Текст книги "Нефритовый трон"

Автор книги: Наоми Новик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Лоуренс собирался поговорить с Блайтом, но тут в дверь постучали, и вошел Райли – без улыбки, в мундире и свежезавязанном галстуке, со шляпой под мышкой.

Глава 7

Когда они неделю спустя подошли к Кейп-Косту, враждебные настроения на борту ощущались не менее явно, чем зной. Блайт слег в постель после жестокой порки. Все остальные наземники сменялись у его койки, обмахивали веером его исхлестанную спину и поили его водой. Авиаторы, поняв, как страшен Лоуренс в гневе, не проявляли своей вражды ни словом, ни делом – она выказывалась лишь злобными взглядами и внезапным прекращением разговора при виде кого-то из моряков.

Лоуренс больше не обедал у Райли. Капитан корабля обиделся на него за то, что он прилюдно сделал замечание Парбеку, а Лоуренс в свою очередь вспылил, когда Райли не пожелал ограничиться наказанием в двенадцать плетей. Не сдержавшись, он помянул недобрым словом невольничьи гавани; Райли пришел в негодование, и отношения между ними сделались строго официальными.

Все это, конечно, было малоприятно, но подавленное настроение Отчаянного удручало намного больше. Дракон простил Лоуренсу его минутную резкость и дал убедить себя в том, что без наказания здесь обойтись нельзя, но под конец экзекуции крики Блайта стали перемежаться его свирепым рычанием. Это принесло некоторую пользу: помощник боцмана Хиндли, до тех пор орудовавший «кошкой» с недюжинным пылом, струхнул и стал бить слабее, но зло уже совершилось.

С того времени Отчаянный был тих и несчастен, на вопросы отвечал кратко и плохо ел. Моряки сочли приговор слишком легким, авиаторы держались противоположного мнения. Бедный Мартин, которого поставили дубить шкуры в трюме, больше страдал от чувства вины, чем от тяжелых работ, и каждую свободную минуту проводил рядом с Блайтом. Полностью удовлетворен был только Юнсин: он, пользуясь ситуацией, вел с Отчаянным длительные беседы по-китайски, и дракон больше не пытался включать в них Лоуренса.

Закончилось это самым неожиданным образом: Отчаянный вдруг зашипел, поставил жабо торчком и чуть не сшиб с ног своего капитана, свернувшись вокруг него защитным кольцом.

– Что он тебе такое сказал? – спрашивал Лоуренс, тщетно выглядывая поверх черных боков. Вмешательство Юнсина выводило его из себя, и он в эти последние дни едва сдерживался.

– Он рассказывал про Китай и про то, как хорошо там живется драконам. – Отчаянный говорил уклончиво, и Лоуренс заподозрил, что эта «хорошая жизнь» пришлась ему по душе. – Потом сказал, что мне там дадут более достойного компаньона, а тебя отправят домой.

Когда Лоуренс уговорил бунтовщика развернуться, Юнсин уже удалился – «злой как черт», согласно рапорту Ферриса, отданному с неприличной для второго лейтенанта веселостью.

Лоуренса, однако, это отнюдь не устроило.

– Я не желаю, чтобы Отчаянного расстраивали подобными разговорами, – заявил он Хэммонду, пытаясь через него передать принцу это недипломатическое послание.

– Вы крайне близоруко смотрите на вещи, – с возмутительным хладнокровием ответил ему дипломат. – Если Юнсин за время путешествия удостоверится в том, что Отчаянный не пойдет на разлуку с вами, для нас это только выгодно. Тем легче будет вести с ними переговоры, когда прибудем в Китай. – Он помолчал и осведомился с еще более возмутительной озабоченностью: – Вы вполне уверены, что он не пойдет на это?

– Скинуть бы темной ночью за борт Хэммонда вместе с Юнсином, да и делу конец, – заметил Грэнби, выслушав в тот же вечер отчет о случившемся. Это как нельзя лучше выражало чувства Лоуренса, которые он сам не смел высказать вслух. За разговором Грэнби без стеснения подкреплялся супом, жареным сыром, тушеной в сале картошкой с луком и сладким пирогом: лейтенанта, бледного и худого, наконец-то выписали из лазарета, и Лоуренс пригласил его ужинать. – О чем еще этот принц ему толковал?

– Представления не имею. За последнюю неделю он и трех слов не сказал по-английски. А выпытывать что-то у Отчаянного мне не хотелось бы.

– Пообещал, наверное, что там его друзей плетьми драть не будут, – сумрачно предположил Грэнби. – Посулил ему по дюжине книжек в день и груды драгоценных каменьев. Я слышал о таких искусителях, но попробуй кто из наших это проделать, его вмиг вышибли бы из корпуса – если б дракон не разобрал его по косточкам еще раньше.

Лоуренс помолчал, перебирая пальцами ножку бокала.

– Отчаянный слушает его только потому, что несчастен.

– О черт! Мне чертовски жаль, что я провалялся больным так долго. Феррис хороший парень, но он ни разу не плавал на транспортах и не знает, что за народ эти флотские. Не знает, как научить ребят не поддаваться на их издевки. Ума не приложу, чем бы развеселить теперь нашего мальчика, что бы вам посоветовать. Я дольше всего служил на Летификат, а она даже для медного регала настоящая душка. Никаких тебе настроений, и кушала всегда с аппетитом. Может, это все из-за того, что ему не разрешают летать.

На следующее утро они вошли в гавань. Широкий полукруг золотого песка, стройные пальмы, крепость за белыми стенами на холме. Всюду долбленые челноки (из многих так и торчали сучья), бриги, шхуны, а в западном углу – шнява средней величины. Шлюпки перевозили на нее негров, которых выводили из туннеля, выкопанного прямо на берегу.

«Верность» была слишком велика для самой бухты, но якорь бросила достаточно близко. Погода стояла тихая, и щелканье кнутов вперемежку с криками и неумолчным плачем разносилось далеко над водой. Хмурый Лоуренс велел Роланд и Дайеру, глядевшим во все глаза, пойти и прибраться в его каюте. Отчаянный, которого, увы, нельзя было оградить таким образом, то сужал, то расширял щелки своих зрачков.

– Лоуренс, их всех заковали в цепи – за что? – спросил он, выйдя из своего апатичного состояния. – Не могут же они все быть преступниками: смотри, вон тот еще ребенок, и этот тоже.

– Это невольничье судно, – ответил Лоуренс. – Пожалуйста, не смотри туда. – Он заранее, предвидя этот момент, попытался объяснить Отчаянному, что такое рабство, но потерпел неудачу. Пониманию препятствовали его отвращение к торговле людьми и смутные понятия Отчаянного о собственности. Дракон не слушал его и продолжал смотреть, беспокойно помахивая хвостом. Погрузка длилась все утро, и горячий ветер нес с берега кислый запах немытых тел, запах пота и горя.

Наполнив трюмы живым товаром, шнява поставила паруса и прошла мимо «Верности». Одна половина команды бегала, как полагалось, по вантам, другая сидела на палубе с ружьями, пистолетами и кружками грога. Отчаянный вызвал у них откровенное любопытство. Потные и чумазые после недавних трудов, они уставились на него, а один прицелился в дракона из ружья, будто бы в шутку.

– Цельсь! – Тут же скомандовал лейтенант Риггс, опередив Лоуренса. Трое стрелков на палубе мгновенно вскинули ружья, и человек на шняве опустил свое, осклабив желтые зубы.

Отчаянный даже манишку не вздыбил. Не потому, что испугался – на таком расстоянии ружейная пуля нанесла бы ему меньше вреда, чем комариный укус человеку – а из глубокого презрения к субъекту, который ему угрожал. Тем не менее он испустил рык и даже стал надуваться.

– Не надо. Ни к чему хорошему это не приведет. – Лоуренс положил руку на его бок и стоял так, пока шнява не скрылась из виду, но Отчаянный еще долго дергал хвостом.

– Я не голоден, – сказал он, когда Лоуренс предложил ему подкрепиться, и снова затих. Порой он царапал палубу когтями, производя неприятный звук.

Райли расхаживал на полуюте и не мог их слышать – зато слышали матросы, спускавшие на воду шлюпки, а также лорд Парбек. Все сказанное на палубе достигало другого конца корабля быстрее, чем можно было туда дойти. Лоуренс понимал, что поступает невежливо, критикуя Райли на его собственном судне, да еще в то время, когда они в ссоре – понимал, но не мог больше сдерживаться.

– Не огорчайся так, – попытался он утешить Отчаянного, не высказываясь напрямик против работорговли. – Есть надежда, что скоро людьми торговать запретят. В ближайшую сессию Парламент снова рассмотрит этот вопрос.

Отчаянный заметно воспрянул духом, но не удовлетворился этим и стал расспрашивать о разных перспективах отмены рабства. Лоуренсу пришлось объяснять, что такое палата лордов и чем она отличается от палаты общин. Он рассказал о разных фракциях, участвующих в дебатах, и о деятельности собственного отца. Все это время он сознавал, что их слушают, и старался быть политичным.

Даже Шун Кай, который провел все утро на палубе и видел, как подействовала на Отчаянного невольничья шнява, смотрел на них так, словно догадывался о содержании их разговора. Подойдя к самой черте, он дождался паузы и попросил Отчаянного перевести. Отчаянный выполнил его просьбу. Шун Кай кивнул и через него задал Лоуренсу вопрос:

– Значит, ваш отец как государственный деятель находит недопустимой такую практику?

Столь прямой вопрос заслуживал прямого ответа – умалчивать было бы просто бесчестно.

– Да, сэр, находит. – В это время на палубу, очень кстати, поднялся Кейнс. Лоуренс стал спрашивать у него разрешения слетать на берег с Отчаянным, и чреватая осложнениями беседа прервалась самым естественным образом. Хватило, однако, и того, что уже было сказано. Моряки, в большинстве своем не имевшие твердых убеждений на этот счет, склонялись на сторону своего капитана, чье семейство, как было известно, пользовалось рабским трудом. Противоположное мнение, открыто высказываемое на борту корабля, казалось им оскорбительным.

Еще до матросского обеда с берега доставили почту, и лорд Парбек послал с письмами к авиаторам не кого-нибудь, а мичмана Рейнольдса. Здесь усматривалась намеренная провокация. Сам юнец, еще светивший фонарем после удара Блайта, ухмылялся так нагло, что Лоуренс решил сократить на неделю срок наказания Мартина.

– Смотри-ка, Отчаянный, – сказал он, – капитан Роланд нам пишет! Сейчас узнаем, что нового в Дувре.

Отчаянный тут же опустил голову, чтобы посмотреть на письмо; близость его острых зубов мигом стерла ухмылку с физиономии Рейнольдса и заставила письмоносца ретироваться.

Они принялись за чтение. Письмо Джейн Роланд, отправленное вскоре после их расставания, занимало всего один лист. Новостей оно содержало мало, но согревало душу – правда, Отчаянный после него взгрустнул немного по дому, и Лоуренс тоже. Озадачивало то, что больше никто из капитанов не написал им, даже Харкорт, которую Лоуренс знал как аккуратную корреспондентку.

Единственное другое письмо, переправленное из Дувра, было от его матери. Авиаторы получали почту быстрее всех остальных благодаря драконам-курьерам, летавшим между запасниками. Леди Эллендейл, отправлявшая письма обычной почтой, явно написала свое еще до того, как получила от сына уведомление об отъезде в Китай.

Лоуренс прочел Отчаянному вслух почти все, что было в письме. Оно касалось в основном его старшего брата Джорджа, у которого недавно, помимо трех сыновей, родилась еще дочь, и отцовских трудов на политической ниве. Последнее было одним из немногих предметов, на которых Лоуренс сходился с отцом, да и Отчаянный пару часов назад проникся интересом к политике. На середине капитан, однако, запнулся: то, о чем мимоходом писала мать, объясняло молчание его сослуживцев.

Поражение в Австрии потрясло, конечно, нас всех; говорят, что мистер Питт слег, и твой отец крайне этим расстроен, поскольку премьер-министр всегда разделял его взгляды. В городе ходят толки о том, что Бонапарту благоприятствует само Провидение. Кажется невероятным, что один человек может оказывать такое влияние на ход войны при том, что у нас с противником равные силы. Тем не менее меня возмущает, что победу лорда Нельсона при Трафальгаре и твои подвиги при защите нашего берега так скоро предали забвению. Наименее твердые духом начинают поговаривать даже о мире с Тираном.

Леди Эллендейл полагала, конечно, что ее сын все еще находится в Дувре, куда новости с континента приходили в первую очередь, и что он все уже знает; между тем ее письмо явилось для Лоуренса ударом – тем более чувствительным, что не содержало дальнейших подробностей. На Мадейре он слышал, что в Австрии произошло несколько сражений, но решающим ни одно из них не было. Лоуренс попросил Отчаянного его извинить и побежал к Райли, надеясь получить более полные сведения. Райли в самом деле сидел над депешей из министерства, которую вручил ему Хэммонд.

– Он разгромил их при Аустерлице, – сказал дипломат, и они вместе отыскали на карте этот маленький городок к северо-востоку от Вены. – Мне сообщают не так уж много, министерство в подробности не вдается – но наши союзники потеряли не менее тридцати тысяч убитыми, ранеными и пленными; русские бегут, австрияки уже подписали мир.

Эти скупые факты поражали и без подробностей. Все трое долго молчали, вчитываясь в депешу, которая упорно отказывалась поведать им что-то еще.

– Ну что ж, – сказал наконец Хэммонд, – придется нам его брать измором. Хвала Всевышнему за Нельсона и Трафальгар! Теперь у нас на Канале три длиннокрыла, и новое воздушное вторжение он вряд ли предпримет.

– А не лучше ли нам вернуться? – рискнул предложить Лоуренс.

Он чувствовал, что это эгоистично с его стороны, но Британия наверняка в них нуждалась. Эксидиум, Мортиферус и Лили со своими звеньями составляли, конечно, грозную силу, но три дракона не вездесущи, а Наполеон в прошлом предпринимал уже отвлекающие ходы, побуждая кого-то из них покидать Англию.

– Я не получил такого приказа, – ответил Райли, – хотя в самом деле несколько странно после подобных известий идти себе преспокойно в Китай. У нас на корабле сто пятьдесят пушек и боевой дракон тяжелого веса.

– Вы заблуждаетесь, джентльмены, – резко заметил Хэммонд. – Случившаяся катастрофа делает нашу миссию еще более спешной. Победить Бонапарта и остаться чем-то поважнее захолустного островка у побережья французской Европы для нас возможно лишь при условии, что мы сохраним свои торговые связи. Пусть австрияки и русские оказались разбиты: пока мы снабжаем наших континентальных союзников припасами всякого рода, борьба с тиранией не прекратится. Мы обязаны продолжать, обязаны добиться хотя бы нейтралитета с Китаем, чтобы восточные торговые пути остались за нами. Ни одна военная кампания не может сравниться по важности с нашей задачей.

Он говорил очень веско, и Райли кивал, соглашаясь с ним. Когда они стали обсуждать, как поскорее проделать остаток пути, Лоуренс извинился и вернулся на драконью палубу. С аргументами Хэммонда спорить действительно не приходилось, но Лоуренс все равно оставался при своем мнении, и это огорчало его.

– Не понимаю, как это они уступили Наполеону, – сказал Отчаянный, когда Лоуренс сообщил невеселую новость ему и своим офицерам. Жабо у него стояло торчком. – При Трафальгаре и Дувре у него было больше драконов и кораблей, но мы все-таки победили. А на этот раз австрийских и русских войск было, наоборот, больше.

– При Трафальгаре сражение состоялось на море, – возразил ему Лоуренс. – Бонапарт никогда по-настоящему не был силен в морском деле, ведь по образованию он артиллерист. А битву при Дувре мы выиграли только благодаря тебе. Без твоего «божественного ветра» Бонапарт сейчас бы короновался в Вестминстере. Вспомни, как он хитростью вынудил нас отправить лучшие воздушные силы на юг и скрытно переместил собственных драконов к Проливу. Исход мог быть совсем иным, не застань ты его врасплох.

– И все-таки они, по-моему, плохо обдумали план сражения, – не сдавался Отчаянный. – Уверен, что мы с нашими друзьями не дали бы ему победить. Не понимаю, как можно ехать в Китай, пока другие воюют.

– Чертовски хорошо сказано, если хотите знать мое мнение, – поддержал его Грэнби. – Что за вздор – отдавать одного из лучших драконов в разгар войны и при отнюдь не блестящем положении дел? Разве не должны мы сейчас повернуть домой, Лоуренс?

Капитан только головой покачал: он был полностью согласен, но бессилен что-либо изменить. Отчаянный у Дувра действительно переломил ход войны. Министерство могло сколько угодно отрицать это или сомневаться в важности той победы, но Лоуренс хорошо помнил, в каком безнадежном положении находились они до того, как задул «божественный ветер». Покорная выдача Отчаянного Китаю казалась ему злонамеренной слепотой, и он не верил, что китайцы выполнят хотя бы одно из требований Хэммонда.

– Приказ есть приказ, – только и вымолвил он. Даже если бы Райли и Хэммонд были его единомышленниками, вряд ли министерство сочло бы это достойным поводом для нарушения своих прямых указаний. – Сейчас мистер Кейнс осмотрит тебя, – добавил он, видя, что Отчаянный опять приуныл, – и решит, можно ли тебе полетать немного над сушей.

– У меня правда ничего не болит, – горячо заверил Отчаянный. – Я уверен, что снова могу летать, тем более недалеко.

– Лучше воздержаться еще неделю. И без нытья, – сурово отрезал Кейнс. – Значение имеет не длительность пребывания в воздухе, а усилие при взлете, – ворчливо добавил он, адресуясь к Лоуренсу. – Не думаю, что его мускулы готовы выдержать это.

– Но мне надоело валяться на палубе, – заныл Отчаянный, несмотря на запрет. – Здесь даже повернуться как следует негде.

– Осталась всего одна неделя, а то и меньше. – Лоуренс пожалел, что понапрасну дал ему повод надеяться. – Мистер Кейнс понимает в этом больше нашего, и мы должны его слушаться.

– Почему это больше? – не унимался Отчаянный. – Это ведь мои мускулы, не его.

– В споры с пациентами я не вступаю, – холодно заявил врач. – Если хочешь навредить самому себе и проваляться еще два месяца – лети, будь любезен.

Отчаянный сердито фыркнул, и Лоуренс поспешил отпустить хирурга: Кейнс при всем своем мастерстве тактом не отличался, а дракон, при всем своем врожденном миролюбии, был горько разочарован.

– У меня есть и хорошая новость, – утешил его капитан. – Мистер Поллит оказал нам любезность и привез с берега несколько новых книг. Хочешь, посмотрим?

Отчаянный только буркнул что-то и свесил голову за борт, глядя на вожделенный берег. Лоуренс отправился за книгой, надеясь его отвлечь, – но когда он спустился в каюту, корабль зашатался, и в окна плеснули брызги. Кинувшись спасать намокшие письма, Лоуренс увидел Отчаянного. Тот, с виноватым и одновременно довольным видом, покачивался на воде, словно утка.

Лоуренс заторопился обратно на палубу. Грэнби и Феррис с тревогой смотрели за борт. Лодчонки с гулящими девицами и продающими улов рыбаками, облепившие транспорт, наперегонки неслись к берегу под крики и всплески весел.

– Я не хотел их пугать, – сконфуженно молвил Отчаянный. – Не убегайте, не надо бояться! – Но на лодках и не подумали остановиться. Матросы, недовольные их бегством, смотрели сердито, но Лоуренса больше заботило здоровье Отчаянного.

– Ничего смешнее я в жизни не видел, но вреда, думаю, в этом нет, – сказал снова призванный на палубу Кейнс. – Воздушные мешки удержат его на плаву, а соленая вода для ран не опасна. Ума только не приложу, как его водворить обратно.

Отчаянный нырнул, выскочил на поверхность и заявил:

– Это очень приятно. Вода совсем не холодная. Не хочешь ли искупаться, Лоуренс?

Капитан был не из сильных пловцов и не очень-то стремился выкупаться в доброй миле от берега. Чтобы составить Отчаянному компанию и не дать ему переутомиться после праздных недель на палубе, он взял одну из маленьких шлюпок. Ялик подпрыгивал на волнах, производимых Отчаянным, и черпал воду, но Лоуренс предусмотрительно надел старые бриджи и поношенную рубашку.

Собственное его настроение оставляло желать много лучшего. Аустерлиц был не просто проигранной битвой – он означал крах всей программы, разработанной премьер-министром Питтом, и развал антинаполеоновской коалиции. Армия, которую Британия в состоянии выставить, даже наполовину не сравнится по величине с наполеоновской, и на континент ее переправить не так-то просто. Без австрийцев и русских дела пойдут совсем плохо. Но и со всеми этими заботами на уме он не мог не веселиться, глядя, что вытворяет Отчаянный; в конце концов он поддался на его уговоры и прыгнул в воду. Поплавав немного, он вскарабкался на спину дракона, а тот энергично загребал лапами и толкал ялик носом, будто игрушку.

Закрыв глаза, можно было представить, что они опять в Дувре или на озере Лэгган, что их заботы просты и понятны, что вокруг них друзья, а позади – вся сила Британии. В таком окружении даже недавнюю катастрофу легче перенести. Можно было представить, что «Верность» – просто корабль, каких много, и до родной лужайки недалеко, и не надо иметь дела с разными принцами и политиками. Лоуренс лег на спину, раскинул руки по теплой от солнца чешуе и даже задремал ненадолго.

– Ты обратно-то сможешь забраться? – спросил он, проснувшись.

– Может, подождем на берегу, пока я совсем не поправлюсь? – предложил Отчаянный, изогнув шею назад. -

А не то, – у него даже манишка затрепетала от такой превосходной идеи, – перелетим через континент и встретим их на той стороне. Я помню по твоим картам, что в середине Африки нет людей, и никакие французы нас не подстрелят.

– Зато там водится много диких драконов, не говоря уж о других опасных зверях. И можно подцепить какую-нибудь болезнь. Лететь через неисследованные земли всегда рискованно, а в нашей ситуации и вовсе недопустимо.

Отчаянный воспринял критику своего грандиозного замысла с легким вздохом и пообещал, что попытается влезть на корабль. Поиграв еще немного, он подплыл к борту и порядком ошарашил матросов, отдав ялик прямо им в руки. Лоуренс перебрался на палубу по его плечу и устроил совещание с Райли.

– Не отдать ли нам, помимо станового, еще и запасной якорь с правого борта? В виде противовеса? – предложил он. – Кормовые трюмы загружены хорошо, авось выдержим.

– Страшно подумать, Лоуренс, что скажет Адмиралтейство, если я потоплю корабль прямо в гавани среди ясного дня, – закручинился Райли. – Меня повесят за это, и поделом.

– Если возникнет угроза, что корабль опрокинется, Отчаянный просто бросит эту затею. В противном случае нам придется проторчать здесь еще неделю, пока Кейнс не позволит ему летать.

– Я вовсе не собираюсь топить корабль, – негодующе заявил Отчаянный, сунув голову к ним на квартердек. – Я буду соблюдать осторожность.

Райли все еще сомневался, но тем не менее дал согласие. Отчаянный выскочил из воды и вцепился когтями в корпус. «Верность», которую держали два якоря, накренилась в его сторону, но не слишком сильно. Отчаянный пару раз взмахнул крыльями и наполовину вспрыгнул, наполовину вскарабкался на борт.

При этом он не слишком грациозно сучил задними лапами, однако транспорт не потерпел никакого вреда. На палубе Отчаянный поспешно подобрал все конечности и стал прихорашиваться, стряхивая воду с жабо и усиков.

– Оказывается, это не так уж и трудно, – сказал он Лоуренсу. – Можно будет купаться каждый день, пока я не начну летать снова.

Лоуренс не знал, как посмотрит на это Райли и вся команда, но не слишком из-за этого волновался. Он готов был вытерпеть не одни только угрюмые взгляды, лишь бы доставить радость Отчаянному. Дракон охотно согласился на повторное предложение съесть что-нибудь, и от двух коров с бараном остались одни копыта.

Юнсин, снова решившись подышать воздухом на следующее утро, застал его в благодушном настроении: Отчаянный только что выкупался, плотно поел и был очень собой доволен. На этот раз он вылез из воды гораздо ловчее, хотя лорд Парбек жаловался, что он обдирает краску с корабельного борта, а матросам не нравилось, что он распугивает женщин на лодках. Дракон был склонен простить принцу даже то, что Лоуренс считал недюжинной подлостью, но Юнсин не казался удовлетворенным. Все утро он молча и сумрачно наблюдал, как Лоуренс читает Отчаянному новые, привезенные мистером Поллитом книги.

Вскоре после того как принц ушел с палубы, его слуга Фен Ли с помощью мимики и жестов пригласил Лоуренса спуститься к нему в каюту. Отчаянный, несмотря на жару, собрался вздремнуть, и Лоуренс настоял на том, что сначала зайдет к себе и переоденется. Ввиду купания он снова надел что похуже, но встреча с Юнсином требовала полного облачения. Парадный мундир, лучшие бриджи и свежеотглаженный галстук успешно заменили ему боевые доспехи.

Представления по поводу его визита устраивать на сей раз не стали и немедленно провели капитана к принцу. Юнсин отослал даже Фен Ли, чтобы остаться наедине с Лоуренсом, но разговор начал не сразу. Он стоял молча, сцепив руки за спиной и устремив взгляд далеко за корму. Лоуренс хотел уже заговорить первым, но тут принц, резко обернувшись к нему, произнес:

– Вы искренне привязаны к Лун Тен Сяну, а он к вам. Я убедился в этом. Однако в вашей стране с ним обращались как с животным, подвергая его всем опасностям войны. Такой ли судьбы вы для него желаете?

Лоуренс, изрядно озадаченный такой прямотой, предположил, что Хэммонд был прав: подобную перемену могла вызвать лишь растущая убежденность принца в том, что Отчаянный никогда не расстанется с ним по доброй воле. Лоуренсу следовало бы радоваться, но его беспокойство не прошло, а лишь усилилось. Он не понимал этого человека и не верил, что они способны найти общий язык.

– Вы заблуждаетесь, обвиняя нас в дурном обращении, сэр, – ответил он чуть погодя. – Что до опасностей, то такова участь всех, кто служит своей стране. Вряд ли ваше высочество ожидает, что я стану оспаривать такой выбор, если он совершен добровольно. Сам я выбрал для себя то же поприще и считаю делом чести риск, которому подвергаюсь.

– Вы человек не слишком знатного рода и солдат не слишком высокого звания; таких, как вы, в Англии не меньше десяти тысяч. Между вами и селестиалом не может быть никакого сравнения. Выслушайте мою просьбу и помните, что речь идет о его счастье. Помогите нам вернуть ему место, которое он занимает по праву, а после спокойно расстаньтесь с ним. Пусть он поверит, что вы уезжаете с легким сердцем: так он легче привыкнет к другому, достойному его компаньону. Ваш долг – не принижать его до своего уровня, но позаботиться о том, чтобы все его врожденные качества развились в полную силу.

Принц говорил это не с намерением оскорбить Лоуренса – он просто констатировал факты.

– Я не верю в добрые намерения, побуждающие нас лгать тому, кто нам дорог, сэр. Не верю, что ложь может служить добру. – Лоуренс сам не знал, оскорбиться ему или воспринять эту речь как призыв к его лучшим чувствам. Но дальнейшие слова принца развеяли все сомнения.

– Я сознаю, что прошу о большой жертве. Надежды вашей семьи, возможно, будут обмануты, а награда, которую вы получили за него, – конфискована. Но разорение вам не грозит. Исполнив мою просьбу, вы получите десять тысяч таэлей[13]13
  китайская мера веса драгоценных металлов (ок. 37 г).


[Закрыть] серебром и благодарность самого императора.

Кровь бросилась в лицо Лоуренсу.

– Крупная сумма, – сказал он, немного совладав с собой. – Но во всем Китае не хватит серебра, чтобы купить меня, сэр.

Он хотел уйти сразу же, но принц, отбросив наконец свое напускное хладнокровие, бросил:

– Глупец! Вам все равно не позволят остаться при Лун Тен Сяне, и вы отправитесь домой. Почему вы не соглашаетесь на мое предложение?

– Я не сомневаюсь, что у себя дома вы сможете разлучить нас вопреки нашей воле. Но вся вина за это ляжет на вас, а не на меня. И он будет знать, что я остался верен ему до конца, как и он мне. – Лишенный права ударить Юнсина или вызвать его на дуэль, хоть немного смягчив этим чувство глубокого оскорбления, Лоуренс ухватился за повод к ссоре, который принц дал ему сам. – Не трудитесь больше соблазнять меня таким образом, – добавил он со всем доступным ему презрением. – Все ваши посулы и махинации приведут все к тому же финалу; и я слишком верю в Отчаянного, чтобы считать его способным предпочесть такую страну, где подобные сделки приняты в приличном обществе.

– В невежестве своем вы порицаете величайшую нацию мира, – распалился в свою очередь принц. – Все ваши соотечественники так поступают. Вы не уважаете тех, кто стоит выше вас, и оскорбляете наши обычаи.

– За это я, быть может, извинился бы перед вами, сэр, если бы вы сами не оскорбляли постоянно меня и мою страну и хоть немного уважали чужие обычаи.

– Мы ничего не хотим перенимать у вас, равно как и навязывать вам свои взгляды. Вам, островитянам, милостиво позволили покупать у нас чай, шелк и фарфор – предметы ваших страстных желаний. Но вам мало этого; вы просите все больше и больше. Ваши миссионеры распространяют чуждую нам религию, ваши купцы ввозят к нам опиум, попирая закон. А ведь мы в отличие от вас не нуждаемся в чужеземных товарах наподобие ваших побрякушек, часов, ламп и ружей. В столь неравном положении вам бы следовало быть втройне благодарными императору и с утроенным смирением повиноваться ему, вы же громоздите одно оскорбление на другое. Довольно мы вас терпели!

Перечень обид, столь далеких от обсуждаемого ими вопроса, принц огласил с большим жаром. Лоуренс впервые слышал, чтобы Юнсин говорил так искренне и несдержанно, и его откровенное удивление вернуло принца к насущным делам. Наступило молчание. Принц мог с тем же успехом говорить по-китайски – Лоуренс не знал, что ответить на эту речь, где христианские миссионеры ставились на одну доску с контрабандистами, а торговля, выгодная для обеих сторон, предавалась абсурдному отрицанию.

– Я не политик, сэр, и не могу обсуждать с вами вещи такого рода, – сказал он наконец, – но честь и достоинство моей нации буду отстаивать до последнего вздоха. И никакими аргументами вы не заставите меня поступить бесчестно, особенно по отношению к Отчаянному.

Юнсин уже обрел прежнюю невозмутимость и явно стыдился того, что дал себе волю.

– Если вы ничего не хотите сделать для Лун Тен Сяна и себя самого, – с видимой неохотой заговорил он, – то, может быть, сделаете что-то в интересах своей страны? Не может быть и речи о том, чтобы открыть для вас другие порты, помимо Кантона – но вы сможете основать свое посольство в Пекине, как вам было желательно; мы также дадим обязательство не воевать против вас и ваших союзников при условии вашего почтительного повиновения императору. Все это будет сделано, если вы поможете нам при возвращении Лун Тен Сяна.

Лоуренс прирос к месту, бледный, едва дыша.

– Нет, – выговорил он одними губами, откинул портьеру и вышел вон.

Отчаянный мирно спал, обернув хвост вокруг туловища. Лоуренс не стал его беспокоить и сел на рундук. Он опустил голову, чтобы ни с кем не встретиться взглядом, и стиснул руки, чтобы скрыть, как они дрожат.

– Вы отказали ему, надеюсь? – неожиданно спросил Хэммонд. Лоуренс, приготовившийся выдержать бурю упреков, молча уставился на него. – Слава Богу; мне не приходило в голову, что он так скоро перейдет прямо к делу. Заклинаю вас, капитан: не соглашайтесь ни на что, не поговорив прежде со мной, какими бы заманчивыми ни казались его предложения. Ни здесь, ни в Китае, – добавил он. – Пожалуйста, расскажите мне все еще раз. Он говорил о нейтралитете и постоянном посольстве в Пекине?