Текст книги "Леди в серебряной маске (СИ)"
Автор книги: Надежда Ковалёва
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 5 страниц)
Глава 16. Выбор Шарлотты
Лондон, середина июня 1819 года
Утро Шарлотта провела в конторе мистера Грея, старого поверенного её матери. Комната над лавкой была тесной и до странности коричневой: тёмные шкафы, потёртый стол, кожаные папки, даже чай в чашках казался здесь более строгим, чем в любом другом месте Лондона. За стеной скрипело перо клерка, снизу хлопала дверь лавки, а большие часы над шкафом отсчитывали минуты с такой деловитостью, словно и время следовало непременно внести в расходную книгу.
На столе перед Шарлоттой лежало всё, чего она несколько лет боялась видеть вместе: письма кредиторов, расчёты доходов, сведения об аренде, закладные и синяя папка с брачным соглашением её матери. Когда-то отец назвал её бесполезной и убрал подальше. Мистер Грей, прочитав документы до последней строки, придерживался иного мнения.
– Участок можно продать без согласия сэра Джорджа, – объяснил он, поправляя очки. – По нынешней цене он даст около пяти тысяч фунтов, возможно, немного больше. Ваш отец не вправе распоряжаться этой землёй единолично: попечители были назначены ещё при заключении брака.
Луиза, сидевшая рядом с карандашом в руке, оживилась, но Шарлотта не позволила себе разделить её облегчение слишком рано. – Общий долг почти двенадцать тысяч. Значит, пяти всё равно недостаточно.
Мистер Грей посмотрел на неё с одобрением человека, которому не приходится смягчать неприятную арифметику. Оставшиеся обязательства, объяснил он, можно было выплачивать из доходов поместья и аренды лондонского дома в течение нескольких лет, если сэр Джордж передаст управление частью поступлений поверенному и обязуется не брать новых займов под землю. Три тысячи фунтов, оставленные матерью дочерям, оставались защищёнными брачным соглашением и в расчёт не входили.
– То есть у нас всё-таки останутся деньги, которые папа не сможет проиграть? – спросила Луиза уже без улыбки.
– Именно поэтому ваша мать и настояла на такой формулировке, – ответил мистер Грей.
Шарлотта задержала взгляд на синей папке. Мать умерла много лет назад, но вдруг оказалась рядом – не воспоминанием о запахе духов или голосе, а несколькими предусмотрительными строками на плотной бумаге. От этого защипало глаза, и Шарлотта поспешно перевела внимание на список кредиторов.
Имя Николаса стояло среди остальных.
– Его обязательство выплачивается на тех же условиях, – сказала она.
Мистер Грей кашлянул. – Лорд Николас через своего поверенного сообщил, что готов ждать дольше других.
– Нет. Никаких особых условий.
– Шарлотта, – вздохнула Луиза, – иногда гордость действительно стоит денег.
– Тогда пусть стоит моих, а не его.
Поверенный не спорил. Он только сделал пометку на полях, и эта обычная строка неожиданно принесла Шарлотте больше спокойствия, чем обещание Николаса заплатить всё разом. Она любила его; в этом уже не было смысла лгать себе. Именно поэтому между ними не должно было оставаться долга, который однажды можно принять за благодарность.
До полудня они считали, перечёркивали, возвращались к прежним цифрам и снова считали. Луиза один раз ошиблась на сто фунтов и так возмутилась собой, будто лично увеличила семейный долг. Мистер Грей невозмутимо точил перья и переводил их решения на язык, понятный кредиторам. К одиннадцати на столе накопились огрызки сургуча, затупившиеся карандаши и две чашки давно остывшего чая. Шарлотта несколько раз разминала затёкшие пальцы, прежде чем снова браться за перо. Работа была утомительной именно своей обычностью: никакого богатого родственника, внезапного наследства или великодушного жениха, только цифры, подписи и необходимость проверить каждую сумму дважды.
Один из кредиторов согласился растянуть выплаты, если получит письменную гарантию от поверенного; другой требовал немедленного погашения процентов; третий прислал письмо на шести страницах, смысл которого мистер Грей свёл к сухому: «готов ждать до осени». Шарлотта впервые увидела, что огромный долг состоит не из одной страшной суммы, а из множества отдельных обязательств, с каждым из которых можно разговаривать. Страх не исчез, но стал меньше, когда получил имена, даты и столбцы.
– Вот это можно сократить, – сказала она, указывая на расходы по лондонскому дому. – Мы не обязаны держать экипаж круглый год.
Луиза подняла голову. – А как же сезон?
– Будем нанимать, когда понадобится.
– Я уже начинаю чувствовать себя бедной родственницей.
– Ты пять минут назад собиралась целовать юридические бумаги.
– Бумаги ничего не говорили об экипаже.
Мистер Грей кашлянул, скрывая улыбку. Шарлотта тоже улыбнулась и неожиданно поняла, что способна шутить о деньгах. Ещё месяц назад одно слово «расходы» заставляло её напрягаться. Теперь она сама вычёркивала лишнее и от этого не чувствовала себя униженной.
К часу дня на столе лежал план, лишённый всякой романтики: продажа земли, сокращение расходов, несколько лет строгих выплат и контроль над доходами. Но впервые будущее не выглядело пропастью, над которой Шарлотта одна держит дом за край крыши.
– Мы действительно можем это сделать? – спросила Луиза, разглядывая итоговую страницу.
– Если отец подпишет соглашение, – ответила Шарлотта.
Мистер Грей снял очки. – А если не подпишет, я объясню сэру Джорджу, что следующий разговор будет уже не семейным.
Эта перспектива не обрадовала Шарлотту, однако по дороге домой она впервые заметила июньское солнце, запах тёплого камня после утреннего дождя и продавца клубники на углу. Лондон не изменился. Изменилось только то, что цифры перестали быть чудовищем без лица. У каждой теперь было место, срок и способ расплаты.
* * *
Сэр Джордж отказался подписывать бумаги прежде, чем дочитал их до конца.
– Продать землю? Передать Грею доходы? Мой отец охотился на том участке! – Он бросил лист на стол и повернулся к Шарлотте. – Это Бомонт придумал?
Глава 17. Второй маскарад
Лондон, конец июня 1819 года
Последний большой маскарад сезона проходил в доме герцогини Рейвенхерст, и Николас оказался там исключительно потому, что Розалинда не приняла ни одного из его возражений.
– Возьми Натаниэля, – предложил он ещё дома, когда сестра объявила, что ей необходим сопровождающий.
– Он сказал, что скорее умрёт.
– Наконец-то разумное решение с его стороны.
Розалинда только велела ему не опаздывать, и теперь Николас стоял у колонны огромного зала, наблюдая, как свечи множатся в зеркалах, яркие платья скользят по паркету, а люди под масками с удовольствием делают вид, будто не узнают тех, с кем ужинали накануне. Когда-то он любил подобные вечера. Сегодня серебро, бархат и чужие лица слишком настойчиво напоминали о той ночи, с которой началась его нелепая охота.
Серебряная лента лежала дома в ящике. Искать было больше некого: женщину он нашёл, а потерял уже после того, как узнал её имя. За последние недели Николас несколько раз доставал ленту, смотрел на крошечную застёжку и снова убирал. Раньше она была доказательством, что загадочная Серебро существовала, теперь напоминала, насколько охотно он влюбился в тайну, лишь бы не признать, что настоящая женщина рядом значит для него гораздо больше.
Вокруг происходили обычные маскарадные нелепости. Молодой виконт слишком громко доказывал, что узнал собственную кузину; пожилая дама искала веер, который всё время держала в руке; мужчина в маске римского сенатора спорил с женой о потерянных перчатках. Николас раньше любил именно это – притворство, которое никогда не могло скрыть бытовых мелочей. Сегодня оно даже успокаивало. Какую бы маску человек ни надел, ему всё равно становилось жарко от свечей, хотелось пить и приходилось отвечать родственникам.
Доминик подошёл с бокалом и оглядел брата. – Ты выглядишь так, будто герцогиня пригласила тебя на собственные похороны.
– Если Розалинда ещё раз решит устроить мою личную жизнь, похороны станут семейным праздником.
– Она уверяет, что сегодня ничего не устраивает.
Николас посмотрел на сестру, Розалинда беседовала с Элизабет и подозрительно старательно не смотрела в его сторону. – Вот это меня и беспокоит.
Оркестр закончил кадриль. В короткой паузе между мелодиями зал наполнился шорохом юбок, голосами и перестуком каблуков. Николас уже собирался сообщить Розалинде, что долг сопровождающего выполнен, когда у противоположной стены увидел серебро.
Сначала он решил, что память играет с ним дурную шутку. Потом женщина повернула голову, и свет лёг на знакомую маску.
Она шла прямо к нему.
Николас не двинулся с места. За последние недели он научился ждать писем, решений, чужих подписей и даже собственного терпения, но к этому ожиданию подготовиться было невозможно. Шарлотта остановилась перед ним, чуть склонила голову и тем самым изменённым голосом, который когда-то свёл его с ума, спросила: – Потанцуете со мной, милорд?
– Нет.
Её пальцы едва заметно дрогнули. Где-то неподалёку Розалинда втянула воздух так громко, что могла бы выдать себя даже за оркестром. Николас протянул руку. – Не здесь.
Шарлотта вложила ладонь в его, и он увёл её через боковую галерею в зимний сад. Там было прохладнее; музыка доносилась приглушённо, пахло влажной землёй и листьями апельсиновых деревьев. За стеклянными дверями темнела терраса, а несколько гостей у входа были достаточно далеко, чтобы не слышать тихого разговора.
Николас остановился перед Шарлоттой и коснулся серебряной ленты у её виска. – Можно?
Она кивнула.
Он развязал маску. Под ней не оказалось никакой загадки – только знакомые светлые волосы, ясные глаза и чуть сбившееся дыхание. И всё же Николасу показалось, что впервые за много недель он видит её целиком.
– Я больше не хочу женщину в маске, – сказал он.
Шарлотта посмотрела на серебро в его руке. – Это крайне неудобно. Я специально принесла её ради впечатления.
Он рассмеялся, и напряжение на мгновение отпустило обоих. Потом Николас снова стал серьёзным. – Я хочу тебя. Женщину, которая считает счета, спорит со мной, сердится на отца, заботится о Луизе и иногда смеётся так, будто забыла, что должна быть благоразумной. И ту, которая однажды надела эту маску и первой меня поцеловала. Мне больше не нужно выбирать между вами, Шарлотта. Вас никогда не было две.
Она моргнула, сдерживая слёзы, и сама сделала последний шаг между ними. – Харкорт разорвал помолвку.
Николас несколько секунд просто смотрел на неё. – Когда?
– Несколько недель назад. Я собиралась сделать то же самое, но он опередил меня.
– Почему ты ничего не сказала?
– Потому что между нами всё ещё стояло то, ради чего я почти вышла за него. Землю продадут, материнский капитал останется нам с Луизой, отец подписал соглашение с поверенным. Долги не исчезли, но теперь у них есть порядок и срок. И твоё обязательство будет выплачено вместе с остальными.
Николас почувствовал такое облегчение, что почти не сразу понял главное. – Ты сделала это.
– Не одна. Мистер Грей, Луиза, Эдвард, Розалинда – твоя ужасная семья оказалась очень полезной. А ты сделал самое трудное.
Он насторожился. – Боюсь спрашивать.
– Ничего. Ты ничего не сделал, потому что я попросила. Спасибо.
Николас закрыл глаза и тихо рассмеялся. Никогда прежде бездействие не приносило ему столько гордости.
Шарлотта коснулась его руки. – Я боялась, что, если ты спасёшь нас, я никогда не пойму, выбрала тебя или возможность перестать бояться. Теперь понимаю.
– И кого же ты выбрала?
Шарлотта не отвела глаз. – Тебя. Не потому, что ты можешь заплатить больше Харкорта, не потому, что твоя семья способна открыть любую дверь и не потому, что рядом с тобой мне больше нечего бояться. Боюсь я как раз достаточно. Но когда думаю о жизни, которую хочу сама, ты в ней есть. Это единственный ответ, которому я теперь доверяю.
Глава 18. Без маски
Август 1819 года
Шесть недель между вторым маскарадом и свадьбой прошли гораздо быстрее, чем ожидала Шарлотта, и удивительно буднично для времени, которое Розалинда называла «самым романтическим в жизни женщины». Вместо непрерывных признаний были примерки, письма, встречи с поверенными, споры о гостях и бесконечные обсуждения того, сколько человек можно пригласить на «небольшую» свадьбу. У Розалинды эта цифра менялась почти ежедневно и ни разу не становилась меньше.
Николас приезжал на Брук-стрит почти каждый день. Иногда заставал Шарлотту в гостиной, иногда – за столом с мистером Греем, а однажды просидел рядом сорок минут, пока она проверяла счета за ремонт крыши. Первые десять минут он пытался развлекать её замечаниями, после третьего предупреждения взял газету и замолчал. Шарлотта тогда впервые по-настоящему поняла, что присутствие другого человека может быть помощью даже без советов.
Сэр Джордж относился к будущему зятю неровно: в хорошие дни предлагал бренди и вспоминал скачки двадцатилетней давности, в плохие становился подчеркнуто официальным. Николас ни разу не напомнил о долговом обязательстве. Луиза, напротив, быстро решила, что он всегда был членом семьи и лишь слишком долго об этом не знал. Она поручала ему привозить романы, спорила с ним о лошадях и однажды заставила полчаса ждать в прихожей, потому что Шарлотта ещё не закончила примерку. Николас дождался. Луиза потом несколько дней приводила этот случай как неопровержимое доказательство любви.
У Бомонтов подготовка выглядела ещё опаснее. Доминик считал своим долгом выбрать вино, Элизабет спасала Шарлотту от самых смелых идей Розалинды, Натаниэль однажды совершенно серьёзно спросил, почему свадебный завтрак называется завтраком, если начинается после полудня. Эдвард один пытался поддерживать видимость порядка. Николас наблюдал за этим семейным бедствием и впервые не искал повод исчезнуть из комнаты.
Самыми счастливыми оказывались не приготовления. Иногда они шли пешком до парка и говорили о зиме, книгах, делах Фэйрчайлдов и доме, в котором хотели жить. Шарлотта сразу сказала, что продолжит сама следить за семейными счетами. Николас по привычке начал возражать, поймал её взгляд и поспешно уточнил, что имел в виду исключительно удобство письменного стола. Шарлотта рассмеялась. Постепенно оба понимали: счастливая жизнь будет состоять не из безошибочного согласия, а из множества подобных поправок, когда один успевает остановиться, а другой – не принять каждую ошибку за угрозу. Однажды Николас спросил, чего Шарлотта хочет для себя – не для Луизы, отца или кредиторов.
Вопрос поставил её в тупик. Несколько лет любое желание начиналось с «если останутся деньги» или «когда всё устроится». Она прошла несколько шагов, глядя на дорожку, и вдруг вспомнила детское обещание отца.
– Я хочу увидеть Париж. Не потому, что мне его когда-то обещали и не потому, что там нужно что-нибудь решать. Просто хочу поехать.
– Когда?
По привычке Шарлотта едва не ответила: «когда позволят дела». Потом улыбнулась. – Весной.
– А мужу разрешено сопровождать вас?
– Если будет вести себя прилично.
– Тогда условия поездки становятся суровыми.
Вечером Шарлотта записала на нижнем поле списка дел: «Париж – весной». Рядом не было суммы, срока платежа или имени кредитора. Она долго смотрела на эти два слова и оставила их именно такими.
За день до свадьбы Элизабет нашла её в маленькой спальне для гостей в Бомонт-Холле среди коробок, лент и двух платьев, которые Розалинда зачем-то считала необходимыми на следующее утро. Шарлотта сидела перед зеркалом, держа в руках серебряную маску. Она привезла её с собой, хотя не могла объяснить зачем.
– Думаешь надеть? – спросила Элизабет.
– На свадьбу? Это избавило бы половину гостей от необходимости делать вид, будто они не знают историю.
Элизабет улыбнулась и села рядом. Шарлотта провела пальцем по краю маски. – Странно. Когда-то в ней я чувствовала себя свободнее, чем без неё. А теперь смотрю и не понимаю, почему мне вообще требовалось чужое имя, чтобы сделать то, чего хотелось.
– Потому что тогда ты ещё думала, что желание нужно оправдывать.
Шарлотта встретилась с ней взглядом в зеркале. – А завтра я выйду замуж за человека, которого когда-то считала худшим возможным выбором.
– Это семейная традиция. Мы с Эдвардом тоже начинали не с благоразумия.
Они рассмеялись. Потом Элизабет обняла её за плечи и ничего больше не сказала. Шарлотта была благодарна. Накануне свадьбы ей не требовались советы; достаточно было знать, что страх не означает ошибку.
Маску она убрала в коробку. Утром ей предстояло идти к Николасу с открытым лицом.
* * *
Свадьба состоялась в небольшой старой церкви возле Бомонт-Холла. Августовское утро было ясным, в открытые окна пахло травой, а плющ на каменных стенах шевелился от лёгкого ветра. Николас, всю жизнь считавший церемонии чрезмерно длинными, позднее почти ничего не смог вспомнить из слов священника. Он запомнил только Шарлотту.
Она шла к нему по проходу в платье цвета слоновой кости. Фата смягчала блеск светлых волос, но не скрывала глаз, в которых радость смешивалась с лёгким испугом. Николас видел её в серебряной маске, мокрой от дождя, сердитой, смеющейся, уставшей над счетами. Сейчас она шла к нему перед людьми, знавшими её настоящее имя, и не собиралась исчезать после поцелуя.
Он протянул руку чуть раньше, чем требовал обряд. Шарлотта заметила и вложила в неё пальцы. Николас сжал их, и это простое прикосновение успокоило обоих лучше любых торжественных слов.
Шарлотта слышала голос священника, но смысл фраз временами ускользал. Её внимание возвращалось к руке Николаса, к тёплому солнечному пятну на каменном полу, к лёгкому шороху фаты. Она думала, что должна испытывать что-то величественное, достойное момента, но вместо этого хотела улыбаться из-за того, что Николас едва заметно поглаживает большим пальцем её костяшку. Именно эта маленькая, почти неприлично будничная ласка убеждала сильнее церемонии: он тоже волнуется.
Эпилог. Одна свадьба достаточна, три – уже заговор
Ноябрь 1819 года
Через три месяца после свадьбы Николаса семья снова собралась за завтраком в Бомонт-Холле, и Шарлотта впервые поймала себя на том, что больше не думает о себе здесь как о гостье.
Её вещи давно смешались с вещами мужа: на письменном столе лежала отдельная стопка бумаг Фэйрчайлдов, в гардеробной горничная без спроса отвела ей половину полок, а одна шаль уже третий день оставалась на спинке кресла. Первую неделю после свадьбы Шарлотта непременно убрала бы её на место. Теперь смотрела на шаль и с некоторым удовольствием убеждалась, что дом пережил беспорядок.
Брак вообще оказался гораздо прозаичнее всех романов. Николас забывал закрывать чернильницу, Шарлотта читала письма за завтраком и пропускала половину его вопросов, а по вечерам они могли спорить, кому вставать за слугой, если погасла лампа. После масок, долгов, ревности и почти совершённого разумного брака эта обыденность нравилась ей особенно. Любовь не требовала каждый день быть событием. Ей вполне хватало места между чашкой кофе, письмом управляющему и ладонью Николаса на её пояснице, когда он проходил мимо.
Ноябрьское утро было серым и холодным. На окнах лежал туман, в камине потрескивали поленья, а возле серебряного кофейника стояла корзина тёплых булочек. Перед Розалиндой лежало письмо поверенного, которое она перечитывала уже второй раз с видом генерала, наконец получившего ключи от крепости.
– Итак, – объявила она, – сто тысяч фунтов официально мои.
Условие бабушки Августы Мэри было выполнено: трое из четырёх братьев вступили в законный брак задолго до тридцатилетия сестры.
Эдвард поднял чашку. – Вот теперь мне действительно страшно.
– А я официально освобождён от семейного шантажа, – заметил Натаниэль, не отрываясь от письма.
– Ты был свободен и раньше, – напомнил Эдвард.
– Формально. С Розалиндой формальности имеют значение.
Розалинда бросила в него салфеткой. Доминик тем временем подал Эмилии ломтик груши, явно надеясь, что никто не заметит маленькой заботы. Разумеется, заметили все, но семья великодушно промолчала целых несколько секунд.
Николас сидел рядом с Шарлоттой, положив руку на спинку её стула. Под столом их колени соприкасались. За три месяца она успела узнать, что муж касается её почти постоянно и часто сам этого не замечает: придерживает за поясницу у двери, находит её руку в экипаже, касается плеча за завтраком. Иногда Шарлотте становилось смешно при воспоминании о мужчине, который считал любовь угрозой свободе. Теперь он, кажется, считал свободой возможность знать, где она находится в комнате.
Дела Фэйрчайлдов тоже не превратились в сказку, но впервые двигались в правильную сторону. Землю продали, выплаты шли по графику, сэр Джордж продолжал ворчать на мистера Грея и называть ограничения личным оскорблением, однако за три месяца не взял ни одного нового займа. Неделю назад он написал Шарлотте, что отказался от игры в клубе и потому провёл «совершенно отвратительный вечер». Она сохранила записку. Иногда исправление жизни выглядело именно так.
По весне они с Николасом действительно собирались в Париж. Билеты, разумеется, ещё никто не покупал, но Шарлотта уже хранила в ящике маленький список мест, которые хотела увидеть. Николас однажды попытался добавить туда три ресторана и ипподром, после чего получил отдельный лист и приказ составлять собственную программу. Он подчинился с подозрительной лёгкостью и на следующий день приписал к её списку: «поцеловать жену на мосту». Шарлотта не вычеркнула.
Луиза всё чаще писала не о деньгах, а о книгах, визитах и новом сезоне. В последнем письме она сообщила, что отказала очень богатому молодому человеку, потому что тот трижды за ужином назвал Байрона утомительным. Шарлотта испытала гордость, которую не смогла бы объяснить ни одному разумному человеку.
– От кого письмо? – спросила Розалинда, заметив лист в руках Натаниэля.
Он слишком быстро сложил его пополам. – От Софии Эшкомб.
Николас поднял брови. – Софии?
Натаниэль посмотрел поверх очков. – Даже не начинай. Я вижу это выражение.
– Я ничего не сказал.
– Ты успел подумать.
Шарлотта рассмеялась. Розалинда отложила письмо поверенного и заметно оживилась. – И всё-таки четвёртый.
– Бабушкино условие выполнено. Никто больше не обязан жениться ради твоего наследства.
– При чём здесь наследство? Мне просто интересно.
Четыре брата одновременно посмотрели на неё. Николас медленно улыбнулся. – Знакомое слово. Мы тоже когда-то были уверены, что тебе просто интересно.
– София всего лишь… – начал Натаниэль.
Дверь столовой открылась, и лакей объявил: – Лорд Кристиан Вейл.
Розалинда замерла.
Шарлотта почувствовала, как Николас рядом едва заметно выпрямился, и уже знала: сейчас произойдёт нечто гораздо более занимательное, чем обсуждение Натаниэля. Кристиан Вейл, наследник герцога Рейвенхерста и давний знакомый семьи, вошёл с той уверенностью, которая появлялась у людей, давно переставших считать Бомонт-Холл чужим домом. Высокий, черноволосый, со светлыми голубыми глазами, он поклонился Эдварду, поздоровался со всеми и только потом посмотрел на Розалинду.
Чуть дольше, чем требовалось. Совсем немного. Но четырём братьям этого хватило.
Николас положил вилку. Доминик перестал улыбаться. Эдвард прищурился. Натаниэль снял очки, словно зрение без них могло сделать увиденное менее убедительным.
Розалинда перевела взгляд с одного брата на другого и мгновенно всё поняла. – Даже не думайте.
Кристиан, не подозревавший или делавший вид, что не подозревает о внезапно возникшей опасности, спокойно занял предложенное место.
Николас наклонился к Шарлотте. – По-моему, начинается следующая война.
– И ты, разумеется, не станешь вмешиваться?
Он взял чашку с самым невинным выражением лица. – Я Бомонт, дорогая. Это семейная болезнь.
Шарлотта рассмеялась. Николас накрыл ладонью её пальцы, а она посмотрела на возмущённую Розалинду и неожиданно поняла, почему той всегда доставляло столько удовольствия наблюдать за чужими любовными неприятностями. Впрочем, теперь Шарлотта была по другую сторону семейного стола и могла позволить себе редкую роскошь не быть главной причиной переполоха.




























