Текст книги "Лик избавителя"

Автор книги: Наталия Ломовская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Увы, Люся оказалась права в самых мрачных своих прогнозах. Денис вел себя как ни в чем не бывало, продолжал сидеть со Стасей за одной партой и пользоваться ее помощью, но домой больше не провожал, в ее квартире не показывался и о кино больше речи не заводил. Куда улетели вы, трехмерно звучащие вертолеты, кого защищаете вы, неуязвимые герои широкого формата?

Даже на выпускном вечере он ни разу не пригласил Стасю потанцевать, сидел рядом с Владой и пил с ней вино из одного бокала. На Самойловой было платье из малиновой тафты с декольте и кринолином. Платье громко шуршало.

Обессилевшая от обиды Стася никак не могла сосредоточиться на том, что говорила ей старенькая учительница географии, и, куда бы она ни повернулась, везде ей виделся встопорщенный кринолин Влады.

– Мы же все за вас переживали, детка, – говорила Стасе Валентина Михайловна. – Учителя все видят, это ошибка думать, что они слепы или заняты какими-то своими высокими материями. И позвольте вам сказать банальность: у вас все еще впереди. Сменит не раз младая дева…

– Да, да, – кивала Стася и почти утешилась, и даже потанцевала немного с учителем информатики. Он был худой и сутулый, в очках, с большим кадыком. Кружась по залу, Стася все высматривала эту парочку. Высмотрев же, утешилась окончательно. Влада совершенно не умела танцевать, просто трясла под музыку своим шуршащим платьем и раскачивалась, а Денис оттаптывал ей подол с какой-то идиотской старательностью.

– Пора домой, – неожиданно для себя самой сказала вслух Стася. – Ой… Простите, Сергей Петрович, это я не вам…

«Информатик» хотел, видно, что-то сказать, даже рот открыл, но Стася повернулась и вышла из зала, а он так и остался стоять с открытым ртом.

Так кончился первый и пока единственный Стасин роман.

И вот теперь – Юрий, блестящие волосы, широкие плечи, тонкие запястья, тридцать два (или все же тридцать четыре?) десерта. Боже мой! Десерты-то! Неужели они все были для нее?

– Машина у крыльца, дамы, прошу садиться…

Автомобиль у него был не новый и не очень красивый. В салоне пахло не кожей и сигарами, а бензином и еще чем-то… техническим. И кокосовой отдушкой, самой мерзкой из всех существующих.

– Машину я у друга взял, – как бы оправдываясь, сообщил Юрий. – Свою старушку пока продал, нахожусь в процессе покупки новой.

– Какую собираетесь брать? – оживилась Люся.

Она обожала машины и знала авторынок в совершенстве – как и все, чем когда-либо интересовалась. Любила принести домой яркий журнал и пристать к внучке: что, мол, лучше, такая модель или вот эдакая? И та модель, и эта стоила кучу денег, и Стася только морщилась.

– Где мы найдем шестьсот восемьдесят тысяч рублей?

– Эх, Стасенька, было бы желание… Деньги-то мы нашли бы, но кто будет водить эту красотку? Ты не умеешь и учиться не хочешь, я умею, но могу, чего доброго, помереть за рулем и задавить кого-нибудь. Нечаянно.

О смерти Люся говорила небрежно и весело. Она совершенно не боялась умереть или делала вид, что не боится, потому что в ее случае это одно и то же.

Теперь Люся транслировала все это на Юрия, и они принялись горячо обсуждать достоинства и недостатки разных машин, а Стася все молчала и только порой встречала в зеркале взгляд Юрия. Тогда щекам делалось горячо.

Он довез их до дома, с достоинством отклонил приглашение зайти, но благодарно принял номер телефона.

– Надеюсь… – сказал он, посмотрев на Стасю, и не договорил, на что он там надеется, простился и уехал.

– Славный парень, – заметила Люся. – Вот выдам тебя за него замуж и умру спокойно.

Юрий позвонил через несколько дней, церемонно попросил разрешения навестить милых дам.

Стася в это время была на работе, в «школе танцев». Когда дома зашла речь об этом заведении, Стася охотно описала небольшой, но уютный зал, украшенный свежими цветами. Обычно скромная фантазия подсказала ей образы учеников и учениц. Там есть скромная девушка, служащая в банке, и юноша, энергичный журналист. Между ними, кажется, зарождается настоящее чувство. Там есть пожилая пара, решившая оживить свою супружескую жизнь; и пара молодая, мечтающая станцевать на своей свадьбе феерический вальс. Стася сама почти поверила в существование этих симпатичных людей – между тем ее единственными ученицами были стриптизерши, восемь сонных, вялых, бледных без косметики девиц. На них покрикивала хозяйка заведения, Анна Матвеевна. Девочки занимались на сцене, хозяйка восседала в зале. Анна Матвеевна так фанатично посещала солярий, что в полутьме зала ее было не различить, но голос звучал весьма отчетливо:

– Ивантеева, шевелись! Журавкина, не раскорячивайся! Живее, девчата, сделаем красиво!

«Красиво» – вот главный стержень эстетических взглядов Анны Матвеевны, а самым большим впечатлением в своей двадцатидевятилетней жизни она считала фильм «Шоу гелз». Вспышки и блестки, кристаллы льда и жидкий огонь, сказочной красоты дивы, предающиеся танцам и греху, – едва заполучив собственное «заведение», Анна Матвеевна принялась воплощать мечту в жизнь. Теперь ее девочкам мало было выйти на сцену и под музыку снять с себя лишнее, теперь шоу маст гоу! От присутствия Анны Матвеевны на «уроке» Стася уставала куда больше, чем от самого урока, ведь хозяйка была криклива, неумна и неуёмна. Зато потом они с Алиной шли в кафе по соседству и отводили душу над чашкой кофе. Жизнерадостный нрав новой подруги на Стасю действовал самым благотворным образом, – та во всем умела найти хорошую сторону и любила помечтать о своем, несложном.

– Клинику я уже нашла, – поделилась Алина. – И даже на консультации была. Доктор там – просто красавчик! Кстати, держи визитку, пригодится. Дорого там, но оно того стоит. На здоровье нельзя экономить, правда ведь? Мне осталось чуть-чуть подкопить. Собственно, я могу прямо сейчас идти и ложиться на операцию, так ведь после нее я какое-то время работать не смогу, вот и надо себя обеспечить.

Юрий теперь приезжал раз в два-три дня, привозил цветы, конфеты. Люся доставала для него антикварный сервиз, парадный, и столовое серебро. Накрывала на стол, потчевала и занимала беседой. Стася предпочитала отмалчиваться. В присутствии Юрия у нее начинало так сильно биться сердце, что голосок получался совсем детский, тоненький да еще с дрожью. Потом Люся отпрашивалась отдохнуть, уходила к себе, включала проигрыватель. Стася с Юрием оставались в столовой вдвоем, света не зажигали. По углам сгущалась тьма, последний солнечный луч зажигал блик в выпуклой крышке сахарницы. Из комнаты Люси лилась музыка – то исполненные голубиного воркования мексиканские песни, то восточные затейливые напевы – нестерпимо банальные, нестерпимо волнующие мотивы. Как-то они с Юрием танцевали, хоть в столовой было и тесновато, и в горке нервно звенела посуда. Как-то она, неловко приняв цветы, задела его рукой по лицу и страшно испугалась. А он взял ее руку и прижал к своей щеке, и в этом жесте Стасе почудилась такая сиротская, бесприютная нежность, что она чуть не заплакала…

– Мне кажется, он одинок, – призналась она Люсе. – Мне его жалко.

Она уже знала, каковы на вкус его губы, знала, что он укладывает волосы каким-то гелем или воском. Стася сама дивилась своей трезвой, спокойной на этот счет мысли: мол, надо будет отучить его от этой вульгарной привычки, – потом, когда они поженятся.

Однажды Юрий приехал, а у них переполох. Кефирчик заболел. У пса с утра сухой нос и тоска в глазах, но на это не обратили внимания, потому что вчера гадкий собачонок украл и сожрал то, что строго запрещалось, – целый ломоть острого сыра, по небрежности оставленный Стасей на столе. Кефира бранили, но к вечеру было уже не до чтения моралей – песик совсем сомлел, только вздыхал, лежа в корзинке.

– Его надо к ветеринару, – решил Юрий. – Поехали.

– Я, пожалуй, останусь. Боюсь врачей до паники, – сказала Люся.

Поехали вдвоем. То есть втроем, если считать запеленатого в старый Стасин свитер Кефирчика.

Ветеринар был строг, но справедлив.

– Перекормили. Клизму ему надо хорошую. Мне самому поставить или вы станете руки марать?

– Лучше вы, – выдохнула Стася.

Пока над Кефирчиком производили малоприятную процедуру, они с Юрием сидели в приемной. От пережитого волнения на Стасю напал смех, а Юрий, как нарочно, рассказывал ей на ухо бесконечные анекдоты.

– «Стреляйте, сударь! Это Фердинанд! Мсье всегда в него стреляет!» Стася, ты выйдешь за меня замуж?

Смех оборвался.

– А когда наши дети спросят у меня, как мы поженились, я скажу им: ваш папа сделал мне предложение, пока моей собаке делали клизму…

– Это значит – да?

Стася заплакала. Домой они вернулись женихом и невестой.

– Вот видишь, а ты хотела сделать пластическую операцию, – попрекнула внучку Люся, когда Юрий уехал. – Настоящий мужчина всматривается в душу женщины, ценит ее суть… Красота – что красота! Она пройдет, и не заметишь! Что тогда? Да и потом, ты все равно красивая, красивее всех!

Люся развернула неслыханную деятельность – они с Юрием решили устроить свадьбу века. Старинный особняк, струнный квартет, платье из настоящих кружев. Люся достала свои драгоценности, украсила ими внучку, как рождественскую елку, потребовала немедля выбрать подвенечный убор. Сапфиры? Или жемчуг? Стася смеялась, роняла с рук тяжелые браслеты. Она была счастлива и так. Ей хотелось замуж, хотелось детей.

– Счастливая ты, – завидовала ей Алина. – Ну, и у меня все в шоколаде. Завтра ложусь в клинику, выйду красоткой, тоже кого-нибудь подцеплю. Тра-ла-ла!

С работы Стася решила уйти. Ей не хотелось обманывать Юрия и надоело врать Люсе. Бабушка и жених не одобрили бы ее занятий со стриптизершами. Кроме того, Юра вообще не хотел, чтобы она работала. У него свой небольшой бизнес, о котором он говорил мало, а Стася и не расспрашивала. Попыталась было, но Люся сказала ей, что это не женского ума дело. После свадьбы решили поселиться у Стаси – Юрий обитал в съемной квартире, жил по-холостяцки. Стася приезжала к нему один раз, когда понадобилось заехать за какими-то документами. Юра едва позволил ей подняться, смущался чего-то.

Однокомнатная квартира была обставлена в шестидесятых годах – ветхая тахта, низкие кресла, треугольные столики с паучьими ножками, – и напрочь лишена индивидуальности. Ни книг, ни фильмов, никаких примет личности, только стопка газет в прихожей. Бесплатные газеты, наполненные рекламой и объявлениями. Стасе нестерпимо жалко Юрия. Недаром, решила она, он так тянется к их домашнему уюту, к семейному очагу. К слову, он мало говорил о своих родных и говорил путано. Один раз сказал, что отец его умер, в другой раз – что оставил мать давно, и Стася догадалась о какой-то драме в семье Юрия.

Уже назначили день, когда подавать заявление в ЗАГС, и Стася пошла увольняться с работы. Анна Матвеевна не хотела ее отпускать, фыркала носом:

– Замуж? Работать не будешь? Какие глупости! Все современные женщины работают. Я вот, как вышла за своего толстика, могла вообще с дивана не вставать! Но самостоятельная женщина – это шикарно. В общем, возвращайся. Погуляй, конечно. Медовый месяц, то да се… А потом приходи. За это время мои девочки всю танцевальную науку забудут, да и программу менять придется.

Но все же отпустила под честное слово и зарплату выдала в конвертике. Много. Стася решила пригласить Алину в кафе, устроить что-то вроде девичника, проститься… Но Алины в заведении не оказалось.

– Пошла на пластику, – пояснила Стасе высоченная, мосластая деваха по прозвищу Ленка Дом.

Что ж, одной исполненной мечтой больше.

Вернувшись домой, Стася застала Люсю в смятении чувств.

– Деточка, меня приглашают во Францию на фестиваль! Что делать?

Люсю часто звали в поездки, которые она шутя называла «культпоходами» и никогда не отказывалась, несмотря на слабое здоровье.

– По старой памяти, – объяснила она Стасе. – Раньше культпоходы уважительно именовали выездами за рубеж, и они считались великим счастьем, неслыханной удачей. Это сейчас любой первокурсник может зайти в туристическое бюро, приобрести за наличный расчет путевку и через несколько дней уже поджаривать спину где-нибудь в районе экватора. А в былые времена за эти поездки рвали глотки, интриговали, предавали друзей, мужей и жен… Не могу отказаться! Жаба задушит!

Конечно, Стася повсюду ездила с ней. Ввиду опять же Люсиного слабого здоровья. Организаторы поездок крутили носами, но возражать не решались. Стася подозревала, что Люся соглашалась на утомительные поездки вовсе не из-за жабы-душительницы, а из-за внучки. Чтобы показать ей мир, чтобы рассказать как можно больше, дать все, что можно…

– Давно хотела побывать в Париже, – заверила ее Стася. – Когда мы едем?

– Детка, но твоя свадьба…

– Мы же не на год уезжаем. Вернусь – подадим заявление. А Юра присмотрит за квартирой. И Кефирчика не придется сдавать на передержку. Он, бедный, каждый раз так страдает!

– Спасибо тебе, – серьезно ответила Люся. – Ты не представляешь, как для меня это важно.

Юра, конечно же, согласился провести десять дней в компании Кефирчика, тщательно законспектировал инструкции по его кормлению, получил ключи и код охраны. Со Стасей он был особенно печально-нежен, и она что-то вдруг загрустила. В день перед отъездом долго сумерничали в столовой, вдвоем – Люся легла пораньше спать. Даже музыку не включила.

– Я знаю, этого не надо говорить. Но ты еще ни разу не сказал, что любишь меня…

– Тебе нужны эти слова? Глупышка… Зачем? Их так замусолили, захватали, странно, что им еще можно придавать значение… Главное ведь не слова, а поступки.

Стасе такие рассуждения казались надуманными, но она ведь слышала – читала в книгах, видела в кино! – что мужчины и в самом деле неохотно признаются в любви даже самым любимым женщинам. Взять хотя бы фильм «Привидение», там герой Патрика Суэйзи всегда говорил «взаимно», и сказал Деми Мур, что любит ее, только когда… В общем, у них с Юрием все хорошо, и нечего придумывать поводов для беспокойства!

В Париже было облачно и ветрено – как и в Петербурге.

– Незачем было ехать, – заметила Люся.

Она сидела на какой-то конференции, а Стася гуляла и пила красное вино в кафе. Жаль только, что Юры не было рядом. Но он звонил каждый день, обещал – они еще побывают в Париже вдвоем.

– Чем занимаетесь? Наверное, по магазинам ходите?

– Люся пропадает на фестивале, а потом обещала какой-то сюрприз, по обыкновению. Наверное, поведет меня в Лувр.

– Смотрите, не подцепите там еще кого-нибудь, – проговорил Юрий не то в шутку, не то всерьез.

Но Люся собиралась не в Лувр, то есть в Лувр она тоже собиралась, но позже. К условленному месту она подъехала на такси. Была очень серьезной, в руках держала, как ребенка, большой букет роз. Стася подумала сначала, что букет ей подарили, но увидев среди красных роз одну-единственную белую, отчего-то решила, что Люся купила цветы сама.

Они приехали на кладбище Монпарнас. Люся устремилась по аллее между могил, Стася за ней с трудом поспевала и думала с тоской, что так всегда.

– Куда мы идем? Ты уверена, что знаешь дорогу? Потому что там, у входа, я видела, продается схема.

– Мне не нужна схема, – ответила Люся. – Я уже проходила этой дорогой. Шестнадцать лет подряд, каждую ночь. Сотни, тысячи ночей. И ты думаешь, я могу заблудиться?

– А…

– Здесь похоронен твой дедушка, принцесса. Кабус Бахтияр. Ты имеешь представление о революции в Иране?

– Конечно. Ты же мне рассказывала. Я думала, тебя так волнуют эти события, потому что ты видела шаха и шахиню, когда ездила с гастролями в Иран.

– До революции тогда оставалось всего ничего… Потом шах со своей Фарах убежали в Египет, и вскоре шах там умер. Кабус тоже покинул страну. Он жил во Франции и пытался организовать из Парижа свержение исламистов с помощью военных. В последний момент разведка Хомейни узнала о заговоре, и в ночь на восемнадцатое, кажется, июля восьмидесятого года президент Банисадр с помощью преданных исламских ополченцев арестовал путчистов. Так что Кабус так и не смог вернуться в Иран… – Люся задумалась на несколько секунд, неожиданно мягко посмотрела на внучку, и по ее лицу пробежал светлый лучик. – Этот злополучный Банисадр, разгромивший заговор, через год сам был вынужден бежать.

– Откуда ты все это знаешь? – поразилась Стася.

– Сейфуль-Мулюков рассказал, – усмехнулась Люся. – Все, мы пришли. Это здесь.

Стася посмотрела на надгробие, не зная, что она должна чувствовать. Не чувствовала ничего. От потрясения, что ли, – в груди только прохладная пустота.

– Я знаю, что это, – заметила вдруг Люся, глядя на нее. – Это пройдет. Ты полюбишь, и это пройдет.

– Я…

– Нет. Пока еще нет. Или, может, это называется не любовью, а как-то иначе. Придет день, и у тебя раскроются глаза. Ты заново ощутишь радость и горечь, ветер и солнце на своем лице, вкус яблока, прикосновение руки близкого человека. Ты научишься узнавать оттенки цветов и звуков. Ты поймешь, что жизнь похожа на песенку горихвостки, что она коротка и порой однообразна, но прелестна, прелестна!

Люся взяла Стасю под руку и сделала несколько шагов по дорожке. Спохватившись, обернулась и послала надгробию воздушный поцелуй:

– Оревуар, любимый. На пустынном океанском берегу, в доме из белого камня назначена наша встреча! Ты долго ждал меня, и вот уже скоро мы встретимся.

И они ушли.

А последний день в Париже принес Стасе тревогу. Юра не звонил, и его мобильный не отвечал. Дома тоже никто не брал трубку…

– Да успокойся, – уговаривала ее Люся. – Он же знает дату и время нашего приезда. Когда все так определенно, не помешает какая-нибудь приятная нечаянность. Вот он ее и готовит. Можешь мне поверить.

«Приятная нечаянность» началась с выступления консьержки.

– Людмила Николаевна, это что же делается! Собачка-то ваша сутки напролет визжит и воет! Уж и Козыревы с третьего этажа жалуются, и мадам Капиносова с пятого…

– А Юрий? Он не приходил?

– Это вот мужчина, что к вам ходил? Не-ет, он не появлялся. Ни разу его не видела. Нет.

Лифт в доме медлительный, скрипящий, он ни за что не трогается с места, пока пассажир прихлопывает за собой тяжелую металлическую дверь. Пока лифт со стонами и скрипом полз на четвертый этаж, Люся успела четыре раза набрать номер Юрия и четыре раза выслушать равнодушный женский голос: «Абонент не отвечает или временно недоступен». И еще четыре раза то же самое, только по-английски.

Кефирчик, услышав звук повернувшегося в замке ключа, завопил совершенно человеческим голосом. В его заливистом крике и радость, и обида на людей, оставивших его одного, и некоторое смущение… Причину этого смущения Люся и Стася поняли, едва открыв дверь. Пространство у порога похоже на болото – лужи и кочки, кочки и лужи…

Переглянулись.

– Попробуй позвонить Юре еще раз, – слабым голосом предложила Люся.

– Бесполезно.

– Что же делать? Звонить в милицию? В больницы? В…

Люся не сказала «в морг», но Стася ее поняла.

– Нет, подожди. Это… Это еще рано. Вдруг у него что-то случилось? Ну, скажем, по работе? И ему пришлось срочно уехать. А телефон разрядился. Или он его потерял. Знаешь, сейчас мы распакуемся, приберемся, и я съезжу к нему на квартиру.

Все же нужно для начала выгулять обезумевшего от радости Кефирчика. Его вывела Люся, а Стася тем временем прибралась в прихожей, затащила чемоданы в комнату, и тут ей бросилось в глаза что-то непривычное… Какой-то темный след на обоях. Ах, да, тут всегда висел золотой лавровый веночек с табличкой: «Восхитительной Изольде от почитателей ея таланта». Неужели у нас уже так выгорели обои? Позвольте, а сам веночек? Он-то куда подевался?

Бросилась на кухню, распахнула дверцы посудной горки. Тяжелого ящика со столовым серебром след простыл, исчез и золотой подносик. Стасе он всегда нравился. По легенде, поднос в свое время реквизировали у Изольды Ковалевой по мандату комфина, но потом комиссар побывал на ее спектакле и вернул реквизированное имущество…

Секретер в Люсиной комнате был аккуратно взломан, сундучок с драгоценностями исчез. Из Стасиной комнаты бесследно пропала шкатулка, где она хранила свои немудреные драгоценности. Особенно жалко золотых часиков, подаренных Люсей в честь окончания школы. Конверт с деньгами, лежавший в шкафу между простыней, тоже как растворился.

Осознав все произошедшее, Стася заплакала. Слезы текли и текли, и откуда только взялось столько слез? Их должны быть целые цистерны – там, внутри, в разламывающейся от боли голове, в разрывающейся от горя груди… Впервые Стася поняла – Люсины драгоценности были не только россыпью красивых камешков, не просто семейной реликвией! Они стоили денег, и денег немалых. Теперь их нет. Теперь ничего нет. И человека, за которого она собиралась замуж, тоже. Рассудок ее цеплялся, как тонущий за соломинку, за спасительную мысль – что, если тут совершилось не воровство, а драма? Что, если неизвестные ворвались в их квартиру, похитили ценности, а Юрия… Увезли с собой? Похитили и будут требовать выкупа? Убили? Но ведь консьержка сказала, что он вообще не приходил, ни разу. Быть может, она что-то забыла, пропустила?

Вернулась Люся и сразу все поняла.

– Плевать, – сказала она спокойно. – Выбрось из головы. Главное, что мы живы, здоровы, мы вместе. Это я виновата. Пора бы научиться разбираться в людях. Будет мне урок. А драгоценности – тьфу. Драгоценности – это вообще, если хочешь знать, мещанство. Сейчас продается множество прекрасной бижутерии, давно хотела перейти на бижутерию. Ты смотрела, наши шубы на месте? Мне жалко было бы твою норку – но только потому, что она тебе очень идет!

Но шубы на месте. Проклятый ворюга, видимо, не захотел связываться с мехами.

– Стасенька, не убивайся. Выпей лучше валерьяночки. И мне накапай. Слушай, какая я молодец, что храню деньги в банке!

– А к-карточка?

– Эх, милая, думаешь, твоя бабуська из тех, кто хранит карточку в серванте, и пин-код записан тут же? Не-ет, я прижимистая и современная старуха. Я возила ее с собой. Слушай, успокойся. Вот смотри на меня, я держусь молодцом. Знаешь, что я сейчас сделаю? Подмажу поярче губы и пойду в магазин. Сниму с карточки деньги и куплю еды, а то у нас в холодильнике шаром покати. Яблок куплю. Соскучилась по нашим яблокам.

– Люся, – Стася некрасиво шмыгнула носом.

– Что, моя принцесса?

– Почему ты так любишь яблоки?

– Хм… Не знаю. Наверное, потому, что яблоко – символ утерянного рая. Знаешь, в яблоке есть что-то удивительно человеческое. Их форма… Их плоть… Их цвет… Надкусывая яблоко, я приобщаюсь к тайне человеческой жизни. Я чувствую, что я живая, зримая, из плоти и крови…

– Ты это серьезно?

– Конечно, нет. Так, болтаю по старушечьей привычке. Просто мне нравится их вкус, и я от них не полнею. Все, ухожу. А ты пока поставь чайник, хорошо?

И Люся, несгибаемая Люся, у которой нисколько не согнулись плечи, не побледнела улыбка, сделала, как сказала, – подкрасила губы у зеркала и пошла в магазин.

Стася поставила чайник и отправилась в ванную. Она не включила там свет. Долго плескала в лицо водой, потом посмотрела в зеркало. Заплывшие китайские глазенки, уродливый длинный нос, распухшие, бесформенные губы…

– Это потому, что я не принцесса, а чудовище, – произнесла Стася с ужасающей решимостью. – Иначе бы он не посмел. Если бы я была красивой, он бы не посмел так гадко, так отвратительно с нами поступить! Сволочь! А я – уродина! Уродина!

Чайник закипел, успел остыть, и Стася включила его снова. А Люси все не было, и новые страхи исподволь овладели Стасиным сердцем. Она торопливо вышла из дома навстречу Люсе. На перекрестке у супермаркета собралась небольшая толпа. Что-то произошло? Не рассмотреть что. Да и не надо.

Что-то мягко коснулось Стасиных туфель. Она посмотрела вниз, а там – яблоко, сердцевидное, сплошь красное яблоко с солнечным бликом на скуле.

«Знаешь, в яблоке есть что-то удивительно человеческое. Их форма… Их плоть… Их цвет…» – вспомнила Стася.

А вот и другие яблоки – катятся к Стасиным ногам.

– Люся! – истошно закричала Стася.

Люся лежала прямо на асфальте – правда, кто-то сердобольный успел подложить ей под голову свернутый пиджак. В ногах у нее был разорванный пакет, из которого рассыпались яблоки. Глаза Люси были закрыты, на губах не то улыбка, не то гримаса боли.

– Люся, – закричала Стася, и, услышав этот голос, звучавший для нее издалека, с самого края земли, Люся открыла глаза.

– Детка моя, Стаська… Сердце что-то… Но люди уже помогли, уже вызвали…

– «Скорая» едет, – подсказал Стасе кто-то сердобольный. – Все хорошо, все будет хорошо…

Но хорошо уже ничего не будет. Люсю погрузили в старую, разбитую машину, и Стасю мрачные санитары усадили рядом с ней. На выбоинах машину трясло, Люся стонала, и Стасю охватывал уже не страх, а настоящий ужас. Если уж Люся не может, не хочет сдержать стона… Тогда дело совсем плохо!

Люсю положили в реанимацию, Стасе позволили остаться с ней, и это тоже плохо – если врачи не гонят взашей, не отмахиваются: «Да успокойтесь, идите домой, без вас обойдемся!» – грозный это признак. Стасе принесли обтянутый холодным дерматином стул, на нем она и скоротала ночь. А когда зябкий рассвет заглянул в окно, Люся пришла в себя.

Она вздрогнула, как будто ее окликнули, и шустро села на своем неуютном больничном ложе. Не обращая внимания на Стасю, она начала приводить в порядок прическу. Замерев, Стася наблюдала, как тонкие пальцы Люси прибирают и подкручивают рассыпавшиеся пряди, перетыкают с места на место шпильки – привычным, до автоматизма утвержденным жестом. Шпильки серебряные, старинные, на концах у них крошечные жемчужинки. Люся купила их в Париже, на блошином рынке Ванв. Кажется, многие из них потерялись, когда Люся упала на улице…

Люся откинула одеяло и встала. Стася тоже вскочила – немедленно уложить обратно, ведь это инфаркт, ей ни в коем случае нельзя подниматься! Но Люся отвела левую руку назад, в сторону внучки, и та осталась сидеть на стуле. Люся по-прежнему не смотрела на нее, она смотрела прямо перед собой, и только тогда Стася тоже догадалась посмотреть в ту сторону.

Стены, выкрашенной масляной краской в горчично-коричневый цвет, больше не было. А там, где положено быть больничному коридору, скверу, улице и всему ежащемуся в предрассветном ознобе Петербургу, раскинулся бескрайний океан, синий-синий. Волны с белыми барашками бьются в белый песчаный берег, слышен слитный гул океана, плеск волн, радостные крики чаек… А по белому песку, по самой кромке прибоя, идет высокий человек и улыбается. Его ноги по щиколотку увязают в песке. И Люся идет ему навстречу. С каждым шагом она молодеет, и на песок из больничной палаты ступает уже совсем юная женщина – ее глаза блестят, ее губы похожи на красный цветок, и на них трепещет, как бабочка, улыбка счастья…

– Не уходи, – прошептала Стася.

Ее молодая бабушка обернулась. С неохотой, надо заметить.

– Я все сделала для тебя, принцесса, – сказала она без упрека, но Стасе, как всегда, слышится упрек в ее словах. – Ты увидишь, потом. Я все сделала, что могла, а теперь мне пора. Оревуар, принцесса. До встречи, до нескорой встречи!

Слезы застилают Стасе глаза, а когда она перемаргивает, то нет уже ни океана, ни белого берега. Она лежит щекой на собственном локте, рука затекла. Горчичного цвета стена на своем месте, и нет оснований сомневаться в ее вещественности – вот и трещинки в краске, и приставшие щетинки от прошедшейся здесь когда-то кисти. Стася все еще слышит гул океана – словно к ее уху поднесли огромную раковину, и соленые брызги тают на ее губах.

Люся лежит навзничь, ее глаза открыты, и в каждом отражается по крошечному, ярко-красному солнечному диску.

Она вернулась домой одна. В квартире еще осталась на донышке Люсина жизнь – стоит неразобранный чемодан и на полочке в прихожей лежит тюбик губной помады, которой она подкрашивалась, уходя в магазин. Кефирчик на этот раз встретил Стасю без криков и прыжков, ползал по паркету на животе, смотрел горестно. Неужели что-то понял – сейчас, когда сама Стася еще ничего не поняла?

Вдруг в дверь позвонили, и Стася побежала открывать, ослепленная лучом безумной надежды. Что, если Люся не умерла, если она сама пришла из больницы домой, а ключей-то у нее нет? Что, если вообще ничего этого не было – рассыпавшихся яблок, «Скорой», ночи в больнице, а Люся просто только что ушла в магазин и теперь вернулась с полными сумками. С румяными яблоками, с солнечным медом, с горячим хлебом, с сыром и красным вином.

Но это, конечно же, не Люся. Это участковый. Его Стася побаивалась. Он был всегда угрюм. Лицо у него серое, с желтыми подпалинами. Про него говорили, что он служил в «горячей точке», дважды был ранен, что у него не в порядке с печенью и с нервами. Одно время он зачастил в гости к Люсе и Стасе – спрашивал, все ли в порядке? Не беспокоит ли кто? Это когда в заброшенной дворницкой стали собираться мутноглазые мальчишки. Участковый подолгу пил чай. Руки у него сильно дрожали. Стася всегда пряталась в своей комнате. Потом он перестал ходить и, говорили, женился.

Стася впустила его и снова принялась плакать. Теперь некому сказать ей: «Успокойся», некому посоветовать: «Накапай валерьянки». Участковый стал ее успокаивать, как умел – достал из кармана носовой платок в клеточку и сильно вытер ей лицо, будто маленькой. От платка пахло утюгом и табачной крошкой.

– Да слышал, слышал уже, – кивнул он, когда Стася попыталась что-то объяснить. – Хахаль обчистил, так? Во-от, вышла бы за меня, горя б не знала.

Стася посмотрела на него непонимающе.

– А чего ж ты думала, зря я к вам тогда ходил? Да чего уж, дело прошлое, я не в обиде. Вот что, сейчас люди приедут, ты давай бери себя в руки. А где Людмила Николаевна? А? Да ты чего воешь-то, толком расскажи!

Приехали люди, ходили по всей квартире, все трогали, задавали Стасе вопросы, писали какие-то бумаги на уголке обеденного стола. Скатерть отбросили, она свисала, как знамя побежденного войска. Потом Стасе показывали фотографии мужчин, доставая из плотных желтых конвертов. В седьмом или восьмом лежала фотография Юрия. На ней он с красивой длинноволосой женщиной.

– Юрочка Тесак, – сказал тот, кто держал конверт. – Неужели своим настоящим именем назвался? В Париж, значит, съездили? Повезло же вам, барышня, да! Чистая удача!

– Повезло? – вскрикнула Стася. Она хотела объяснить этому жестокому человеку, что Люся умерла, что ее никто больше не вернет, и все из-за Юрочки! Как он там его назвал?

Но человек случайно – да полно, случайно ли? – встряхнул конверт, из него посыпались снимки, много. Все кинулись их собирать, и Стася тоже, но снимки у нее отобрали, и она краем глаза, вот только мельком… Что это? Мертвая женщина в кружевной сорочке… Длинные каштановые волосы разметались по красному ковру. Нет, это не ковер, это кровь. Много крови – на полу, на стенах… Господи, что это, ведь нельзя так перерезать горло, чтобы из него какие-то кровавые трубки, жилы, лоскутья…