Текст книги "Шизофрения"

Автор книги: Наталия Вико

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

– Александра Юрьевна, – спросил Иван Фомич, промокая носовым платком испарину на лбу, – скажите, он… ну, он… к вам приставал?

– Нет! – решила не усугублять ситуацию. – Он просто упал. К счастью – рядом. Видно, промахнулся, – с трудом сдержала она улыбку.

Иван Фомич облегченно вздохнул.

– О-о, горе мне! – вдруг, обхватив лицо ладонями, запричитал Зам, сквозь пальцы которого, словно тесто, вылезли полные щечки. – О горе! О-о, позор на мою голову! – он начал раскачиваться.

– И часто у него такое? – с изумлением посмотрела Александра на шефа, который, судя по выражению лица, тоже был удивлен.

– Первый раз! Клянусь! – воскликнул Зам, хватая ее за руку и доверительно заглядывая в глаза. – Клянусь, первый раз!

Иван Фомич одобрительно закивал головой. Глубина и искренность раскаяния поразили даже его.

– Всегда, – горячо продолжил Зам, – всегда… пристаю! А тут… – на его лице было написано отчаяние.

Александра не выдержала и залилась смехом. Вслед за ней, сначала негромко и неуверенно, а потом все громче и громче начал смеяться Иван Фомич. Зам же, напротив, выглядел удрученным.

– Ну, все, иди уже, – вытирая ладонью выступившие на глазах слезы, поспешил выставить прощенного Иван Фомич, раз уж все так весело и благополучно закончилось. – И чтоб завтра отчет у меня на столе был, понял? – вмиг сделав строгое лицо, сказал он Заму, которого упоминание об отчете повергло в явное уныние. Во всяком случае, день был точно испорчен.

– Нет в этом мире совершенства, – глубокомысленно пробормотал он, вылез из кресла и, с трудом передвигая враз налившиеся свинцовой тяжестью ноги, поплелся к выходу. Уже в дверях остановился, словно вспомнив что-то важное, и обернулся. – Из объявления в газете: «Ищу высокооплачиваемую должность. Работу не предлагать», – загоготал он и, наконец, покинул кабинет.

– Ну, и весело у вас тут, – перестав смеяться, покачала головой Александра. – Просьба у меня, Иван Фомич, – она сделала строгое лицо. – Я сюда работать приехала, а не хвостом крутить. Впредь оградите меня от подобных инцидентов, хорошо? И потом, знаете ли, у меня такие отношения с Алексеем Викторовичем… Я ему всегда все рассказываю. Представьте, приедет он сюда…

– Когда? – Иван Фомич незамедлительно вытащил остро отточенный карандаш и придвинул к себе еженедельник

– …каково будет вам с ним встречаться, а? – продолжила Александра.

Иван Фомич облегченно положил карандаш на место.

– Да… – махнул он рукой. – Народ у нас здесь такой…

– В храм не ходят, – поддакнула Александра, демонстрируя знание местной обстановки.

– Ну, поехали, поехали, машина ждет, – заторопился Иван Фомич, – до Александрии путь не близкий. Неплохо бы еще успеть в море искупаться.

* * *

– А вы все-таки зачем в Александрию плывете, Владимир Сергеевич? – миловидная белокурая девушка лет восемнадцати покрутила кружевной зонтик в руках, словно раздумывая, раскрывать его, или от яркого солнца на верхней палубе ее вполне закрывает шляпка с широкими полями, подвязанная на шее атласными лентами.

– Духи, Варечка, сообщили мне о существовании в Египте тайного каббалистического общества и обещали ввести в него, – таинственным голосом поведал Соловьев.

Девушка вначале наивно распахнула глаза, но потом понимающе заулыбалась.

– Ах, Владимир Сергеевич, что вы за человек такой? Все пугаете и пугаете! Давеча вечером начали про морских чудищ рассказывать. Я полночи уснуть не могла, – она с милым кокетством выпятила нижнюю губку. – У меня страсть какие нервы больные.

– Чудища, конечно чу-удища! Повсю-юду! – Соловьев перевесился через ограждение верхней палубы, будто пытаясь что-то разглядеть в темно-лазоревой морской воде. – Гляньте сами!

– Не буду я туда глядеть, нет там никого! – девушка напряженно рассмеялась.

– Да как же нет? Там , внизу, скаты, акулы, кашалоты, огромные кальмары…но это еще не так страшно. Знаете ли вы, что в Средиземном море обитают – и это доказано! – осьминоги длинною в версту…

– Ах! – девушка все же бросила быстрый взгляд на воду, убегавшую вдоль борта, и отошла на полшага, подняв зонтик перед собой как защиту.

– …да-да – версту, а может даже чуть больше! – спрятал улыбку Соловьев. – Они вполне могут схватить наш корабль и увлечь в пучину волн!

– А на сколько больше? – все же поинтересовалась она.

– На чуть-чуть, – смилостивился он, – может на указательный палец, а может на мизинец, – поднес ладонь к лицу, будто оценивая.

– Мой палец или ваш? – кокетливо спросила Варенька, наконец, включившись в игру и протягивая ему руку в перчатке.

– Конечно же, ваш, Варенька! – рассмеялся Соловьев, беря ее руку и целуя.

Они плыли из Бриндизи, расположенного на самом каблуке итальянского сапожка, уже третий день, но с этим небесным наивным созданием и ее папашей – упитанным холеным добряком-антикваром, направлявшимся в Александрию «для покупки чего-нибудь раритетного древнеегипетского» – он познакомился еще в поезде по дороге из Турина в Бриндизи и был очень рад, встретив их среди пассажиров парохода, плывущего в Александрию.

– Право, Владимир Сергеевич, ну зачем вы все это говорите? – девушка направилась к столикам с креслами, расставленным под тентом. – Расскажите лучше что-нибудь полезное. Например, что у вас в философии нового? – она опустилась в кресло, аккуратно расправив платье одной рукой, но по-прежнему не выпуская зонтик из другой.

– Позвольте?– Соловьев принял у нее зонтик и прислонил к ручке кресла, в которое собирался сесть сам. – Пусть на всякий случай здесь будет, поближе ко мне. Мало ли что? Вдруг все-таки от осьминогов отбиваться придется? – все никак не мог угомониться он, забавляясь Варенькиным наивным испугом.

– Я спросила вас про новости в вашей философии, – укоризненно посмотрела на него девушка, запахивая плотнее накидку.

– Новости? Да у нас, Варвара Михайловна, что ни день – то новости. Какую бы книгу ни открыл – сразу же и новость, – никак не мог отойти Соловьевот шутливого тона.

– Так какие книги вы все же предпочитаете? – чуть нахмурилась она.

– А вы? – поинтересовался он, прикидывая мысленно, как бы устроить ноги, которые и вытянуть-то некуда, но в таком положении на слишком низком кресле они уж точно начнут затекать.

– Владимир Сергеевич! Я первая спросила, – укоризненно сказала она и даже надула губки.

– Книги я читаю разные, – Соловьев слегка выдвинул правую ногу, которая уперлась в ножку круглого стола. – К примеру, произведения Шопенгауэра, Гартмана, Шеллинга, Гегеля, Спинозы, Сведенборга…– он быстро огляделся, нет ли все же где-то поблизости кресла поудобнее.

– А…ну, да… Спинозу, к примеру, я тоже читала, – девушка поправила шляпку, которую норовили сорвать с головы порывы свежего ветра, – но, если признаться, мне больше книги про любовь интересны.

– Чего-чего ты читала, дитя мое? Спинозу? – послышался сзади веселый голос незаметно подошедшего антиквара. Плотный, полный, румяный, он имел вид человека вполне довольного собой и жизнью.

Соловьев с облегчением поднялся с неудобного кресла.

– Михаил Михайлович, что-то вы сегодня заигрались. Как результат?

– А-а, – антиквар беспечно махнул рукой, – карта не шла, а в игре главное уметь вовремя остановиться. По-товарищески уступил свое место отпрыску российского купечества, который деньги проматывает в бесцельном шлянье по заграницам, – сказав это, он засмеялся заливисто и громко. – Вы тут, вижу, не скучали? – бросил вопросительный взгляд на дочь.

– Что вы, папенька! Разве ж возможно скучать с таким фантазером и придумщиком, как Владимир Сергеевич. Вы его, кстати, попросите про чудищ морских порассказывать. Он их страсть как любит! – глянула на Соловьева с усмешкой.

– Ну, так и впрямь, пойдем, что ли, к перилкам постоим?– предложил антиквар. – А то я уж за игральным столом в душном помещении засиделся, – он достал из кармана жилетки носовой платок и промокнул испарину на лбу. – А здесь славно так ветерок обдувает.

– И то, – с готовностью согласился Соловьев и вопросительно посмотрел на девушку.

– Ступайте-ступайте, Владимир Сергеевич. Я отсюда на море посмотрю. А вы, папенька, надели бы пальто, а то неровен час простудитесь на ветру.

– Остужусь немного и непременно надену, – пообещал тот, явно довольный заботой дочери.

Мужчины направились к борту корабля, но приостановились, пропустив спешащего юнгу со шваброй и пустым ведром, через край которого демонстративно была переброшена тряпка.

– Соблюдают приметы-то,– усмехнулся антиквар, – нигде так не соблюдают, как на море. С пустым ведром никто себе пробежать не позволит.

– Человечество, любезный Михаил Михайлович, к приметам относится посерьезнее, чем даже к религиозным обрядам, – улыбнулся Соловьев. – Потому как приметы по своей сути – есть знаки, принимаемые и признаваемые большинством людей в обыденной жизни. Ежели примета не сбывается – человек запросто забывает, а уж коли сбывается – служит уроком и предметом для разговоров на всю жизнь.

– А вы, любезный Владимир Сергеевич, неужто действительно решили арабский язык здесь выучить? – поинтересовался антиквар. – Дело полезное. После египетского похода Наполеона Бонапарта все в Египет потянулись за сокровищами, а куда же здесь без языка? А я хоть третий раз сюда приплываю, но кроме нескольких слов ничего не усвоил. Видно, не приспособлен, – развел он руками. – Может, Варвара одолеет. У нее голова свежая еще. А то бусурмане говорят промеж собой, руками размахивают, и не поймешь, может, о чем своем, а может, о тебе самом какие-нибудь несуразности.

– Да вот так…захотелось арабский язык выучить…– Соловьев неопределенно пожал плечами. – Вот так вдруг захотелось, и все тут. И климат здесь хороший…

– Великое это счастье, Владимир Сергеевич, когда сам себе принадлежишь. Вы, я полагаю, семейными узами еще не связаны?

Соловьев покачал головой.

– И не надо! – одобрил антиквар. – У меня первая супруга – Зинаида, царствие ей небесное, – перекрестился он, – была еврейка, красавица, пылкого темперамента, полная ветхозаветной энергии Израиля. Не поверите, я с ней по молодости лет сошелся без брака и жил вольно до тех пор, пока она не оказалась беременная. Была она из приличной семьи и хоть за свое еврейство держалась крепко, волей-неволей пришлось ей принимать православие, иначе никак нельзя было повенчаться. Это ее раздражало до злости. После принятия святого крещения и причастия, домой она, при всей своей природной бледности, влетела багровая, будто ей кто пощечин надавал, и просфору собаке бросила, которая рядом крутилась. Собака же просфору с жадностью проглотила. Может, по этой причине, а может, по какой другой, Зинаида недолго пожила. Так-то…– антиквар замолчал.

Соловьев слушал молча с сочувственным вниманием.

– А я через пару лет, – продолжил антиквар, – снова женился. На этот раз на русской студентке. Веселая, хохотушка, кокетка. Вот Варенька от нее родилась. Да только скажу я вам честно, – он оглянулся, проверяя, где дочь, – понять я не могу, что с женщинами после замужества происходит? Куда уходит юное очарование и покладистость? Вот у моей нынешней супруги – талант слушать. Только она слушает, слушает, молчит, молчит, а потом ка-а-к ответит, и сразу думаешь – сейчас руки на себя наложить или повременить денечек, – рассмеялся он. – Ну, это я так, к слову! Хотя, знаете, как из дому вырываюсь, без вина голова хмельная – хочу – туда иду, хочу – сюда, хочу – просто сижу и ни о чем не думаю, тоже ведь, согласитесь, дело преотличнейшее! И, главное, никому не подотчетен, никому! Сам себе хозяин… Н-да…– он вздохнул. – Вот вы – философ, объясните, отчего это так происходит – я про супругу свою, да и не только про нее, про всех женщин, – отчего они так нас поработили? Отчего прямо так и крутят нами, и вертят, как им заблагорассудится, а мы безропотно, словно агнцы небесные, им подчиняемся? Ведь должна же быть какая-то справедливость? Да-да, именно спра-вед-ли-вость! В конце концов, мы, мужчины, должны как-то объединяться, требовать этой самой справедливости… А то все терпим, терпим, пока какая-нибудь последняя незначительная мелочь нас окончательно из себя выведет…

– Вы мне один случай напомнили, Михал Михалыч, – Соловьев поднял воротник пальто. – И произошел он, кстати, в той самой стране, куда мы направляемся. В июне 1800 года здесь был убит французский главнокомандующий, знаменитый генерал Клебер. Убит он был молодым сирийцем, которого звали Сулейман эль-Халеби, которого тут же схватили, пытали и приговорили к казни. Экзекуция проходила при похоронном кортеже несчастного генерала, чтобы он будто бы лицезреть мог происходящее. Преступник на казнь шел храбро, словно предчувствуя, что своим поступком уже вошел в историю. А приговор-то был суров – сжечь правую руку, которой был нанесен удар…

– …сжечь у живого человека?! – послышался голос Вареньки, которая, утомившись от сидения в одиночестве, подошла к ним и услышала рассказ.

– …живого, Варвара Михайловна, – подтвердил Соловьев, – для устрашения местного населения, а затем посадить на кол, где должен он находиться, пока труп не растерзают птицы.

– Господи, папа, теперь и вас Владимир Сергеевич стращает! – укоризненно воскликнула Варенька. – Я скорее к вам подошла, чтоб сказать, мы к городу подплываем, а вы тут опять ужасы говорите! Вам, мужчинам, все бы про страсти говорить да живодерства всякие! – сказав это, она направилась на нос корабля, где уже начали собираться пассажиры, чтобы полюбоваться приближающейся Александрией.

– Рассказывайте же дальше, Владимир Сергеевич, пока женского общества нет, – поторопил Соловьева антиквар.

– Дальше…– Соловьев проводил взглядом Вареньку. – Дальше раздели его, и положили руку на огонь. Пытка длилась более пяти минут, но Сулейман руки не отдернул, зубы стиснул и молчал. И вдруг… – Соловьев сделал паузу, – вдруг уголек от костра отскочил и попал ему на сгиб руки. И тут Сулейман начал вырываться и кричать, чтобы убрали этот самый уголек! Палач ему говорит, мол, как же так, ты, проявил столько терпения, когда тебе руку жгли над пламенем, а из-за какого-то крошечного уголька столь отчаянно стал кричать? А Сулейман ему заявляет, что кричит он не от боли, а от несправедливости. В приговоре ведь ничего не сказано об этом угольке…

Заметив вопросительный взгляд антиквара, пояснил, что и сам Михал Михалыч о том же говорил, что сколько угодно мужчина терпеть может, до какой-нибудь мелочи, которая в отношениях с женщиной может решительным образом повлиять на его жизнь.

– Подплываем к Александрии, господа! – услышали они голос помощника капитана. – Рекомендую полюбопытствовать. Занимательное зрелище.

Они медленно двинулись вдоль палубы к носу, где вместе с другими пассажирами уже стояла Варенька, со счастливым лицом морской путешественницы наблюдая приближающуюся землю. Корабль издал протяжный гудок и перешел на тихий ход, будто давая возможность получше рассмотреть старинный форт и дома, растянувшиеся вдоль берега насколько хватало взгляда.

– А представьте себе, Владимир Сергеевич, что несколько веков тому назад путешественники могли с моря лицезреть одно из семи чудес света – Александрийский маяк со статуей Зевса наверху, – восторженно воскликнул антиквар. – Эта земля видела Александра Македонского и царицу Клеопатру и…

Соловьев вдруг ощутил странный шум в ушах. Куда-то ушли все звуки и голоса. Яркое полуденное солнце, темно-лазурное море, побережье с белыми домами, старинный форт-страж, их корабль, пышущий черным дымом в голубое небо, девушка с опасным для него именем Варвара, ее отец – добрейший Михаил Михайлович, пожилая итальянская пара, расплывшаяся в умильных улыбках, краснолицый и самодовольный немец с флягой в руке, матросы, снующие по палубе в приготовлениях к швартовке, бородатый, хмурый, сосредоточенный капитан, отличающийся от пирата разве только наличием кителя и белой фуражки, – все они хотя и продолжали сохранять свои четкие индивидуальные очертания, стали ощущаться им как единое, взаимопроницаемое и взаимосвязанное целое, которое существует, даже не подозревая об этом единстве.

Он повернулся, провожаемый удивленным взглядом антиквара, торопливо прошел вдоль борта и почти сбежал на нижнюю палубу в свою каюту. Прилег на койку. Здесь в каюте он был один на один со своими мыслями, ощущениями и волнениями.

«Сейчас, совсем скоро, я ступлю на землю, о которой в сущности не знаю ничего, кроме того, что сюда меня позвала моя Богиня», – взволнованно думал он…

* * *

Александрия разочаровала. Обычный средиземноморский город, похожий на восточную женщину, много лет прожившую на Западе. Уже знакомый по «курбан-байраму» доктор Али, приехавший в Александрию вместе с ними, услышав ее мнение, растерянно посмотрел по сторонам, будто увидел все впервые:

– Хотя я здесь родился, но больше люблю историческое прошлое города. Древняя Александрия была городом-космополитом, в котором ментально пересеклись народы Запада и Востока. Со времен Птолемея город стал местом сбора для многих ученых, философов, теологов, астрономов, врачей и поэтов вокруг музея и Александрийской библиотеки. Они создали знаменитую Александрийскую школу. Кстати, в то время два из пяти районов города заселяли евреи, которые пришли сюда из Палестины еще во времена Александра Великого. Они восприняли чужие для иудаизма языческие мистерии и мифы древнего Египта и, одновременно, греческую философию Платона и Пифагора и переработали их в религиозных целях. Главное, как мне кажется то, что Алекс на протяжении многих веков была городом, – он запнулся, подбирая слово, – люди, которые свободно думают…

– Вольнодумцы, – помогла ему Александра.

– Да, да, – обрадовался он. – Город вольнодумцев! Если наша новая Александрийская библиотека сможет создать такой же дух – у города появится шанс на возрождение в качестве интернационального интеллектуального центра.

До места выступления доехали быстро. Сказать по правде, перед началом лекции Александра совсем не волновалась. До тех пор, пока к ней не подошел Иван Фомич.

– Да, ситуация… – он почесал затылок.

– Что случилось? – забеспокоилась она. С самого начала ей не хотелось ехать выступать перед русскоговорящими арабами. Если Ивану Фомичу надо провести мероприятие для галочки, она-то здесь причем?

– Да-а… – Иван Фомич махнул рукой, – организовали все по-дурацки. Два мероприятия на одно время назначили – ваше в одном зале, а дамы одной, в другом. К ней никто не пришел, а она со сдвигом, скандальная. Так чтоб проблем не было – ее привели туда, где вас народ ждал, и теперь они слушают эту не нужную им лекцию и такие бешеные – смотреть страшно. Так что ваше выступление немного задерживается. Да, я забыл сказать, – он отвел глаза в сторону, – они не все говорят по-русски. Но у вас, я понял, с английским проблем нет, а если что, доктор Али поможет. Он у нас полиглот.

– То есть вы предлагаете мне начать с массового сеанса психотерапии на английском языке? – развеселилась Александра, но когда спустя сорок минут вошла в зал, ей стало не до смеха. Перед ней сидели мрачные арабы. В основном пожилые и с лысинами. Цвет александрийской научной интеллигенции.

На сцене возвышалась трибуна, куда она, видимо, должна была подняться. Туда, где сконцентрировались отрицательные эмоции, выброшенные аудиторией за предыдущий час. Она не встала за трибуну. Ей был нужен контакт, а не барьер. Александра расположилась напротив первого ряда, обворожительно улыбнулась и, зацепившись за доброжелательный взгляд девушки в последнем ряду, начала выступление. И через пять минут почувствовала – барьер упал…

– Ну, здорово, молодец, поздравляю! – восхищенно сказал после лекции ожидавший ее у выхода Иван Фомич, выпуская сигаретный дым.

– Вы разве курите? – удивилась Александра.

– Иногда, – смутился он, – не дома, чтобы жену не расстраивать. Она говорит: «Курить нельзя!»

Александра понимающе кивнула.

– Ну, вот и славно, – Иван Фомич с сожалением бросил окурок в урну. Мероприятие прошло на высоком уровне. Пора бы перекусить, – громко сказал он и вопросительно взглянул на подошедшего доктора Али.

– Мне очень понравилось ваше выступление, мадам. Я получил большое удовольствие. Вы просто очаровали… – начал было доктор.

– Что-то сердце ноет, – немного раздраженно перебил его Иван Фомич, потирая левую сторону груди.

– Спасибо, доктор Али. Вы мне несколько раз очень помогли. – Александра поправила выбившуюся из-под широкой заколки прядь волос и строго сказала, глядя на Ивана Фомича:

– Восстает, значит, сердце против вас. Подумайте, в чем согрешили?

– Не понял… – буркнул тот, недоуменно подняв брови.

– Видите ли, уважаемый Иван Фомич, – менторским тоном начала пояснения Александра, еще не остывшая после лекции, – древние египтяне, насколько мне известно, считали сердце отдельным от человека существом – неким богом, живущим внутри тела. Само сердце безгрешно, и восстает против человека, если перед лицом бога Осириса согрешил он смертными грехами. Выясняется это в ходе психостазии – взвешивания души после смерти, – пояснила она, заметив недоумение на лице слушателя. – На суде Осириса на одну чашу весов кладется сердце умершего, несущее не только следы всего хорошего, доброго, благородного, но также и груз всего плохого и разрушительного, совершенного человеком в земной жизни. На другой же чаше весов лежит перо Маат, великой богини универсальной справедливости и мудрости. Для того чтобы душа умершего могла продолжать путешествие в вечности, его сердце должно быть легче пера Маат. А легким оно может быть лишь тогда, когда чисто и наполнено светом благих деяний на земле, когда свободно от тяжкого груза пороков.

Иван Фомич слушал с напряженным вниманием.

– А если сердце окажется тяжелее пера Маат, – продолжила Александра, – отходит оно в «Обитель сердец», особую часть загробного мира, лишая тем самым человека возможности воскреснуть. Такая кончина называлась «второй смертью», умереть которой было одним из величайших страхов у египтян, – завершила она пояснения, краем глаза заметив почти благоговейный восторг, написанный на лице доктора Али.

– Ну, и какие же грехи у них считались смертными? – обеспокоился Иван Фомич. Видимо, тема воскресения была ему не чужда.

– Грехи в «Книге Мертвых» перечислены. На Страшном Суде Осириса человек должен был иметь право сказать: «Я не крал, не убивал, не лгал, не делал зла, не насильничал, не прелюбодействовал, не гневался, никого не заставлял плакать, был отцом для сирот, мужем для вдов…»

По мере перечисления грехов Иван Фомич, видимо, успевавший их мысленно примерить на себя, расслаблялся

– А-а-а, так это они все придумали про грехи? Их, значит, надо благодарить?

Александра кивнула.

– По этому списку я почти праведник. Вроде ни одна статья ко мне не подходит, – облегченно сообщил он. – А вот вас не понимаю. Вы психиатр, или египтолог?

– Я человек любознательный, интересующийся. Раз уж попала в Египет, должна обогатить себя знаниями, – скромно пояснила Александра.

– А я думаю, – вступил в беседу доктор Али, – если человечество – дерево, то Египет есть его корень, – с покровительственным, почти отеческим видом оглядел всех.

– А я Египта и не видел-то толком, – посетовал Иван Фомич. – Работы много. Мы вообще-то здесь не экскурсиями занимаемся, а вкалываем, – сжал в кулак согнутую в локте руку, показав, как напряженно все происходит. – Но в целом я к нему, к Египту, отношусь спокойно, – нетерпеливо посмотрел на часы. – Где же наша машина? Я хотел еще на полчасика вас в новую Александрийскую библиотеку завезти в качестве культурной программы. Есть там одна статуя замечательная. Вам интересно будет взглянуть. А после этого у вас, Александра, будет два варианта: первый – поехать со мной.

Выражение лица Ивана Фомича и интонация говорили, что этот вариант он считает единственным.

– Мне надо купить кое-что, ботинки, например, и, женщины говорили, здесь есть недорогое место, где тарелками всякими железными дешево отовариться можно на сувениры. Вам это должно быть интересно. А второй, – он чуть поморщился, что означало – вторым вариантом можно пренебречь, – вместе с доктором Али и двумя его коллегами из ваших сегодняшних слушателей за это время съездить в магазин, купить там рыбки, мяса, зелени всякой и – на берег моря, готовить обед на берегу. А мы с вами часа через два-три подъедем. Ну что, решили уже? – нетерпеливо посмотрел на Александру. – Тогда поедем, – не дожидаясь ответа, легонько обхватил ее за талию, подталкивая к выходу.

– Я с доктором Али поеду! – вывернулась она, потому что, во-первых, не любила, когда навязывают решение, а, во-вторых, если бы речь шла о выборе модельных туфелек, а не вульгарных ботинок, он бы еще сказал «башмаки», можно было бы подумать. – Им может понадобиться женская помощь при приготовлении ужина, да? – Александра обернулась к стоящему сзади доктору Али.

– Ничего стра-ашного, – благодышно протянул тот. – Мы сами приготовим.

Приятно удивленный понятливостью араба Иван Фомич снова потянулся к талии Александры.

– Делать вам, мадам, ничего не надо будет, – продолжил простодушный доктор, – только если вдохновлять нас своим присутствием.

Иван Фомич, скривившись, засунул руку в карман.

– Можно подумать, вы, Александра, готовить умеете! – бросил он неблагоразумную фразу, предопределившую итог разговора.

– А горячие бутерброды? – возмущенно воскликнула она. – Или не понравились?

Воспоминания о вчерашнем застолье и утреннем покаянии Зама остудили пыл Ивана Фомича.

– Ну, ваше дело, – отступил он. – Я, вообще– то хотел как лучше…

Александра хмыкнула.

– Тогда пусть доктор Али и в библиотеку вас завезет статую посмотреть, – окончательно ретировался Иван Фомич.

– Ничего стра-ашного, – снова протянул араб. – По дороге заедем…

* * *

До Александрийской библиотеки, прильнувшей к набережной, доехали минут за десять. Прошли вовнутрь и спустились вниз по ступенькам в музей.

– Прошу! – Гид – молодой русский парнишка лет двадцати, очевидно, находящийся здесь на практике – распахнул дверь зала и… у Александры перехватило дыхание. Базальтовая статуя прекрасной женщины в блеклых лучах света казалась живой. Чуть колыхалась сотканная резцом древнего мастера тончайшая вуаль прозрачной каменной накидки, обнажавшая прекрасное тело. От едва заметного вздоха словно приподнялась и опустилась грудь. Александра сделала еще шаг и остановилась, наткнувшись на невидимый барьер. Стоп, дальше хода нет, замерла она в благоговейном почтении, не слыша обращавшегося к ней гида, голосов смотрителей музея – никого. Перед ней была вечная красота, вечная женственность, вечная загадка. Нет. Загадку можно разгадать. Статуя хранила в себе божественную тайну – вечную, не разгаданную никем тайну Женщины.

– …не так давно вынули из воды, здесь, в Александрии, – донесся откуда-то издалека голос гида. – Здесь же был храм Великой Богини Исиды – статуя, как говорится, намоленная, сколько людей ей поклонялись со всего света, и вот она теперь – перед нами. Голову только не нашли. Еще кисти рук и ступни. Искали, искали… Теперь вот гадают – какой она была? Некоторые считают, что должна быть похожа на голову красавицы-жены царя Птолемея. Кстати, статуя сделана из базальта – чрезвычайно твердого материала, а посмотрите, какая тончайшая работа! И вот я хочу сказать, что…

– Тс-с-с! – Александра, поднеся палец к губам, повернула голову к гиду. – Не надо ничего говорить.

Она снова повернулась к статуе, почувствовав, что теперь может подойти ближе…

* * *

Доктор Али остановил машину в полусотне метров от моря на небольшой площадке, обрамленной невысоким кустарником. Пока мужчины разгружали багажник, извлекая купленные в супермаркете продукты, Александра скинула туфли и с наслаждением погрузила ступни в горячий белый песок, перемешанный с мелкими обточенными волнами ракушками. На берегу не было ни души.

«Хорошо!» – она вскинула руки и потянулась.

– Ничего стра-ашного, отдыхайте, мы сами управимся, – услышала голос доктора Али за спиной и, благодарно улыбнувшись, заторопилась к манящей воде.

– Здесь можно купаться, – крикнул он вслед.

Море лениво плескалось, нехотя облизывая влажным языком краешек пустынного пляжа. Она шла по щиколотку в воде, чувствуя ласковое прикосновение волн, которые лениво накатывались на песок, а потом, нехотя откатывались обратно, увлекая за собой мелкие камушки и ракушки только затем, чтобы снова принести их обратно и выложить на песке новый рисунок. Вдали морская гладь сливалась с небесной синевой, отчего стоявшие на рейде корабли казались призраками, повисшими в голубом пространстве. Море манило и звало к себе, протягивая руки-волны. Александра не смогла устоять. Отошла подальше, расстелила полотенце, скинула платье, краем глаза заметив, что арабы дружно отвернулись, поправила бретельку купальника и зашла в воду…

«А в Москве сейчас уже холодно, – умиротворенно думала она, раскинув руки и покачиваясь на спине в бездумной колыбели пространства, в котором не было ни верха, ни низа, а только лазурное море и голубое небо, украшенное в одной стороне солнцем, а в другой, дымчато-бледным подрагивающим полукругом луны. – А может, это вовсе и не небо, а море, в котором отразились солнце и луна. Впрочем, какая разница, когда так хорошо и спокойно…»

– Александра-а! – услышала голос вдалеке и, повернув голову, увидела Ивана Фомича, махавшего ей с берега. – Куша-ать! – кричал тот, сложив ладони рупором.

Она перевернулась на живот и неторопливо поплыла к берегу. Из моря выходила с сожалением, утешаясь только тем, что дымок от мангала уже доносил запах шашлыка. Луч солнца неожиданно отразился вспышкой в окне одной из видневшихся поодаль белых вилл.

– Почему прекрасная нимфа купается в одиночестве? – Иван Фомич стоял на влажном песке в новых ботинках, с полотенцем в руках и бесцеремонно разглядывал купальщицу покрасневшими глазами.

– А мне, собственно, наедине с морем неплохо, – она взяла полотенце и принялась вытирать голову.

– Как вам статуя в библиотеке? Понравилась? По сравнению с ней жалкие 90-60-90 вечно голодных манекенщиц кажутся просто издевательством над буйством и богатством природы! – блеснул он остроумием и проворно отскочил, оберегая обновку от набежавшей волны.

Александре совсем не хотелось говорить о том, что она почувствовала у статуи Исиды.

– Однозначно! Эта женщина сразила бы наповал любого «мачо»!– подстроилась она под стиль Ивана Фомича. —

Иван Фомич самодовольно заулыбался, видно приняв комплимент на свой счет.

– Эти арабы совсем не воспитаны! Сидят там себе, нет чтобы женщину развлечь! – возмущенно проговорил он, но мысль развивать не стал, потому что наклонился, с трогательной заботой смахивая бумажной салфеткой капельки воды с новых ботинок