Текст книги "Училка"

Автор книги: Наталия Терентьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Глава 17

Игоряша на лестнице взял меня за руку, я почувствовала, какая у него влажная ладонь, мягко высвободила свою руку. Тогда он взял меня под руку.

– Не трясись. Соберись. Ничего еще не сделано.

– Что с Никитосом, Анюся?

– Надеюсь, что ничего.

Тут мне пришла неожиданная мысль в голову. Номер этот у меня был.

– Скажите своему сыну, чтобы отдали Никитоса. У него даже сотрясения мозга не было. Вам грозит штраф две тысячи рублей за езду по тротуару, ничего более, – не представляясь, сказала я Громовской. – И никаких претензий к вам по наезду я не имею.

– Не понимаю, о чем вы говорите? Кто это?

– Учительница вашего сына, Данилевич Анна Леонидовна. Ваш сын с друзьями, очевидно, держит где-то моего маленького сына, вот это, правда, статья, и серьезная, остановите их, пока не поздно…

Громовская, не дав мне договорить, нажала отбой. Игоряша смотрел на меня совершенно растерянными глазами. Мы вышли на улицу. Я понимала, что ей нужно дозвониться сыну. Потом как-то удостовериться, что я не вру. Я набрала номер Розы.

– Да, Аня? – крайне напряженно ответила мне Нецербер.

Если бы я не знала, что Роза сама полчаса назад вызвалась помогать мне, я бы нажала отбой. Ну что делать, просто у нее такая манера. Просто ее достают по двенадцать часов в сутки – все и всем.

– Ты можешь узнать, в классе ли Громовский и кого из его друзей еще нет?

– А что?

Говорить? Не говорить?

– Это связано с Никитосом. Мне надо понять…

– Ладно, узнаю, – прервала меня Нецербер. – Ох, Анька, что ж с тобой такие проблемы…

– Спасибо, Роза.

Я посмотрела на трясущегося Игоряшу. Увидев мой взгляд, он тут же попытался снова схватить меня за руку.

– Что делать, Анюся?

– Снять штаны и бегать, Игоряша.

Он обиженно затряс подбородком. Я погладила его по плечу, но руку ему не дала.

– Ждать.

Через несколько минут раздался звонок.

– Мам! – Непривычно тихий голос Никитоса меня испугал.

– Да, сынок?

– Я сначала сидел в машине, но теперь я на улице.

– Ты где, Никитос?

– Я не знаю.

– Посмотри внимательно, что вокруг.

– Вокруг? Школа…

– Твоя?

– Кажется, да.

– Никитос, сосредоточься. Школа какого цвета? Никита! Ты меня слышишь?

– Да, – так же тихо ответил Никитос и отключился.

– Нюся? – Игоряша смотрел на меня тревожно.

– Где твоя машина?

– В гараже…

– Почему? Да неважно! Побежали, здесь по дворам близко! Надеюсь, они его обратно к нашей школе привезли.

– Нюся, – задыхаясь, Игоряша бежал рядом со мной, – что происходит? Объясни мне, пожалуйста.

– Уже все произошло. Не переживай. Подожди, Роза звонит. Да?

– Громовского нет. Остальные все в классе. Но он же был с утра, кажется…

– Был. Роза, Никитос нашелся, спасибо тебе за помощь.

– Подожди, а что, Громовский как-то с этим связан?

Я помедлила.

– Н-нет. Думаю, что нет.

– Вот и хорошо, если так, – легко согласилась Нецербер.

Никитос, бледный и тихий, стоял около своей школы. Внутрь почему-то не заходил.

Я быстро подошла к нему.

– Ты в порядке?

Он поднял на меня глаза.

– Да.

– Ты испугался?

– Н-нет. Мам…

– Хорошо. – Я прижала его к себе. – А я очень испугалась. Давай ты посидишь у меня на уроке, да?

– Я могу пойти с ним домой, – предложил такой же бледный, как и Никитос, несмотря на пробежку, Игоряша. – Я могу не ходить сегодня на работу. Вот ты мне ничего не рассказываешь…

– Не начинай. Спасибо, что быстро приехал. Все уже нормально.

– Сынок… – Игоряша неловко обнял Никитоса, и тот не отстранился. – Я… Вот мама… Всё хорошо, да?

– Да, – ответил Никитос Игоряше совершенно не нагло. – Мам, можно, я пойду домой с папой?

Я удивленно посмотрела на него.

– Ну иди, если хочешь.

– Я хочу есть и спать, – ответил Никитос.

Я посмотрела на двух бледных растерянных мужчин. Нет, так не пойдет.

– Нет, так не пойдет. Игоряша – иди на работу, сделай что-нибудь полезное. Денег заработай хотя бы. Никитос, пошли со мной. У меня остался один урок, посидишь, там будет интересно. Да?

– Да, – ответили мне оба.

Все равно Никитос не будет таким, как Игоряша. Это временное помешательство. От стресса, от страха. Значит, он успел испугаться. Общество Игоряши ему сейчас не поможет. Даже если я не права… Что делать? Ответственность за них за всех – на мне.

Проблема с Громовским приобрела неожиданный ракурс. Не понимаю, как я теперь буду его учить. Откажусь от класса. Да, наверно, так. Но сейчас главное, чтобы у Никитоса прошел испуг. Надо еще его спросить, отчего он так испуган.

– Ты испугался?

– Да, – не сразу ответил мне Никитос.

– Почему?

– Потому что я стоял у киоска, там, сбоку, а кто-то завязал мне глаза и посадил в машину.

– Так… – Я взглянула на Игоряшу. – Дальше.

– Потом мы поехали, я хотел снять повязку, но мне сказали: «Не снимай!» И сделали вот так… – Никитос слегка ущипнул меня за руку.

– Так, дальше.

– Потом я сидел, сидел, сидел. Сто лет сидел. И потом меня толкнули, сказали: «Выходи!» И я вышел, позвонил тебе.

– Ясно.

– Нюся! Ты слышишь, что он говорит! Надо же что-то с этим делать! Бежать в полицию!

– Мы только что с тобой из полиции! Ты видел морду Максимова Д. Н.?

– А кто это? – спросил Игоряша.

– Ладно! – я махнула рукой. – Езжай на работу. Нечего тут сопли коллективно мотать. Разберемся! Пошли, – я подтолкнула Никитоса.

– Ага! – сказал он своим обычным голосом. – Пока, пап! Я не очень испугался, мам.

– Я знаю, – приобняла я сына и тут же отпустила. – Я знаю, что ты совершенно не испугался.

– Почему у тебя такой друг? – спросила я вечером Андрюшку, когда тот, узнав о нашей катавасии, бросил все дела и заехал к нам.

– Анька, ну ты даешь! А почему у тебя такой… м-м-м… – Андрюшка помычал, весело глядя на меня, и, сам засмеявшись, обнял меня: – Ну кто он тебе? Кто теперь?

– Он представляется мужем.

– Молодец Игоряха! Ай! – Андрюшка потянулся. – Устал страшно. Зря ты мне не дозвонилась. Надо было хотя бы написать заявление, что украли мальчика.

– Не надо, Андрюш.

– Почему?

– Потому что не надо. Потому что это странные, неуправляемые люди. Агрессивные.

– Это не люди, Аня. А с нелюдьми вступают в силу другие законы. Ну что ты в самом деле! Ладно, разберусь. Дай мне все телефоны, всё, что у тебя есть. Адреса, явки… – Андрюшка погладил меня по голове. – Плохой у меня друг, да?

– Да не плохой. Но я не представляю, как ты – ты! – и он до сих пор друзья! Ну как? Манная каша и – ты.

– Мы с детства дружим.

Да, понимаю, бесполезно вдумываться в смысл и основу мужской дружбы. Они с детства дружат – и точка. С того детства, когда еще не было до конца ясно, что Игоряша никогда не вырастет из любовно наглаженных Натальей Викторовной клетчатых штанишек на помочах – отлично его помню в этих штанишках, а Андрюшка легко и просто, через ступенечку, будет прыгать выше и выше, не поступаясь при этом ни честью, ни совестью – ничем. Просто у него такая судьба. У меня – такая, начиная со смерти Павлика в Эфиопии, бессмысленной и случайной, и до нынешнего дня, когда в моей жизни все перевернуто с ног на голову и переворачивается все дальше и дальше. А у него – такая. Закончил – защитил, поступил – перевели, назначили, наградили, повысили, увидели, оценили, еще повысили, не поступился, не ушел, не испугался, выбрал верных товарищей, не предал, и его не предали, наплевал на выгоду, от этого только выиграл, назначили, справился, еще выше, еще, через две ступенечки… Подонку высокопоставленному в морду дал, а подонка через два месяца и без Андрюшки посадили, Андрюшке – вместо обещанной отставки – честь и хвала. Мой брат – во всех отношениях правильный человек. И редкий случай – это оценивается по заслугам – там, где распределяются все наши удачи и неудачи, где, несмотря на закон расширения хаоса, рисуются и рисуются бесконечные, странные, пересекающиеся, у кого – изломанные, у кого – правильные и красивые линии судьбы.

– С ними есть хоть какой-то смысл разговаривать? Мать я видел – мне кажется, бесполезно.

– Мне тоже так кажется. Отца я не видела, но видела сына. Нет, смысла нет.

– Тогда – что? – Андрюшка спокойно смотрел на меня. – Нас какой результат интересует?

– Справедливый.

– А, ясно, – он вздохнул, крепко обнял меня и встал. – Анька, ты правильно сделала, конечно, что пошла в школу.

– Почему?

– Ты – настоящая училка.

– Я? Я? – от удивления я чуть не поперхнулась. – Я – училка?

– Конечно. Похожа на какую-то мою учительницу стала. Не могу вспомнить на какую, но точно похожа. Которую я любил. Умная такая еще была, ироничная.

– Что ты придумываешь на ходу!

– Придумываю! – опять засмеялся он. – Просто я вижу, как ты расцвела в школе.

– Расцвела? Да я с ума схожу от этой школы, недосыпаю, недоедаю, все нервы измотала себе…

– Вот и я говорю – расцвела, вся светишься, бойкая такая, нарядилась, причесалась как-то оригинально… А то все сидела на своей холодной лоджии в тапках, носках, замотанная в шарфах и про индукцию статьи переводила. Лоджию я утеплю, помню, обещал. Пришлю человечка, скажу ему, что купить и как сделать. – Андрюшка поцеловал меня. – А ты пообещаешь мне, что на лоджии всю оставшуюся жизнь не просидишь, хорошо? Лучше в школе шуруй, светись и другим свети. Все, пошел! Побежал, труба зовет, в смысле Евгения Сергеевна.

Евгения Сергеевна, Андрюшкина жена, никогда ему не звонит и не спрашивает – где он, когда придет. Раз нет дома – значит, прийти не может. Звала она его невидимо для окружающих. Когда-то много лет назад Андрюшка привел к родителям тоненькую девочку с косами и огромными глазами и представил им: «Женя, моя будущая жена». «Жена Женя – это как-то несерьезно, – засмеялся наш папа. – А по отчеству как вас?» «Евгения Сергеевна», – застенчиво представилась девочка. «Вот так ее и зови! А то Женя…» Так и прижилось у нас в семье.

– Анька, давай мальчика этого из школы уберем? Гродовский, да, его фамилия?

– Нет. Не надо. Он – Громовский. Но не надо. Я должна сама как-то это решить.

– Хорошо! – легко согласился Андрюшка. – Дети! – позвал он подозрительно притихших в своей комнате Никитоса и Настьку.

– Ау! Народ, выходи! – позвала я их тоже.

Веселый Никитос прискакал первым.

– Скоро тебе гипс снимут? Иди я тебе руку на прощание пожму, – Андрюшка протянул руку к Никитосу.

– Нет, не надо, – вперед неожиданно вышла очень деловая Настька, отвела руку Андрюшки. – И я с тобой целоваться не буду.

– Это почему вдруг? – удивился Андрюшка.

– Я теперь мужчинам не верю! – заявила Настька, отважно посмотрела на Андрюшку и мельком – на меня, ища поддержки.

– Это что у вас такое? – засмеялся мой брат. – Что произошло?

– А! – я махнула рукой. – Папа приглянулся их учительнице, а Настька бесится.

Вот правильно, что я вслух это все говорю при детях? А как надо? Чтобы Настька ходила и взращивала своих маленьких монстров – ревности, неполноценности – внутри себя и страдала в одиночку?

– А папе действительно приглянулась учительница?

– Вот мы это и проверим. С кем он поедет послезавтра – с нами в Клин или с Юлией Игоревной в Мырмызянск. Да, Насть?

– Да! – ответила Настька и неожиданно строго сказала Никитосу: – Штаны застегни!

– Ладно, – удивился Никитос, но штаны все же застегнул. – Дядя Андрюша, а хорошо быть генералом?

– Вот когда станешь генералом, расскажешь мне, – улыбнулся Андрюшка. – Все, пошел. Игоряху не обижайте. Да, Насть? – подмигнул он племяннице.

Настя вздохнула, мило улыбнулась, кивнула. Где она так научилась? Я, что ли, так делаю? Не увидишь ведь за собой.

– Анька, все же за такие вещи надо наказывать. – Брат посмотрел на меня. – Понимаешь? Есть грань, за которую нельзя заходить. Так они у тебя за пятерки будут детей красть, если поймут, что ты поддаешься, что испугалась.

– Ты же сам сказал, что это нелюди. И у них нелюдская логика, у них всё нелюдское. Я не знаю, как с этим быть.

– Я тоже.

Мой брат, офицер, имеющий два ордена, настоящих, за заслуги, командующий другими офицерами, не знает, что делать с хозяевами десяти фур, развозящих по России перемороженные оковалки мяса. На каком языке с ними говорить, какие законы к ним применять. Недействующие или действующие в ограниченных условиях. Если тебе нечем платить – закон действует, если есть чем – закон приостанавливает свое действие.

– Анюта, выше нос! Не сгущай краски. – Андрюшка крепко обнял меня. – Я знаю, о чем ты думаешь. Но мы из этой страны не уедем? Нет. И всех поганцев в одночасье не перестреляем? Тоже нет. И не переделаем. Но что-то все же попытаемся сделать, правда, поверь мне.

– Я верю, Андрюш. Но мне иногда очень страшно жить в этой стране.

Андрюшка поцеловал меня в висок.

– Правда совсем не там, где ты ее ищешь. Правда не в законах. И не в государстве. Если государство поганое, это еще не значит, что поганая страна, Анюся. Страна – это люди. А государство – вороватые чиновники, которые и сделались чиновниками, чтобы воровать. Они не стали врачами, учителями или водителями троллейбусов. Зачем по ним равнять всю страну?

– Ты говоришь как идеалист и как офицер.

– Я офицер, но не идеалист, Анюта. Просто иначе можно повеситься. Если равнять страну с чинушами, которые по случаю сегодня управляют ею – на всех уровнях. Услышь меня, тебе станет легче.

– Андрюш, если я чувствую, что у меня в холодильнике чем-то воняет, я ищу, ищу и нахожу завалявшийся кусок лимона или старой курицы, скажем. И выбрасываю его. Холодильник проветриваю – и всё. Вот я понимаю, чем в нашей школе воняет, откуда это идет. По крайней мере, в тех классах, в которых я преподаю. И не могу выбросить эти тухлые кусочки. И они продолжают портить всё.

– Анюта… – Брат вздохнул и аккуратно закрыл рот Настьке, которая так и стояла рядом, внимательно слушая нас. Никитос же давно убежал в детскую комнату и там шумно один во что-то играл. – Куда ты их выбросишь? В другие школы? Чтобы там воняло, а у тебя были чистота и порядок в классе и на этажах?

– А что же делать?

Андрюшка улыбнулся:

– Думаю, не биться с ними наравне. Знаешь, есть такая удивительная и почти невыполнимая христианская мудрость – пожалей своего обидчика. Это, правда, практически невозможно. А ты просто попробуй, примерь хотя бы в душе. Сделай это движение. Это ставит тебя выше. Ортодоксы тут же начнут отнекиваться, отказываться: «Нет, как же! Почему выше? Речь о другом!» О другом-то о другом, но это удивительное лекарство для собственной души. И удивительный способ общения с миром, не нами найденный. Просто трудно применимый.

– Ты пробовал? – с интересом спросила я Андрюшку. Вот уж никогда не замечала в своем брате таких духовных поисков.

– Пробую.

– Получается?

– Не очень. Но я хотя бы понимаю, о чем речь. Иногда это единственный способ выжить в ситуации, когда несправедливо всё и всё не так. И ты ничего не можешь с этим поделать.

– Но это не слова офицера? – уточнила я.

– Нет, как офицер я должен пойти и уничтожить врагов. И сесть в тюрьму пожизненно. Или хотя бы пойти набить морду отцу этого Громовского. Кстати…

– Нет! – засмеялась я и обняла брата. – Нет, нет и нет. Пожалуйста. Не надо.

– Что, возьмем четки в руки, будем молиться за врагов и жалеть их?

– Ну да, вроде того.

– Мне тоже жалко Юлию Игоревну, – неожиданно сказала Настька. – У нее все время большие прыщи, и она их замазывает на переменах. И стесняется, что она такая некрасивая.

Андрюшка посмотрел на меня, а я на него.

– Пожалуй, я все же набью морду Громовскому, мне так будет легче.

– И правда, – согласилась я. – Чем сопли жевать.

– А я тогда Юлии Игоревне еще одну кнопку подложу, да, мам? На стул?

– В смысле – «еще одну»? Настя!

– Ну, на первую она села, заплакала. Я ей еще подложу, она опять заплачет.

Андрюшка взял Настю на руки.

– У девочек есть другие способы борьбы, Насть. Это мы, мужчины, такие страшные, у нас волосы растут на лице, ноги огромные, голоса толстые, мы только драться можем. А вы – по-другому…

– Как? – Настька доверчиво смотрела на своего дядю.

– Тебя мама научит, да, мама?

– Мама сказала – пусть папа сам решает, куда ему ехать. С кем.

– Конечно, – я погладила ее по голове. – Настюня, слезай, отпускай Андрюшу к собственным детям. Пусть папа решает, а мы ему поможем. Нарядимся, улыбнемся.

– И прыщей у нас нет, да, мам?

– Нет и не будет, Настюня.

– Хорошо, я поняла. – Настька нахмурилась, подумала, потом сказала: – Я сейчас на Никитосе проверю. – Она заранее сладко разулыбалась, подошла к комнате и милейшим голосом проговорила: – Никитосик, ты не можешь за меня все убрать на моих полках в шкафу?

– Бэ-э-э-э!.. – заорал Никитос, выскочил из комнаты и стал стрелять в Настьку плотными бумажными шариками из какого-то самострела, который он соорудил из сломанного малышового автомата.

Настька, понятно, от неожиданности заревела.

– Не сработало, – засмеялась я.

Настька растерянно посмотрела на меня.

– Что ты! – махнула я рукой. – Это тонкая наука! Если бы так просто все было! Потом поговорим. Андрюша, иди уже, а то неудобно перед Евгенией Сергеевной.

– Мне, главное, перед своим желудком неудобно, – засмеялся Андрюшка. – Пока доеду… Ладно-ладно, не переживай, мне полезно поголодать.

Андрюшка ушел, а я, как обычно, некоторое время чувствовала пустоту и одиночество, несмотря на бурную жизнь, которая параллельно шла в детской комнате. В который раз спрашивала себя – ну не жить же нам вместе, так же не живут, так сложно будет. Нет, конечно. Но Андрюшкино место практически невозможно занять никому. Может, поэтому у меня так с мужьями? Один умер, другой меня не устроил, третий вообще мужем не стал… И все – из-за Андрюшки! Офицера российской армии, униженной своим несоответствием с новой жизнью, где всё решают деньги. Нет, офицеры, конечно, тоже согласны всё решать. Но зарабатывая сорок, а пусть и семьдесят, а даже и двести тысяч, что они решат в сравнении с теми, кто получает полтора миллиона в месяц, или же с теми – кто за полтора миллиона в месяц корячится не хочет! А ведь и такие есть. Не переделать? Россию не переделать? В ней всегда все сикось-накось? Всегда, во все времена? Не было таких времен, чтобы было нормально.

Тогда как быть? Жить в своем микрокосме и думать только о нем. Кто как поел, у кого что болит, а что больше не болит, смотреть на солнце и радоваться, что есть чем смотреть, и что есть солнце? Возможно, именно так. И не пытаться решить то, что решить в принципе невозможно. Но, увы, лично мне для этого нужно сойти с ума. Чтобы не думать, не переживать о чем-то большем, чем собственный микрокосм Никитос-Настька-Андрюшка-Игоряша и я сама, не пытаться восстановить справедливость в чьем-то другом микрокосме.

Я услышала хохот Никитоса и переливчатый смех Настьки. Наверно, я все усложняю. Потому что столкнулась сейчас с трудно разрешимой проблемой. С семейством Громовских, с другой вселенной, где действуют другие законы. Но я попробую все же как-то решить эту проблему. Брать четки в руки и жалеть врагов я пока не готова.

Глава 18

– Быстрее, ну быстрее, пожалуйста! Никитос, что ты надел?.. Настя, помоги ему штаны другие найти… Да что вы, в самом деле, замерли? Встали вовремя, а теперь опоздаем, все нас ждать будут или вообще разбегутся!

– Мам, а папа скоро придет? – Настька доверчиво потрогала меня за щеку, пока я быстро наверчивала ей хвост. – Ты такая красивая, молодая…

– Спасибо, зайка. – Я поцеловала ее в тугую нежную щечку. – Ты у меня тоже очень-очень красивая.

– А почему тогда папа не идет?

– Логика мощная! Папа… Проспал, наверно.

– Мам, а долго нам ехать? Я успею поспать в автобусе? – спросил Никитос, натягивая летнюю футболку.

– Ты в машине с папой поедешь! С ним общаться будешь, а я со своим классом… Зачем ты это надел? Господи, ну что вы, как нарочно…

– Мам, кажется, папа идет!

За нашей дверью, за которой слышно всё, что происходит на площадке, раздалось характерное покхекевание. Настька гордо тряхнула головой и неторопливо открыла дверь.

– Что-то ты задержался, – сказала она тоном взрослой девочки. – Что, проспал?

– Да я… я там… – Игоряша топтался в дверях, не заходя.

– Ты что это? – удивилась я. – Что такое?

– Да я вот как-то… плохо себя чувствую… пришел сказать…

– А! – я быстро посмотрела на Игоряшу.

Да нет, выглядит нормально.

– А что с тобой?

– Голова. И живот… Тошнит как-то.

– Объелся вчера?

– Нет, аппетита нет…

Игоряша стоял передо мной вполне розовый, как обычно, со своим здоровым румянцем отлично питающегося и высыпающегося годами человека, не курящего, мало пьющего, не переутомленного, не задерганного.

– Что, может, кишечный грипп? – спросила я. – Тебе нужно идти домой и ложиться.

– Ага, да! – обрадовался Игоряша. – Я – да… Полежу там, посплю…

– Подожди! – неожиданно решительно сказала Настька. – Ну-ка… – Она втащила Игоряшу в квартиру за рукав и плотно закрыла за ним дверь. – Никитос, подержи-ка папу…

Никитос кивнул и, вместо того чтобы держать Игоряшу, как обычно, изо всей силы толкнул его. А Игоряша не удержался на ногах. Пошатнулся и упал на маленькую обувную тумбочку. Больно ударился коленкой, с трудом встал, стал растирать ее, не поднимая на меня глаз. Я дернула к себе Никитоса. Тот виновато потупился:

– Мам, я же пошутил…

– Идиотские шутки. Человек не готов был, не сгруппировался…

– Возьми, – Настька, которая в это время бегала на кухню, протянула Игоряше стакан с водой и две таблетки угля. – Мам, две хватит?

Я внимательно посмотрела на нее. Молодец девочка.

– Нет, нужно по таблетке на десять килограммов веса.

– Это сколько? – Настька наморщила лоб. – Пап, сколько у тебя килограммов веса?

– Семьдесят два, дочка. – Игоряша, кряхтя, наконец распрямился. – Семьдесят два. Только вы меня никто не любите и не уважаете. Вот.

– Сказал? Молодец. Долго готовился? – Я похлопала Игоряшу по плечу. – А теперь иди.

Он попытался посмотреть мне в глаза, но, разумеется, взгляда не выдержал. Я увидела, как глаза у него стали намокать.

– Иди ты, ради бога, Игорь. Тебя ждут.

– Да, да… – Суетливо перешагнув через порог, Игоряша полуобернулся на Настьку: – Я позвоню вечером, дочка, хорошо?

– Ага! – легко сказала Настька, по-прежнему держа в одной руке стакан воды и сжимая в другой таблетки угля, и даже улыбнулась: – Конечно, звони, папочка! Звони-звони! – она залпом отпила полстакана воды и перевела дух.

Ничего не понимающий Никитос стоял, растерянно глядя на уходящего бочком Игоряшу.

– Что, мам, он обиделся, что я его толкнул? И ушел? И не поедет с нами?

– Он обиделся, что мы его не любим, ты же слышал, – объяснила Никитосу Настька, старшая сестра-близняшка. Девочки развиваются с опережением на пять лет. – Он ушел к Юлии Игоревне. Поедет с ней в Мырмызянск.

– Че-го-о? – Опешивший Никитос тряхнул головой, а потом в два прыжка очутился на площадке.

– Вернись, – твердо сказала я. – Пусть едет. Он хочет ехать. Он даже наврал, что заболел.

Вот правильно или не правильно, что я так при детях… А как? Как? Поддерживать игру Игоряши, врать вместе с ним? Объединяться с Игоряшей, который предал маленькую трепетную Настьку, балбеса Никитоса и меня, любимую? Или позволять, чтобы их чудесный детский мир разваливался у меня на глазах? Не знаю. Нет ответа.

Я была уверена, что Игоряша спустится до первого этажа и вернется. Что он выйдет на улицу, посмотрит на наш балкон, с которого ему обычно Настька машет и машет, в любую погоду высовываясь из окна лоджии, и вернется. Дойдет до поворота из двора, где стоит беседка, в которой когда-то клялся мне, что я для него – небо и земля и всё, что между ними, и вернется. Но он не вернулся.

– А и ладно! – сказала я детям. – Ну что, все готовы? Насть, термос прикрути. Хотя уже бесполезно, наверно. Я думаю, ребята все разошлись. Ведь никто даже не позвонил, не спросил, где я. А мы опаздываем уже на двадцать пять минут. Так что можем не спешить.

– Нет! – выкрикнул Никитос. – Побежали! Я что, зря в воскресенье в семь утра вставал? Я что, дурак?

– Ты дурак, – мягко сказала ему Настька. – Ты разные сапоги надел, ты не видишь? Один мой, один свой.

– Бэ-э-э… – ответил Никитос и натянул Настьке шапку на глаза. – Так тебе лучше!

Настя поправила шапку и снисходительно заметила:

– Малыш ты еще! Я на тебя не обижаюсь!

Я чмокнула Настьку в нос, подтолкнула Никитоса, который, громко сопя, быстро переобулся, подхватила сумку, и мы побежали. Почему-то мне до последнего казалось, что во дворе стоит виноватый Игоряша и ждет нас, жестоких и незаменимых. Но двор ранним воскресным утром был совершенно пустой.

– Ого! Ничего себе мороз! Зима… – протянул Никитос.

– Март – зимний месяц в Москве, – объяснила ему Настька, тоже, как и я, оглядываясь. – Мам, а я думала…

– И я, дочка, тоже думала. Но может, у него и правда живот болит?

– Нет, – ответила мне Настька и наконец напустила слезы в глаза. – Нет! Я так и знала! Чувствовала!

– Насть! – Я остановилась, потому что мне важней было сказать это сейчас Настьке, чем успеть к детям в школу, которые, скорей всего, и так разошлись. – Мороз. Не реви. И послушай меня: сегодня первый день оставшейся тебе жизни.

Настька подняла на меня глаза.

– Да, да, именно так. И первый день должен быть очень хорошим, понимаешь?

Я перегружала и сознание, и психику своей маленькой дочки. Может, лучше позволить ей чуть пострадать?

– А в общем… Да, жаль, что папа принял такое решение. Кстати, ведь это лишь наши домыслы. Может, у него и правда расстройство кишечника, и он боится уезжать далеко от дома.

Никитос, слышавший лишь конец фразы, стал усиленно хохотать, толкнул Настьку, упал сам в оплывший, почерневший сугроб, испачкался обо что-то очень неприятное. Я дала ему легкий подзатыльник, по шапке, но он почему-то обиделся.

– Ты меня все время бьешь, – заявил он. – А нам сказали, что из битых детей получаются преступники.

– Да что ты говоришь! – всплеснула я руками, задев большой сумкой пригорюнившуюся Настьку. – Еще один обделенный! Вставай давай, не валяйся в грязи! Посмотри, куда ты попал!

– Ой… – Никитос увидел свой измазанный рукав и штанину. – Ты меня отмоешь, мам? Фу-у… Как воняет… Что это?

– Это? Мазут, Никитос!

– Точно, а я еще думаю, как будто я в поезде…

– Ага, вот точно! Именно в поезде! Чух-чух, чух-чух!

– Жаль, что с нами Юлия Игоревна не едет, а то бы ты к ней подсел, – проговорила Настька. – Давай я тебя снегом вытру.

– А давайте мы сейчас побежим к школе, а?

– Мам, нельзя, чтобы мальчик из приличной семьи такой грязный был! – укоризненно объяснила мне Настька.

– Ох, хорошо, ты права, девочка из приличной семьи… – Я попыталась оттереть мазут снегом. – Где только ты его нашел? Так, повернись, постой ровно… Да нет, просто так не оттирается. Ладно! Тебе гипс сняли?

– Сняли, – пробубнил он.

– Опять наденут. Спокойно давай поживем месяц хотя бы, а? Без больниц, гипсов, швов, киднеппинга…

Я была не права. Никитос совершенно не виноват, что его украл глупый Громовский. Но отругала уже до кучи.

– Стоят! Мам, стоят, вон они! – заорал Никитос и попробовал посвистеть, затолкав всю пятерню в рот. – Фу, гадость какая… – Он с отвращением посмотрел на свои пальцы.

– Никитос! Да что ты за… Ай! Тридцать три несчастья, вот правда, а!

– Мам, я положила в сумку уголь, – сказала моя девятилетняя дочка. – Дай ему угля, он наелся мазута.

– Я? Я? – Возмущенный и красный Никитос плясал на месте, отплевываясь, морщась.

– Двигайся вперед. Хотя нет… Ладно! Прополощешь рот хотя бы… – Я быстро достала термос, налила горяченный чай, дула-дула на него и вылила. – Ладно! Горячий! Еще хуже будет! Обожжешься… Отплевывайся пока, басурман!

– Ма-а-а-а…

– Побежали! Давай бегом! Пока не наглотался! Настя, в школу зайдите, пусть рот холодной водой как следует прополощет. Старайся пока не глотать, отплевывайся только, слышишь, Никитос, и не болтай!

Он, страшно недовольный, кивнул.

– Вон дети все равно бегают по двору и, кажется, не переживают, что мы опоздали.

И правда, седьмой «А» бегал по двору. Тринадцатилетние подростки скакали, как неутомимые малыши, улюлюкали, как веселые обезьянки, а одеты были, особенно девочки, как взрослые тетеньки, собравшиеся в клуб. Я покачала головой, увидев нашу главную прелестницу, Лизу, с грязными, как обычно, сильно завитыми кудрями, распатланными сейчас по яркой блестящей короткой курточке. Ниже курточки была коротенечкая юбка, да еще с разрезом, прихваченным большой булавкой.

– У тебя что под юбкой? – спросила я ее.

Лиза подняла на меня возмущенные глаза.

– Вы что-о-о-о, Анна Леони-и-идовна-а-а-а… – протянула она. – У меня-а-а под юбкой секре-ет…

– Большой? Не такой, как у других?

Лиза, понятное дело, глупо захихикала.

– Не зна-а-аю…

– Ты себе всё простудишь. Домой иди.

– Что-о-о-о?

– Я говорю – иди домой. В таком виде никто на экскурсию не поедет. Сегодня днем будет минус семь, а сейчас семнадцать. Последний мороз. И я не хочу, чтобы ты на всю жизнь осталась инвалидом.

– Анна Леонидовна, у меня есть в школе спортивная форма, – негромко сказала мне Катя Бельская, стоявшая неподалеку. – Может, Лизка наденет мои штаны хотя бы? Велосипедки?

– Пусть наденет.

– Не-е-е… – Лиза завращала глазами, явно отыскивая кого-то, но я пока не знала, кто ей нравится, и, если честно, не очень сейчас хотела в этом разбираться.

– Нет так нет. Иди домой, всё. Разговор короткий.

Краем глаза я видела, что Настька повела Никитоса в школу промывать рот от мазута. Надо подождать, пока они вернутся. А пока еще найти среди бегающих по двору не по дням, а по часам взрослеющих детей тех, кто нарядился сегодня не по погоде.

– Тоня! Сюда подойти! – прокричала я, невольно подумав, что интонация моя очень напоминает командный окрик Розы. Подсознательно. Мне и в голову не приходило копировать ее или стараться быть на нее в чем-то похожей. Но это же работает. Возможно, сработает и у меня. – И Неля! И Яна позовите, который тоже, как девочки, решил выпендриться.

Да, на всех у Кати Бельской велосипедок не хватит. А простудятся – как быть? Тоня точно простудится, в осенней куртке и легких летних светло-зеленых бриджах. Красивенький субтильный Ян пришел почему-то в летних ботинках, тонких, кожаных. У Нели на голове были меховые наушники. Что мне делать с модниками? У нас экскурсия прогулочная, за городом еще холоднее, чем в Москве, градуса на два-три.

– Соберитесь все, пожалуйста! – позвала я остальных.

Дети окружили меня довольно быстро. На Никитоса и Настьку, уже появившихся из школы, никто пока внимания не обращал, а они стояли скромно и тихо в сторонке.

– Давайте решим вместе, что нам делать, – предложила я.

– Чё? – спросил Салов, который, к сожалению, тоже пришел.

Я решила не поддаваться в первые же минуты на провокации.

– Вы знаете, что это наша первая совместная поездка, что я теперь ваш классный руководитель. Это раз. Два – нам пора ехать, а ехать мы по объективным причинам пока не можем. Поэтому чем меньше вы будете чёкать, выпендриваться, отвлекать внимание, тем у нас больше шансов, что мы доедем сегодня до Клина и вернемся засветло обратно.