не решился, хотя смотрел выразительно.

* * *

В Каир возвращались вечером. Доктор Али на своей «мицубиши» отстал. Завел двигатель, но почему-то остался стоять у дома, откуда они тронулись в путь.

– Он двигатель машины, как обычно, прогревать будет, – невозмутимо пояснил Иван Фомич. – Положенные десять-пятнадцать минут. Температура в Александрии ведь ниже тридцати пяти. Значит, будет прогревать, – усмехнулся он.

Заметив изумление на лице Александры, пояснил:

– Доктор у нас, еще в Советском Союзе, на факультете автомобильной техники учился. А человек он педантичный. Скорее всего, прочитал инструкцию. По эксплуатации тяжелой техники за Северным полярным кругом. Там, видно, и написано было, что при температуре ниже тридцати пяти – прогревать долго надо. Только без знака минус написали, – Иван Фомич хмыкнул. – Потому, что нашим людям и так все ясно. А доктор – человек обстоятельный. Прочитал, запомнил, с тех пор и мучается.

– А объяснить не пытались? – сочувственно поинтересовалась Александра.

– А-а, – махнул рукой Иван Фомич. – Пытались пару раз. Да только он не верит, бормочет «мишмумкен», что означает «невозможно», и к тому же еще обижается. Говорит: «Я не богатый, чтобы мотор загубить».

Монотонный звук двигателя «тойоты» убаюкивал. Тишину нарушало только негромкое похрапывание борца за национальное достоинство россиян, вольно разметавшегося на заднем сидении. Александре же не спалось. Она с детства не могла спать в машине, вероятно, боясь пропустить что-нибудь важное по пути. А здесь, не смыкая глаз, следила за дорогой и посматривала на водителя еще и потому, что помнила регулярные сообщения российского телевидения о частых авариях на египетских дорогах. Южная ночь, бесцеремонно накрывшая землю прохладными ладонями, навевала грустные мысли. В этом, вероятно, была виновата и лекция, посвященная первой волне русской эмиграции в Египет, на которую они с Иваном Фомичем поехали после пикника на берегу.

«Что остается после людей? – грустно размышляла она, разглядывая унылый в многовековой неизменности пейзаж, пробегающий за окном машины. – Что осталось после русских, чьи кости лежат в египетской земле? Память? Нет… Или почти нет… Память – привилегия избранных. Хотя, что остается от избранных? Надгробья? Памятники? Портреты? Имена на мемориальных досках на домах, где они жили, страдали, радовались, суетились в желании быть замеченными и услышанными? И что окружает их всех теперь? Пустота. И – равнодушие. Равно-душие. Всем душам – поровну. Каждой – по кусочку пустоты».

Поморгав фарами, их обогнал автомобиль доктора Али, перестроившийся перед ними.

– Доктор Али! – весело ткнул пальцем в лобовое стекло водитель Мохаммед.

– Я вижу, – улыбнулась Александра. – А давайте-ка включим музыку, – протянула водителю магнитофонную кассету.

– Доктор Али дал мадам в машине слушать? – уточнил водитель.

Она кивнула.

…Вечные звезды, рассыпанные по небосклону, вместе с ней вслушивались в древние коптские песнопения…

* * *

Почти всю дорогу в поезде из Александрии до Каира Соловьев провел в полудремотном состоянии. Мысли были ленивы и неспешны под стать мерному постукиванию колес, неторопливому покачиванию вагона и монотонным пейзажам за окном. Хотя он испытывал нетерпение от приближения к неизвестному ожидаемому, но приглушал чувства и эмоции, стараясь аккумулировать силы и энергию, которые вскоре надлежало истратить. Приник к окну только перед Каиром, когда за стеклом поплыли треугольники пирамид…

Номер в скромной каирской гостинице «Аббат» оказался неожиданно дорог и пылен. Во всем проглядывала восточная экзотика и та непосредственность, которая поначалу не вызывает раздражения, а воспринимается как нечто естественное и неотъемлемое – подобно яркому солнцу и понурым пальмам, пронзительным призывам муэдзинов к молитве, пряным ароматам, рождавшимся от смешения десятков незнакомых запахов, ящерице, испуганно юркнувшей в щель между шкафом и стеной, несвежему полотенцу, которое «Только что было чистым!» и песчаной пыли на мебели, потому что «Кругом пустыня!» И с этим невозможно поспорить, потому что на западном берегу Нила за пирамидами к югу действительно – Ливийская пустыня и море песка.

Отказавшись от обеда, Соловьев вышел на улицу и замер, ошеломленный накатившими на него все еще непривычными звуками и пестротой одежд, среди которых его черный сюртук и высокая шляпа казались нелепыми пришельцами оттуда, где все чопорно, церемонно, серо и буднично. Он перешел улицу и оказался на набережной Нила среди шумных, словоохотливых и приветливых местных жителей и множества жующих морд верблюдов, ослов и лошадей. К нему сразу же подскочил одетый в длинную серую рубаху до пят улыбчивый араб в тюрбане на голове и с радостным возгласом «Дахабие» указал на покачивающуюся на волнах лодку. Он так убедительно говорил и размахивал руками, что уже через минуту Соловьев очутился на фелюге у Мохаммеда, который, ткнув себя пальцем в тощую грудь, несколько раз повторил свое имя, а потом добавил к нему непонятное «Марак бе». Соловьев тоже весело ударил себя ладонью по животу и сообщил, что он – Владимир .

– «Фелад-эмир», – старательно повторил Мохаммед и снова желтозубо заулыбался.

«Ну да, в арабском же нет буквы „в“»– вспомнил Соловьев рассказ антиквара о «тарабарском» языке.

На мачте фелюги заплескался парус, она вырулила на середину огромной реки к таким же остропарусным лодкам и то ли сама поплыла по течению, то ли берег поплыл мимо нее плоскокрышими домами, дворцами, садами и свечами минаретов. Вскоре слева из серо-зеленых пальмовых рощ поднялись пирамиды Гизеха, манившие мнимой близостью и издали не казавшиеся великими.

«Завтра же туда пойду», – решил Соловьев и показал Мохаммеду рукой, чтобы разворачивался обратно…

* * *

Настойчивый звонок местного телефона разорвал тишину квартиры.

– Не зайдете? – голос Ивана Фомича был устало глух. – Я в кабинете.

– Прям щас? – она посмотрела на часы. – Полдвенадцатого уже.

– Мы так работаем, – то ли похвалился, то ли пожаловался он. – Днем отдыхаем, а с семи – снова все на ходу. Очень много работы. А меня весь день не было из-за этой Александрии. Так зайдете?

Она накинула шаль и спустилась на третий этаж.

Иван Фомич с озабоченным видом сидел за столом, обложенный стопками бумаг. Увидев Александру, радостно поднялся навстречу.

– Ну, Александра, как вам тут у нас работается? – задал он вопрос, явно рассчитывая на похвалу.

– Все нормально, Иван Фомич, спасибо. Я бы только хотела, – она опустилась в кресло, – еще раз попросить: давайте оформим какой-нибудь договор на оплату квартиры. Я не очень уютно себя чувствую, как приживалка какая-то. И у вас могут быть проблемы – поселили у себя в представительской квартире…

– Именно у себя! – он постучал концом карандаша по столу. – Пока я здесь, можете жить спокойно. Здесь я решаю все. Никакие бухгалтерии мне не указ! – строго погрозил пальцем в сторону соседнего кабинета.

– Ага, значит, уже есть проблемы? – предположила Александра.

– Да-а… – Иван Фомич небрежно махнул рукой. – Бабские штучки. «Она, что, так и будет у нас жить?» – передразнил он кого-то. – Чепуха. Вот лучше посмотрите наш отчет за прошлый год.

Протянутая папка, завязанная на тесемки, с трудом вмещала содержимое.

– Посмотрите, может, посоветуете чего. Мы вкалываем – будь здоров! Нагрузка сумасшедшая! Да еще делегации – то одна, то другая. И все надо на достойном уровне организовать, устроить, проконтролировать, проводить! А нервотрепка знаете какая? Звонят, допустим, говорят – приезжает такой-то, организуйте встречу на высоком уровне. Бегаешь, договариваешься, письма пишешь, согласовываешь с египтянами программу, все сделаешь – а наш человек не приезжает. Без комментариев. Нет его и все тут. А я-то тут! А мы-то тут! – распалился он. – Один раз такое произойдет, другой раз, а потом как на меня смотреть египтяне будут? Как на балаболку? А что я могу? Как объяснить? Сказать, что московскому начальству наплевать на договоренности? Это я так, простите, просто чтоб вы не думали, что мы здесь только виски пьем! – скорбно сказал он.

Дверь кабинета неожиданно распахнулась. На пороге с торжествующим видом стоял Зам с файловой папкой в руке и бутылкой виски под мышкой.

– Penis coronat opus! – провозгласил он и, подойдя к столу, гордо положил перед начальником файловую папку с несколькими листками бумаги.

– Что-что? – переспросила изумленная Александра, когда-то старательно изучавшая латынь в институте.

– «Конец – делу венец»! – перевел довольный Зам, пряча хитрую улыбку.

– Не penis, а finis! – рассмеявшись, поправила Александра.

– Вот и я говорю: «конец… отчету», – благодушно согласился Зам, опускаясь на диван и сразу принимаясь откупоривать бутылку.

– Отчет что ли принес? – поинтересовался Иван Фомич и осторожно, словно боясь подвоха, вынул листы из папки. – Так на завтра же договорились.

– Смог сегодня! – самодовольно заявил Зам. – Досрочно. Потому что завтра точно не смогу, – он деловито принялся наполнять стаканы.

– Я пить не буду, – решительно помотала головой Александра.

– Так у меня ж день рождения, – радостно сообщил досрочно отчитавшийся.

– У кого? – изумленный Иван Фомич принялся торопливо перелистывать еженедельник.

– У меня, – Зам деловито посмотрел на часы, – через пятнадцать минут. Я появлюсь на свет в очередной раз. К всеобщей радости окружающих, – грустно сообщил он, явно копируя ослика Иа-Иа из мульфильма. – Совсем ничего не пьешь? – протянул Александре наполненный на треть стакан. – Держи. Надо выпить. За меня. Один глоток.

– Поздравляю, – растерянно проговорила Александра, бросив вопросительный взгляд на Ивана Фомича.

– И я, как руководитель коллектива от имени всего коллектива поздравляю! – шеф без препирательств опустошил стакан и откинулся на спинку кресла.

– Анекдот! Рассказываю! – хитро прищурился Зам, поигрывая ямочками на щеках. – Француженка в Москве, в ресторане. Обращается к официанту. Как, говорит, мне домой добраться? Он отвечает – в метро. Выйдете, букву «М» увидите, это значит метро. Она, бедолага, вышла из зала, смотрит – две двери – «Эм» и «Жо». Открывает дверь с надписью… тьфу, блин, пролил! – рука Зама дрогнула в момент очередного наполнения стаканов. – Открывает, значит, с надписью «Эм». А там – мужик, грузин у писсуара…

Александра демонстративно закрыла уши ладонями.

– Пойду я, Иван Фомич. Не терплю пошлых анекдотов.

– Сидите-сидите! – Иван Фомич подскочил в кресле. – Ну, что это такое?! – округлив глаза, выразительно взглянул на Зама. – Потом доскажешь!

Александра все же решительно поднялась с места.

– Я, Александра, вас провожу! – Иван Фомич поспешно обогнул стол.

– Да что вы? Что там провожать-то? Два шага. Спасибо, – она направилась к двери.

– Нет. Провожу. Вот мы воду вам купили питьевую, – указал на упаковку в углу комнаты. Не тащить же шесть бутылок такой хрупкой женщине, как вы. А еще – отчет на просмотр, – подхватил папку со стола.

– А че, и я могу проводить! – весело дернулся Зам.

– Сиди уж! – отмахнулся Иван Фомич. – Ты дорогу к ней вообще забудь, – глянул выразительно. – Без меня. С вами тут греха не оберешься.

Зам развел руками и сделал вид, что изучает надпись на бутылке.

– Рад я очень, что вы к нам приехали, – сказал Иван Фомич, когда они вошли в лифт. – Знаете, как глоток свежего воздуха.

Александра удивленно посмотрела на провожатого, прижимавшего к груди упаковку с водой.

– Вы просто богиня какая-то, – смущенно продолжил Иван Фомич. – Богиня Изида! Ну, или какое-то ее воплощение, – уточнил он. – Вам, Александра, служить хочется, оберегать, поклоняться. Вы такая…

Двери лифта открылись.

– А мне ваша жена очень понравилась, – прервала его Александра, пытаясь перевести разговор, – сильная и цельная.

– А, жена… – махнуть рукой Ивану Фомичу помешала упаковка с водой. – Мы с ней давно практически чужие. Стирает, готовит, за мной ухаживает. Ну, она мне, конечно – соратник. По духу мы с ней близки. Если б не была, как я, патриотом, ушел бы. Это – да… Я что говорю… – бросил растерянный взгляд на Александру, переминаясь с ноги на ногу. – Вот … угораздило… на старости лет… Такие вот дела! – опустив голову, пробормотал он и поставил упаковку воды около двери.

Александра растерялась.

– Спасибо, Иван Фомич, что проводили, – сделала вид, что не поняла смысл его сбивчивого признания и вставила ключ в замочную скважину.

– Спокойной ночи! – обреченно произнес тот и, не дожидаясь, пока она откроет дверь, засеменил к лифтовому холлу.

Александра вошла в комнату и решительно выдернула из розетки провод местного телефона…

* * *

Утром, когда Соловьев спустился завтракать, у стойки портье к нему обратился невысокий мужчина с пышными усами.

– Мсье англичанин? – спросил он, бросив взгляд на костюм Владимир а.

– Русский, – Соловьев приветливо улыбнулся. – Но только что из Лондона. А вы по-моему…

– Жак Нурье, – представился незнакомец. – Специалист по арабскому языку. Всегда к вашим услугам.

– Это же просто замечательно! – восторженно воскликнул Соловьев. – Скажите, мсье Жак, что означают слова, которые можно услышать практически на каждом шагу? – достал из кармана блокнотик и начал листать. – «Бакшиш» я уже и сам понял, что вознаграждение. А вот к примеру «халас»?

– «Халас» – означает «конец какого-либо дела», – важно сказал француз.

– А «меши»? – спросил Соловьев.

– «Меши» – это все равно, что согласие на что-либо.

Разговор они продолжили уже за завтраком, в ходе которого выяснилось, что услышанное вчера «марак бе» – это «моряк», а «эмши» означает «уходи» или «проваливай». Соловьев почти ничего не ел. Задавал и задавал вопросы, записывая в блокнотик слова и выражения, которые должны были помочь ему объясняться с местными жителями в предстоящем походе к пирамидам, куда француз посоветовал ему отправиться из гостиницы в фаэтоне до Булака, там – переправиться через Нил по мосту Каср-эль-Нил, ну а дальше – самому подобрать удобное средство передвижения.

– Ослик вам может и не подойти, – весело сказал француз, явно намекая на длину ног Владимир а. – Поезжайте на лошади либо верблюде. И будьте осторожны, мсье Соловьев. Подобно тому как Египет пожирал вторгавшиеся в него народы, сейчас такое нередко происходит с неопытными путешественниками. Впрочем, думаю, путешествие не займет у вас целого дня, – обнадежил он.

Фразу, сказанную мсье Нурье, Владимир смог оценить в полной мере только после трех часов дороги по песку верхом на заморенной старой лошади. Та совсем неохотно передвигала ноги, делая каждый очередной шаг как последний. Пирамиды, до которых вначале показалось, рукой подать, будто вовсе не хотели приближаться, а солнце припекало все сильнее и сильнее, будто нарочно собрав все свои лучи на его темном пальто. Однако все на свете имеет свой конец. Настойчивым требованием «бакшиша» у подножия великого чуда света – Акхуд-Хуфу окончилась и эта поездка.

Соловьев снял шляпу и, задрав голову, посмотрел вверх. Туда уходили бесчисленные каменные ступени, похожие на лестницу в голубое небо, в котором нет ничего, кроме необозримости и бесконечности.

«Иду, – решил он, почувствовав почти мальчишеский восторг от предстоящего преодоления самого себя. – Хватило бы только сил», – подумал он и огляделся по сторонам.

Словно услышав его мысли, к нему со всех сторон подлетели феллахи и загомонили и замахали руками, предлагая помощь. И вот уже двое из них, побойчее и помоложе остальных, похожие друг на друга, как братья-близнецы, ловко взобравшись на первую ступеньку, рванули его за руки вверх, а двое других принялись подталкивать под спину.

– Ялла! Ялла! – дружно восклицали они в такт движениям, втаскивая его на очередную ступеньку. Примерно на сороковой ступени сделали перерыв. Отдышались и снова, подхватив его руки, с веселыми криками потащили выше по им одним известному пути. Он не смотрел по сторонам. Вверх и только вверх было нацелено его желание.

– Ялла! Ялла! – серые массивы камня уходили ему под ноги один за другим. Ступеней через тридцать – снова остановка и беглый взгляд вокруг с головокружительной высоты, откуда уже нет хода назад, а только вверх.

– Ялла! Ялла! – и вот уже немного осталось до вершины, но сердце бьется, как пойманная птица, и воздуха уже не хватает. И феллахи уже не туземцы вовсе, а ангелы, поднимающие его на вершину то ли пирамиды, то ли собственной души. Один из братьев указал на отметку на камне и сказал: «Наполеон».

«До этой черты поднялся великий император, – понял Соловьев. – До вершины не дошел. Хотя говорят, и эту надпись просто приказал сделать, не сумев вовсе преодолеть высоту. А я – дойду!» – подстегнул он себя и вспомнил отца, который любил повторять, что самое трудное в жизни – довести начатое дело до конца. Снова протянул руки проводникам.

– Ялла!…

… Вершина! Площадка метров десять на десять и шест посередине, обозначающий первоначальную вершину пирамиды. И ощущение неимоверного счастья! Дымчато-пыльный Каир с сотнями минаретов, серо-зеленая дельта Нила, пальмовые рощи, пирамида Саккары, а на юг – бесконечная Ливийская пустыня, в песках которой умирает закатное солнце.

– Хатар! – услышал он голос одного из феллахов, который, нахмурив брови указал рукой в сторону пустыни.

– Мот! – дружно закивали другие.

– Сер! – сказал один из братьев с тревожной вибрацией в голосе…

* * *

Настойчивый стук в дверь спугнул солнечного зайчика, незаметно проскользнувшего в щель между шторами и уютно устроившегося на щеке Александры. Она неохотно открыла глаза. Может, послышалось? Стук повторился. Завернувшись в простыню, подошла к двери.

– Кто-о там? Что опя-ять случилось? – спросила с интонацией, способной отпугнуть любого.

– Мадам, – голос из-за двери звучал взволнованно. – Фан Фомич просит снять телефон, не может мадам зфонить, мадам не слышит.

Включенный в гостиной телефон через мгновение осчастливил трелями звонка.

– Александра, у вас все нормально? – голос Ивана Фомича был бодр.

– Иван Фомич, – почти простонала она, – сколько времени?

– Девять тридцать, – ничуть не смутился он. – Все уже на ногах.

– Может все и на ногах, а у меня – свой режим, я люблю по ночам работать. Просила же мне лишний раз по утрам не звонить.

– Я беспокоюсь, – извиняющимся тоном проворковал он. – Кстати, вы посмотрели наш отчет за прошлый год? – спросил строго, видимо, решив взять инициативу в свои руки.

«Господи, какой отчет по утрам, Иван Фомич? – хотела воскликнуть она, но вовремя удержалась, внезапно проснувшимися мозгами осознав, что так говорить нельзя. – Конец подкрался незаметно, – тоскливо подумала, почему-то вспомнив вчерашний афоризм зама. – Теперь я его жертва. Новый зам по отчетам».