444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Надежда Ковалёва » Леди в серебряной маске (СИ) » Текст книги (страница 1)
Леди в серебряной маске (СИ)
  • Текст добавлен: 31 октября 2026, 13:00

Текст книги "Леди в серебряной маске (СИ)"


Автор книги: Надежда Ковалёва



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)

Леди в серебряной маске

От автора

Когда я начинала писать о Бомонтах, мне хотелось создать не просто несколько любовных историй, а семью, в которую читателю захочется возвращаться.

Чтобы герои предыдущих книг не исчезали после своего счастливого финала. Чтобы они продолжали жить, спорить, вмешиваться в чужие дела, смеяться друг над другом и оставаться рядом.

Наверное, именно за это я когда-то так полюбила семейные циклы исторических романов. Закрываешь одну книгу, открываешь следующую – и словно снова встречаешь старых знакомых.

«Леди в серебряной маске» – уже третья наша встреча с Бомонтами. И мне очень хочется, чтобы, открывая эту книгу, вы почувствовали то же, что чувствую я, возвращаясь к ним: «Ну вот, я снова дома».

Спасибо, что читаете.

Впереди у этой семьи ещё немало историй.

Ваша Надежда Ковалёва Наши новые герои

Пролог. Долговое обязательство

Бомонт-Холл, Беркшир. Ноябрь 1818 года

Николас, опоздавший почти на сорок минут, ещё не успел закончить первый тост, когда дворецкий объявил мисс Шарлотту Фэйрчайлд.

Она вошла не просто сердитая. Она была великолепно сердитая.

Светлые волосы скрывала дорожная шляпка, на щеке от холодного воздуха горел румянец, а в руках она держала бумаги с такой силой, будто собиралась ими задушить виновного.

С дороги на подоле ещё темнели брызги, и от перчаток пахло сырой кожей. Шарлотта остановилась всего на шаг за порогом, пока дворецкий принимал её плащ, но не воспользовалась этой паузой, чтобы отдышаться или оглядеться. Перед ней оказался длинный стол, серебро, кофейник, пять Бомонтов и две женщины, которых она знала лишь по нескольким визитам. Любой разумный человек, вероятно, почувствовал бы себя незваным. Шарлотта только крепче прижала бумаги к ладони.

Николас заметил эту собранность раньше, чем успел как следует рассмотреть лицо. Обычно люди, входившие в Бомонт-Холл сердитыми, хотя бы на секунду терялись от размеров комнаты, количества свидетелей или спокойствия Эдварда во главе стола. Мисс Фэйрчайлд, похоже, решила считать всё это мебелью. Слуга поставил перед ней стул, но она даже не взглянула на него. Разговор, очевидно, должен был состояться стоя.

– Кто из вас Николас Бомонт? – спросила Шарлотта.

Николас отложил нож, уже не улыбаясь.

– Зависит от того, зачем вы спрашиваете, – ответил Николас.

– Вы выиграли у моего отца долговое обязательство, обеспеченное Фэйрчайлд-парком, – сказала Шарлотта.

За столом наступила тишина, редкая для Бомонтов. Отложив салфетку рядом с недоеденным тостом, Николас поднялся и встретил её взгляд.

– Боюсь, да. Он поставил на кон подписанное обязательство. Если долг не будет выплачен, я смогу потребовать продажи части имения в счёт долга.

– Он был пьян.

– И всё же он подписал бумаги. Я не горжусь тем, что принял такую ставку.

Шарлотта подошла и положила бумаги перед ним.

– Здесь предложение о выплате долга частями.

Николас взглянул на цифры.

– Невозможно.

– Почему?

– Потому что при таких платежах потребуется лет пятнадцать.

– Тогда вам придётся научиться терпению.

Шарлотта скрестила руки.

– Так что с моим предложением?

Николас снова посмотрел на бумаги, потом на неё. Его обычная лёгкая улыбка стала внимательнее.

– Оно ужасно.

– Тогда придумайте лучше. У вас неделя.

Она повернулась и вышла прежде, чем кто-нибудь успел ответить.

Вместе с ней из столовой будто ушёл холод с дороги. Дворецкий бесшумно прикрыл дверь, лакей убрал нетронутую чашку, а на белой скатерти рядом с тарелкой Николаса остался маленький влажный след от края её бумаг. Он машинально придвинул салфетку, словно это могло вернуть завтраку прежний порядок. Не вернуло. Тост успел остыть, кофе тоже, и даже Доминик несколько секунд не находил повода для шутки.

Николас снова посмотрел на бумаги. Почерк был ровный, без клякс и исправлений; суммы подведены дважды. Он почему-то вспомнил не слова Шарлотты, а её перчатки – дешёвые, тщательно вычищенные, с тёмным пятном от дорожной сырости у большого пальца. Женщина, способная приехать одна в чужой дом и потребовать ответа, явно не тратила время на то, чтобы производить впечатление. Это обстоятельство раздражало почти так же, как её уверенность.

Розалинда первой нарушила затянувшееся после её ухода молчание:

– Какая интересная девушка.

– Нет, – немедленно ответил Николас.

– Я ничего не предложила.

– Знаю тебя.

Натаниэль перелистнул страницу с таким спокойствием, словно его вовсе не касалась возникшая за столом буря.

– Формально бабушкиному завещанию не хватает ещё одной свадьбы, – заметил Натаниэль. – А свободных кандидатов осталось двое: мы с тобой.

Николас посмотрел на него с такой неприязнью, что Доминик рассмеялся и нашёл под столом руку Эмилии.

Эмилия ответила Доминику тёплым пожатием пальцев под столом.

Когда смех стих, Эдвард медленно поставил чашку.

– Ты принял долговое обязательство у пьяного человека?

Вопрос прозвучал спокойно. У Эдварда самые неприятные вопросы всегда звучали спокойно.

– Он был достаточно трезв, чтобы подписаться своим именем.

– Это не ответ.

– Значит, да.

У Доминика вырвался тихий свист; Эмилия бросила на него предупреждающий взгляд, но опоздала.

– Идиот.

– Как приятно начинать утро в кругу любящей семьи.

Эмилия предупредительно толкнула мужа локтем, не дав ему продолжить издевательства над братом.

– Он и сам знает, что поступил глупо.

– Знаю, – сказал Николас. – Поэтому особенно ценю, когда мне напоминают.

Элизабет, до этого молчавшая, взяла со стола лист, который Шарлотта оставила перед ним.

– Она не просит ни списать долг, ни уменьшить сумму, – заметила Элизабет, пробежав глазами расчёт. – Только времени. И права самой решить, как расплатиться.

Эдвард протянул ладонь, и Элизабет передала ему лист с расчётами Шарлотты.

– Покажи расчёты Пембертону. Пусть сначала проверит происхождение долговой бумаги и условия других требований; ни угроз, ни взыскания по карточному выигрышу до этого быть не должно.

– Ты сейчас велишь мне быть благородным?

– Нет. Велеть бесполезно. Я предлагаю тебе хотя бы раз не усугублять собственную глупость.

– Мне нравится Шарлотта.

– Ты видела её четыре минуты.

– Хватило.

Николас медленно повернул к сестре голову; Доминик уже улыбался в чашку.

– Ты говорила то же о новом жеребце Доминика, – напомнил Николас.

– И не ошиблась, – отозвалась Розалинда.

– Он укусил конюха, – заметил Доминик.

– У него характер.

Эмилия засмеялась. Даже Эдвард спрятал улыбку в чашке.

Николас снова посмотрел на дверь. Шарлотта Фэйрчайлд приехала требовать справедливости у человека, которого имела все основания презирать, и ни разу не попросила пожалеть её.

Глава 1. Следующий Бомонт

Лондон, 18 апреля 1819 года

Пять месяцев прошло с того ноябрьского утра, когда Шарлотта Фэйрчайлд впервые вошла в Бомонт-Холл с долговым обязательством в руке. Николас запомнил её прежде всего как женщину, способную объявить войну одним взглядом, и считал это знакомство более чем достаточным.

За зиму они ещё несколько раз встречались: Розалинда быстро подружилась с Луизой, Шарлотта бывала в доме Бомонтов, а едва ли не каждый её разговор с Николасом превращался в короткую словесную перепалку. Взаимная неприязнь успела стать привычной – и потому особенно удобной.

Лондонский дом Бомонтов был таким же, как сама семья: старый, богатый и нарочито заметный. Светлый камень фасада, чёрные кованые решётки, широкие ступени – ни одной скромной детали.

В апреле дом существовал по правилам сезона. С утра в прихожей росла стопка визитных карточек, после полудня на ступенях сменялись экипажи, а к вечеру слуги уже знали, кому из хозяев понадобится парадный фрак, кому – веер, а кто попытается сбежать в библиотеку раньше, чем подадут кофе. Николас относился к этому движению как к погоде: замечал, если оно прекращалось, но редко интересовался причинами.

Сегодня семья ужинала почти полным составом, что само по себе было событием. Эдвард вернулся из Сити раньше обычного, Доминик не уехал к одному из капитанов, Натаниэль позволил выманить себя из кабинета обещанием, что за столом никто не станет обсуждать химию. О браке никто ничего не обещал, и письмо в руках Розалинды сразу подсказало Николасу, какую тему сестра приберегла к ужину.

– Нет.

Розалинда Бомонт подняла глаза от сложенного письма. Тёмно-каштановый локон выбился у виска, а зелёные глаза блеснули с той невинностью, которой братья давно не доверяли.

– Я ничего не сказала.

– Поэтому я тороплюсь.

Доминик тихо фыркнул в бокал; когда он повернул голову, огонь свечи скользнул по тонкому шраму у левого виска. Эдвард отложил нож и поднял серые глаза с тем спокойствием, которое у старшего брата всегда предшествовало либо разумному замечанию, либо угрозе. Натаниэль предпочёл не вмешиваться: за графином с водой он незаметно вернулся к своей статье.

Элизабет заметила проделку Натаниэля и благоразумно промолчала, а Эмилия придвинулась к Доминику: оба хорошо знали, чем оборачиваются разговоры Розалинды о свадьбах.

В столовой горели свечи; в высоких окнах дрожал дождливый Лондон, на стенах темнели портреты предков. В воздухе стоял запах воска и полированного дерева.

– Я лишь собиралась заметить, что бабушкиному условию не хватает всего одной свадьбы.

– Нет, – сразу отозвался Николас.

– Эдвард женат.

– Мы заметили.

– Доминик женат.

– Это тоже трудно не заметить. Он теперь иногда улыбается.

– Я и раньше улыбался.

– Перед дракой не считается.

Эмилия коснулась ладони мужа, не скрывая веселья, и суровое лицо Доминика сразу смягчилось.

Ещё год назад Доминик мог одним взглядом заставить неопытного лакея уронить поднос. Теперь тот же Доминик позволял жене поправлять ему галстук при всех и смотрел на неё так, словно в этом простом прикосновении содержалась какая-то тайна, доступная только им двоим.

Эдвард был не лучше: под столом его пальцы переплелись с пальцами Элизабет. Подобные мелочи Николас невольно замечал чаще, чем хотел бы признавать.

Любовь Николас считал неудобным состоянием, при котором разумные мужчины добровольно теряют остатки достоинства.

– Итак, – продолжала Розалинда, – нужна ещё одна свадьба.

– Натаниэль, поздравляю.

Оторвавшись наконец от статьи, Натаниэль поднял голову.

– С чем?

– Со скорой женитьбой.

Натаниэль, похоже, счёл вопрос исчерпанным и снова опустил глаза к статье.

– Боюсь, я занят.

– Женитьба редко требует освободить весь календарь.

– Тебе виднее? – Натаниэль перевёл взгляд на Эдварда и Доминика.

Доминик не удержался от смеха, а Николас театрально прижал руку к груди.

– Что стало с нашей семьёй? Когда мы были детьми, вы меня любили.

– Нет, – спокойно сказал Эдвард. – Мы просто были ещё малы, чтобы понять, насколько ты раздражаешь.

Элизабет толкнула мужа локтем, а Розалинда, довольная братскими колкостями, продолжила наступление:

– Нужна одна свадьба. Свободных кандидатов двое: ты и Натаниэль.

– Натаниэль и я, – поправил Николас. – Порядок важен.

– Я бы поставил тебя первым.

– Почему?

– Ты разговариваешь с женщинами, – невозмутимо пояснил Натаниэль.

Доминик расхохотался ещё громче, и Николас запустил в его сторону салфеткой, но Натаниэль перехватил её на лету и аккуратно положил рядом со своей тарелкой.

– Через несколько недель сезон будет в самом разгаре, – сказала Розалинда. – И я подумала…

– Вот это меня и пугает.

– В четверг у леди Уэстбери маскарад.

– Маски, шампанское и женщины, чьих имён я не обязан запоминать? Наконец-то здравое предложение.

– Там будут подходящие молодые леди.

– И снова всё испортила.

– Ты никогда не задумывался, что однажды можешь захотеть то же, что Эдвард и Доминик?

Вопрос Розалинды заставил всех на мгновение притихнуть.

Николас посмотрел на Эдварда, который прежде считал любовь слабостью, а теперь мог забыть продолжение фразы, стоило Элизабет войти в комнату; затем на Доминика, десять лет убегавшего от одной женщины и всё-таки вернувшегося к ней.

Назвать это завистью Николас не собирался: свобода по-прежнему казалась ему куда более привлекательной участью.

– Когда мне понадобится жена, – сказал он легко, – я сообщу вам всем официальным письмом.

– Бедная женщина, – пробормотала Эмилия.

– Почему?

– Ей придётся получить тебя вместе с твоим самомнением.

– Моё самомнение – лучшая часть приданого.

Под общий смех ужин продолжился с обычным семейным упорством. Эдвард попросил ещё кофе, Элизабет отодвинула от него блюдо с холодной ветчиной, которое он по рассеянности собирался взять второй раз, Доминик спорил с Розалиндой из-за лошади, а Натаниэль наконец сложил газету ровно по сгибу. Слуги двигались вокруг стола спокойно: в доме Бомонтов давно научились не реагировать на разговоры о браках, дуэлях, долгах и возможных убийствах раньше десерта.

Глава 2. Мисс Фэйрчайлд никогда не делает глупостей

Лондон, 18 апреля 1819 года

– Нет, – сказала Шарлотта, не поднимая головы от бухгалтерской книги.

– Шарлотта, ты даже не спросила, куда.

Она всё-таки подняла глаза на сестру.

В маленькой гостиной дома Фэйрчайлдов на Брук-стрит, в Мейфэре, было прохладно. Огонь в камине едва тлел: уголь стоил денег, а Шарлотта теперь невольно считала каждое полено.

Узкий кирпичный дом Фэйрчайлдов всё ещё выглядел достойно – если не задерживать взгляд на мелочах.

Зелёные обои выцвели, позолота на раме потрескалась, а тонкую трещину на фарфоровой вазе скрывали от гостей. Только паркет упрямо блестел – Шарлотта не позволяла дому выглядеть побеждённым.

Она знала каждую трещину этого дома.

Так же как знала каждую цифру в семейных счетах.

В нижнем ящике письменного стола лежала синяя папка с бумагами матери – старые письма поверенного, счета и несколько листов, написанных таким юридическим языком, что Шарлотта всякий раз закрывала их с раздражением. Отец называл бумаги бесполезными и сердился, если она предлагала показать их кому-нибудь ещё.

Среди бумаг несколько раз упоминался участок у почтового тракта. Отец называл его пустой землёй и не позволял даже говорить о продаже: когда-то там охотился его отец. Для сэра Джорджа воспоминания неизменно стоили дороже счетов – пока платить приходилось не ему одному.

Что значили старые бумаги и кому принадлежало право распоряжаться землёй, Шарлотта не знала. Для этого требовался поверенный, а пока синяя папка оставалась в ящике – неприятным напоминанием о том, что даже семейные тайны иногда написаны мелким почерком на гербовой бумаге.

Рядом с синей папкой лежала копия другого документа – того самого обязательства, которое сэр Джордж прошлой осенью поставил на карту и проиграл Николасу Бомонту. Оно было обеспечено Фэйрчайлд-парком и потому пугало Шарлотту сильнее большинства писем кредиторов.

После ноябрьской ссоры они договорились только об отсрочке: до конца июня Николас не станет требовать взыскания, а Шарлотта представит новый план выплат. Она принимала срок, не милость, и всё равно злилась всякий раз, когда видела его имя внизу бумаги.

Долги редко выглядели драматично. Чаще они приходили утром в плотных конвертах и лежали возле сахарницы, пока Шарлотта решала, какое письмо открыть первым. Иногда это был портной, иногда поставщик угля, иногда человек, имени которого она прежде не слышала, но который почему-то обладал подписью её отца на долговой расписке. Самыми неприятными были вежливые письма. Вежливость почти всегда означала, что терпение кредитора заканчивается.

Шарлотта завела отдельную тетрадь и записывала туда всё: суммы, сроки, обещания отца, которые лучше было считать не обещаниями, а примечаниями. По вечерам она сверяла записи с управляющим, а утром снова начинала с обычных домашних расходов. Луиза знала, что нельзя заказывать новые ленты без вопроса; кухарка заранее предупреждала о подорожавшем мясе; даже горничная научилась не выбрасывать куски хорошего кружева. Никто не называл это бедностью. Пока ещё можно было называть экономией.

– Маскарад, – объявила Луиза.

Шарлотта снова опустила глаза.

– Тем более нет, – ответила Шарлотта.

– У леди Уэстбери, – напомнила Луиза.

– Теперь дважды нет, – отрезала Шарлотта.

Луиза рухнула на диван. В свои девятнадцать она была светловолосой, голубоглазой и возмутительно красивой, а ещё обладала талантом изображать несчастье так убедительно, что даже Шарлотта иногда готова была поверить.

– Ты стала ужасно скучной.

Перо остановилось. Луиза тут же прикусила губу.

– Я не хотела…

– Всё хорошо.

Но было не всё хорошо. Скучная.

Она была разумной, практичной и надёжной – старшей дочерью, хорошей сестрой, той, кто договаривалась с кредиторами, когда отец снова возвращался из клуба без денег и с обещанием, что это был последний раз.

В двадцать шесть лет Шарлотта привыкла быть такой.

Её утро редко начиналось с чего-нибудь романтичнее счетов. До завтрака она успевала спросить кухарку, хватит ли угля до конца недели, напомнить управляющему о просроченной плате арендатора и выяснить, почему из прачечной снова пришёл счёт на два шиллинга больше обычного. Перья она затачивала сама: отец ломал их, Луиза теряла, а покупать новые каждый раз казалось непозволительной глупостью. В ящике письменного стола лежали аккуратно перевязанные бечёвкой квитанции за три года – бумажная история того, как дом постепенно учился жить скромнее.

Одежду Шарлотта тоже научилась замечать с изнанки. Хорошее платье означало не только цвет и фасон, а то, можно ли выпустить шов, заменить кружево, перевернуть вытертую ленту другой стороной. Мать когда-то говорила, что настоящий порядок незаметен. Шарлотта теперь знала обратную сторону этой истины: чтобы порядок оставался незаметным, кто-то должен ежедневно замечать всё.

Когда-то она танцевала до рассвета. Смеялась без оглядки. Могла проскакать верхом через поле, не думая о том, испачкает ли подол. Когда-то ей казалось, что впереди бесконечно много времени на глупости.

Потом умерла мать, отец стал проигрывать всё больше, Луиза выросла – и кто-то должен был оставаться разумным.

Иногда Шарлотта ненавидела эту фразу. Не семью – никогда семью. Она ненавидела необходимость быть той, кто первой замечает пустой ящик с деньгами, последней ложится спать и улыбается Луизе, когда самой хочется закрыть дверь, сесть на пол и хотя бы один раз позволить кому-нибудь другому решить, что будет завтра.

После смерти матери ей никто не сказал: теперь ты взрослая. Это случилось тише. Отец однажды принёс домой долговую расписку. Луиза проснулась ночью и пришла к ней плакать. Управляющий начал обращаться к Шарлотте с вопросами, которые прежде задавал леди Фэйрчайлд. И однажды Шарлотта поняла, что уже много месяцев живёт жизнью, в которой для неё самой едва осталось места.

Глава 3. Серебро

Лондон, 22 апреля 1819 года

Дом леди Уэстбери сиял огнями. У широких ступеней теснились экипажи, сквозь распахнутые двери доносилась музыка, а на мраморной лестнице переливалась шёлком и перьями пёстрая толпа. Из зимнего сада тянуло влажной землёй и цитрусами, и даже привычно торжественный дом казался сегодня местом, где разрешалось немного больше, чем следовало.

Маскарад менял людей почти незаметно: женщины смеялись громче, мужчины позволяли себе смелость, за которую на обычном балу пришлось бы отвечать собственным именем. Шарлотта ощутила эту свободу, едва переступив порог. Никто не звал её мисс Фэйрчайлд, не спрашивал о здоровье отца и не напоминал о долгах; мужчины оборачивались вслед женщине в серебряном платье, ничего не зная о её семейных счетах.

Шёлк шуршал у щиколоток, музыка отзывалась в груди, и Шарлотта с удивлением заметила, что уже несколько минут не подсчитывает расходы и не тревожится о том, успела ли Луиза поблагодарить хозяйку. Под маской от неё никто не ждал разумного решения. Ощущение кружило голову сильнее шампанского, к которому она почти не притронулась: словно вместе с привычным именем на один вечер можно было оставить и обязанности, давно ставшие частью её самой.

Ей хотелось нравиться не за выдержку и умение справляться с бедами, а просто потому, что она женщина. Признаться себе в таком желании было неловко, но сегодня эта неловкость не испортила удовольствия.

Шарлотта прошла с Луизой через две гостиные, и каждый зал предлагал новую возможность никого не знать. У карточных столов спорили мужчины в одинаковых чёрных масках; возле оркестра дама в павлиньих перьях смеялась так громко, что её муж, вероятно, узнал бы её и с другого конца площади. На длинном столе таял лёд вокруг фруктов и бутылок, лакеи бесшумно меняли пустые бокалы на полные. Всё было чуть ярче, чем на обычном балу, и чуть менее серьёзно.

Несколько знакомых поклонились Шарлотте, не узнав её. Пожилому джентльмену она отказала в танце столь любезно, что он поблагодарил её, а молодому человеку в маске римского воина, вознамерившемуся угадать имя по форме подбородка, заметила, что ей ещё не приходилось слышать столь нелепого способа знакомства. Тот рассмеялся и отступил; Шарлотте же всё больше нравилось, как легко здесь говорить вслух то, что обычно приходилось оставлять при себе.

– Ты улыбаешься, – шепнула Луиза, наклоняясь к её уху.

– А я должна извиниться?

– Ни в коем случае. Я уже почти забыла, как это выглядит, и не намерена упускать редкое зрелище.

Шарлотта с улыбкой толкнула сестру плечом; как раз заиграл новый танец, и Луиза, заметив в толпе Мэри, поспешила к ней, успев бросить на прощание что-то о кадрили.

Оставшись у края зала одна, Шарлотта по привычке едва не отправилась искать сестру, но вовремя остановилась. Взяла с подноса лимонад, поправила перчатку и позволила себе просто смотреть на гостей. Маски, как оказалось, скрывали далеко не всё: человека выдавали походка, манера держать бокал, даже то, как он склонял голову к собеседнику.

Она уже собиралась пройти к зимнему саду, где было прохладнее, когда рядом остановился мужчина. Шарлотта сперва увидела только чёрный рукав и знакомую руку с перстнем. Этого оказалось достаточно, чтобы весь её безмятежный эксперимент с анонимностью внезапно осложнился.

– Если бы я не слышал собственными ушами, никогда бы не поверил, что женщина в таком платье способна говорить с сестрой как школьный наставник.

Сердце у Шарлотты упало. Только не он – из всех мужчин Лондона ей встретился именно тот, рядом с которым сохранять невозмутимость было труднее всего.

В двух шагах стоял Николас Бомонт. Чёрная маска едва скрывала знакомые карие глаза и насмешливый изгиб губ; каштановые волосы чуть упали на лоб, а бокал он держал с таким видом, словно весь вечер был устроен исключительно ради его удовольствия. Красивый, самоуверенный и, разумеется, прекрасно знающий о первом и втором. Шарлотта знала это и прежде, но до нынешнего вечера ей вполне удавалось не придавать значения его красоте.

– Милорд. – Она чуть изменила голос, надеясь, что под маской это останется незаметным.

– Значит, вы меня узнали.

– Половина Лондона узнает вас даже со спины. Не принимайте это за комплимент: скорее за предупреждение.

– А вас я должен узнать? – Николас чуть склонил голову, пытаясь рассмотреть её лицо под маской.

– Очень надеюсь, что нет. Иначе маска потеряет весь смысл.

– Жаль. Я не люблю тайны.

– Вы? – Шарлотта не удержалась от смешка. – Человек с вашей репутацией должен обожать тайны, особенно чужие.

– А мне всё больше кажется, что мы знакомы. Не каждая женщина позволяет себе разговаривать со мной таким тоном.

Пальцы Шарлотты крепче сомкнулись на веере, но голос остался беззаботным.

– Зато весь Лондон знаком с вашими недостатками. Возможно, вам просто пора привыкнуть, что об этом иногда говорят вслух.

– И всё-таки подобную дерзость я бы запомнил.

– Значит, вам повезло, что сегодня я в маске.

Николас поставил бокал на поднос проходившего лакея и протянул ей руку, будто вопрос уже был решён.

– Потанцуем.

– Это приглашение или приказ?

– Приглашение. Хотя я Бомонт, и в нашей семье разницу между ними понимают не сразу.

Шарлотта невольно улыбнулась. Её смех на мгновение показался Николасу знакомым, и он присмотрелся к ней внимательнее, но продолжать расспросы не стал.

– Один танец, – предложил он, всё ещё не опуская руки.

– Начнём с одного.

Успев оставить недопитый лимонад на подносе проходившего лакея, Шарлотта вложила пальцы в ладонь Николаса и почувствовала знакомое смятение. На мгновение Николас перестал улыбаться, и ей захотелось верить, что это прикосновение не оставило равнодушным и его.

В танце он двигался легко и уверенно, не позволяя ей ни на секунду сбиться с шага. Через тонкий шёлк платья ощущалось тепло его руки на талии; музыка, прежде наполнявшая весь зал, теперь будто звучала только для двоих.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю