Текст книги "Леди в серебряной маске (СИ)"
Автор книги: Надежда Ковалёва
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)
Глава 12. Серебряная застёжка
Лондон, середина мая 1819 года
Правда не свалилась на Николаса случайно. Он сам отправился за ней, хотя ещё два дня после разговора с Натаниэлем пытался объяснить каждое сходство между Шарлоттой и Серебром совпадением. Похожий смех, лаванда и апельсиновый цвет, знакомые обороты речи, даже поцелуй – всё по отдельности ничего не доказывало. Беда была в том, что совпадений стало слишком много, и из мелочей сложилась картина, которую уже нельзя было не видеть.
На второй день Розалинда объявила, что собирается на Брук-стрит отвезти Луизе книги. Через четверть часа Николас уже сидел рядом с сестрой в экипаже и объяснял, что ему всё равно было по пути. Розалинда не стала замечать, что Брук-стрит находится совсем не по дороге к клубу; лишь смотрела в окно с тем спокойствием, которое у Бомонтов означало: человек знает больше, чем говорит.
Шарлотта оказалась занята в кабинете отца, а Луиза принимала гостей наверху. Николас несколько минут поддерживал обычный разговор и всё сильнее ненавидел собственную воспитанность. Во внутреннем кармане лежала серебряная лента, а пока они обсуждали погоду, он всё ещё мог встать, попрощаться и ещё день прожить в удобном сомнении.
Николас действительно поднялся. Он дошёл до двери, коснулся пальцами ручки и вдруг понял, что если сейчас уйдёт, то будет вынужден признать не осторожность, а трусость. Это открытие ему не понравилось. Он обернулся и увидел, что Розалинда уже не притворяется увлечённой книгой, а Луиза смотрит на него с лёгким недоумением.
– Луиза, мне нужен честный ответ, – сказал он, возвращаясь к столику. В его голосе не осталось обычной ленивой насмешки, и девушка сразу насторожилась. – В ночь маскарада у леди Уэстбери Шарлотта была с вами? Не прошу подробностей и не собираюсь втягивать вас в семейную измену. Мне достаточно одного ответа.
Луиза не ответила сразу. Лишь мельком посмотрела на Розалинду, и этого крошечного движения Николасу хватило, чтобы сердце неприятно ударилось о рёбра. Он слишком долго наблюдал за людьми, угадывая скуку, флирт, ложь и желание понравиться, чтобы теперь не заметить столь простого испуга. Розалинда перестала листать книгу и положила ладонь на раскрытую страницу.
– Почему вы спрашиваете? – осторожно произнесла Луиза, и Николас почти усмехнулся: вопрос был разумным, но слишком поздним.
Николас достал серебряную ленту. Крошечная застёжка блеснула на ладони. Несколько недель она казалась обещанием новой встречи; теперь выглядела насмешкой над тем, как старательно он не замечал женщину, которая всё время была рядом.
– Потому что я слишком долго делал вид, будто не замечаю очевидного, – ответил Николас. Он перевёл взгляд с застёжки на Луизу. – Я знаю её смех, её духи, то, как она спорит, когда уверена в своей правоте, и то, как замолкает, когда боится сказать лишнее. И, к моему сожалению, я знаю, как она целует. Поэтому давайте избавим друг друга от неловких объяснений. Я ошибаюсь?
– Николас… – начала Розалинда, но он поднял руку, не сводя глаз с Луизы.
– Я не собираюсь требовать от вас признания, которое должна сделать не вы. Просто скажите, что мне следует перестать искать женщину, которую я уже нашёл.
Луиза снова посмотрела на Розалинду, затем на серебряную ленту. На её лице отразилась целая борьба между преданностью сестре и пониманием того, что продолжать отрицать бессмысленно. Наконец она тихо сказала: – Спросите Шарлотту.
Этого хватило. Все совпадения сошлись в одну картину. Серебро больше не была незнакомкой из маскарадной толпы; у неё было имя, упрямый подбородок, привычка хмуриться над счетами и способность выводить его из себя быстрее любого человека в Лондоне.
– Где она? – спросил он.
Луиза сделала движение вперёд, будто собиралась остановить его, но передумала. – В кабинете. Только, Николас… пожалуйста, не заставляйте её пожалеть, что она вообще позволила себе тот вечер.
Он задержал на ней взгляд, не обещая того, в чём сам не был уверен, и вышел. Розалинда уже поднялась следом, однако Луиза поймала её за руку. За закрывающейся дверью Николас услышал сестринское: «Они убьют друг друга», а затем тихий ответ Луизы: «Нет. Боюсь, будет хуже». В другое время он непременно вернулся бы, чтобы возмутиться отсутствием веры в его миролюбие. Сейчас даже не улыбнулся.
Из кабинета доносился голос Шарлотты: она говорила с управляющим о счетах. Именно такой Николас знал её почти с самого начала – деловитой, собранной, слишком занятой обязанностями. Он вспомнил серебряную маску и смех на террасе. Две картины наложились друг на друга.
Шарлотта стояла у письменного стола, склонившись над раскрытой книгой расходов, и как раз говорила: «Мистер Картер, скажите отцу, что я не стану второй раз оплачивать перевозку, если она уже включена в счёт», когда управляющий первым заметил вошедшего Николаса. Мужчина поспешно поклонился. Шарлотта выпрямилась, увидела гостя и нахмурилась – не испуганно, пока ещё только удивлённо.
– Милорд, – пробормотал мистер Картер.
– Оставьте нас, пожалуйста, – произнёс Николас. Просьба прозвучала достаточно вежливо, но управляющий не стал проверять, насколько она допускает возражения. Он собрал бумаги, поклонился Шарлотте и исчез за дверью с быстротой человека, который за долгую службу научился узнавать семейную бурю ещё до первого грома.
– Николас? – Шарлотта посмотрела вслед мистеру Картеру, потом снова на него. – Что произошло?
Николас положил серебряную ленту рядом с чернильницей. Застёжка негромко щёлкнула о дерево. Среди книги расходов, писем кредиторов и счетов серебряная вещица выглядела почти нелепо, но Шарлотта смотрела только на неё.
Она положила перо, заметила синюю точку на пальце и машинально потёрла её, затем промокнула уже высохшую строку. Николас понял: она покупает себе несколько секунд. Даже пойманная на тайне, Шарлотта прежде всего пыталась привести в порядок то, что лежало перед ней.
За дверью мистер Картер тихо сказал что-то слуге. Внизу хлопнула входная дверь, по Брук-стрит с грохотом прошёл тяжёлый экипаж, и стёкла едва заметно дрогнули. Дом продолжал жить своей обычной жизнью, пока двое людей стояли по разные стороны письменного стола и смотрели на вещь, которая могла изменить слишком многое.
Глава 13. Цена разумного брака
Лондон, конец мая 1819 года
Спустя две недели после предложения лорд Харкорт приехал на Брук-стрит за ответом точно в назначенный час. Он не пытался застать Шарлотту врасплох, дал ей обещанное время и теперь сидел напротив с тем спокойным достоинством, которое не позволяло обвинить его ни в давлении, ни в нетерпении.
За окнами майский дождь превратил Брук-стрит в серую ленту. В камине горел небольшой огонь, а на столике возле Шарлотты лежали три письма от кредиторов, забытые после утренней корреспонденции. Харкорт ни разу на них не посмотрел, но они всё равно казались частью разговора.
Последние недели научили Шарлотту ненавидеть счета, расписки и сроки. В романах героиня в подобный момент слушала бы сердце; в действительности сердце не оплачивало долги и не давало Луизе уверенности в будущем. Взрослая жизнь редко предлагала выбор между хорошим и плохим. Чаще – между желанием и ответственностью за тех, кого любишь.
Если бы Николас никогда её не целовал, всё было бы проще. Если бы остался беспечным мужчиной, над которым удобно смеяться, она могла бы принять предложение Харкорта без чувства, будто предаёт непрожитую жизнь. Но теперь в памяти жили дождь, павильон и их последняя ссора. Николас ушёл, когда она попросила, не присылал записок и не пытался объясниться. Шарлотта получила желанное расстояние и обнаружила, что оно причиняет боль не меньше его присутствия.
Харкорт не обещал безумной страсти и не изображал человека, которым не был. Рядом с ним будущее выглядело понятным: дом, уважение, положение, отсутствие постоянного страха перед новым письмом. Он обладал достаточным тактом, чтобы не превращать предложение руки в финансовую сделку.
– Я понимаю, что две недели могли показаться вам долгим сроком, – сказала Шарлотта, когда молчание стало слишком заметным. – Вы были терпеливы со мной, милорд, и я не хочу отвечать вам уклончиво.
– Две недели показались мне ровно тем сроком, который вы попросили, – ответил Харкорт. – Если бы вы попросили месяц, я пришёл бы через месяц. Я предпочитаю получить честный ответ поздно, чем удобный слишком рано.
Эта фраза едва не заставила её изменить решение. Не потому, что Харкорт сказал что-то неправильное, а потому, что сказал всё правильно. Он был хорошим человеком, и Шарлотта внезапно почувствовала всю несправедливость того, что собиралась предложить ему: женщину, которая уважала его, доверяла ему и, возможно, сумела бы стать хорошей женой, но уже знала, каково это – желать другого мужчину.
Она могла отказаться, но отказ от Харкорта не означал выбор Николаса. Тот мог никогда не вернуться или не простить её. Ставить будущее семьи на подобное «может быть» казалось безрассудством, которым Серебро гордилась бы, а Шарлотта всю жизнь избегала.
Она подняла глаза на Харкорта.
– Да, – сказала Шарлотта. – Если ваше предложение остаётся в силе, я его принимаю.
Харкорт не вскочил, не проявил бурной радости и не сделал ничего, что заставило бы её пожалеть о сказанном в ту же минуту. Он лишь выдохнул, словно всё это время был гораздо менее спокоен, чем хотел показать, затем пересел ближе и взял её руку.
– Оно остаётся в силе, – произнёс он. – И я постараюсь сделать вас счастливой, Шарлотта. Не обещаю, что всегда буду знать, как это сделать, но обещаю спрашивать, когда не буду знать.
Он поцеловал её пальцы. Прикосновение было почтительным, тёплым и совершенно правильным.
– Я знаю, – ответила она, заставив себя улыбнуться.
Именно в этом заключалась трагедия. Харкорт заслуживал женщину, которая посмотрела бы на него сейчас и подумала о будущем с ним, а не о чужих серых глазах и серебряной застёжке, лежащей в закрытом ящике. Шарлотта понимала это настолько ясно, что на миг стало трудно дышать. Но понимала и другое: счастье не платит по счетам, поцелуи не удерживают крышу над головой, а любовь мужчины, который, возможно, больше не захочет её видеть, не даёт Луизе будущего.
Харкорт, разумеется, заметил, что она взволнована, но истолковал это с великодушием человека, который не ищет повода для обиды.
– Не бойтесь, – сказал он. – Я не собираюсь сегодня обсуждать дату свадьбы, количество гостей и цвет занавесей в доме. Полагаю, нам обоим полезно пережить сначала сам факт помолвки.
Шарлотта рассмеялась, и смех прозвучал естественнее, чем она ожидала.
– Благодарю. Луиза способна обсудить всё перечисленное за один завтрак, если дать ей возможность.
– Тогда я буду приходить после завтрака.
Несколько минут они говорили о практических вещах: кому сообщить первым, когда Харкорт сможет поговорить с сэром Джорджем, когда пришлёт кольцо. Он не присваивал себе право решать за неё и не напоминал о долгах. Будущее рядом с ним складывалось аккуратно, как чистое бельё в шкафу. Шарлотта всю жизнь ценила порядок, но теперь обнаружила, что порядок не всегда заполняет пустоту.
После его отъезда она ещё некоторое время сидела в гостиной. Дождь ослаб, в комнате стало светлее, и на письмах кредиторов проступили тени от оконной рамы. Шарлотта собрала конверты, отнесла их в кабинет и заставила себя закончить два ответа, начатых утром. Почерк оставался ровным. Цифры сходились. Мир не заметил, что несколько минут назад она согласилась изменить всю свою жизнь.
Вечером Шарлотта достала серебряную маску, провела пальцем по краю и снова убрала в коробку. Она не хоронила часть себя – лишь собиралась выйти замуж за достойного человека и должна была перестать ждать, что другой мужчина чудом сделает сложное простым.
Утром коробка оставалась там же. Зато рядом на туалетном столике появился маленький футляр с кольцом Харкорта. Камень был выбран со вкусом – достаточно красивый, чтобы соответствовать положению будущей леди Харкорт, и достаточно сдержанный, чтобы понравиться самой Шарлотте. Она несколько раз открывала футляр и закрывала, привыкая к мысли, что вскоре кольцо окажется на её руке.
Луиза вошла с чайным подносом, увидела футляр и неожиданно ничего не спросила. Она поставила чашку возле сестры, поправила вазу с цветами и начала рассказывать, что модистка требует решить вопрос с тканью для нового платья до полудня. Шарлотта слушала её с благодарностью. Редкая тактичность Луизы была ценнее утешений.
Глава 14. Не приз
Лондон, конец мая 1819 года
На следующий день Николас приехал на Брук-стрит без цветов, без кольца и, что было для него непривычнее всего, без заранее придуманной речи. По дороге он несколько раз пытался подобрать первые слова, но всякий раз слышал в них либо привычного соблазнителя, либо Бомонта, уверенного, что любую неприятность можно исправить решительным поступком. Сегодня ему не подходил ни тот, ни другой.
Лакей проводил его в гостиную, где Шарлотта ждала у окна. После вчерашнего дождя воздух оставался прохладным, в камине тлели поленья, а на столике стояла почти нетронутая чашка чая. Всё выглядело обыкновенно, пока Николас не заметил на её левой руке кольцо Харкорта – небольшой сапфир в окружении бриллиантов.
Кольцо не понравилось ему мгновенно именно потому, что было выбрано со вкусом и подходило Шарлотте. Николас заставил себя смотреть ей в лицо, а не на руку, и поклонился.
– Поздравляю с помолвкой, Шарлотта. Полагаю, мне следовало начать именно с этого, хотя признаюсь, произнести поздравление оказалось труднее, чем я ожидал.
Она побледнела едва заметно, но голос остался ровным. – Спасибо. Я не была уверена, что вы вообще захотите меня видеть после нашего последнего разговора.
– Я тоже не был уверен. Вчера считал, что должен оставить вас в покое, потому что вы именно этого попросили. Сегодня понял: если снова промолчу, то лишь спрячусь за удобным молчанием. Поэтому я здесь. Если захотите выставить меня через пять минут, обещаю уйти без сцены.
– Вы никогда не уходите без сцены, – заметила Шарлотта, и на мгновение в её глазах мелькнуло знакомое выражение.
Николас почувствовал почти болезненное облегчение от того, что она всё ещё способна над ним смеяться. – Тогда постараюсь, чтобы сцена была короткой. Это максимум, который я могу обещать, не рискуя впервые в жизни оказаться лжецом из-за хороших намерений.
Шарлотта указала на кресло напротив. Между ними оставался небольшой столик, и на этот раз Николас не пытался сократить расстояние. Он сел, снял перчатки и неожиданно обнаружил, что не знает, куда деть руки во время разговора с женщиной.
– Я был зол, когда узнал правду о маскараде, – начал он после короткой паузы. – И несколько дней убеждал себя, что имею на это полное право. Вы позволяли мне искать Серебро, слушали мои догадки, даже заключили со мной пари. Моё самолюбие получило достаточно причин для возмущения, чтобы я мог очень долго не замечать ничего другого.
Шарлотта опустила взгляд к своим пальцам. Сапфир поймал свет из окна, и Николас заставил себя продолжить, не позволяя кольцу диктовать разговор.
– Но я злился не потому, что Серебром оказались вы. Вернее, не только поэтому. Самое неприятное было в другом: вы знали меня в обоих случаях. Видели, каким я бываю, когда уверен в себе, когда ревную, когда выставляю себя глупцом, когда пытаюсь всё превратить в шутку. А я смотрел на вас и упорно видел двух разных женщин, потому что так было проще. Одна могла оставаться красивой загадкой, другая – раздражать меня при свете дня. Мне не приходилось признавать, что одна и та же женщина способна делать и то и другое.
Шарлотта подняла глаза. – Николас, если вы приехали извиниться, я уже знаю, что тот вопрос был задан в гневе. Я не собираюсь всю жизнь держать против вас одну неудачную фразу.
– А я приехал не только извиняться. Позвольте договорить, иначе Элизабет никогда не простит мне потраченного разумного совета. Доминик тоже успел высказаться, а если так пойдёт дальше, Натаниэль начнёт выдавать письменные заключения.
Слабая улыбка тронула губы Шарлотты. – А Розалинда назначит плату за вмешательство?
– Розалинда вмешивается из любви к искусству. И, боюсь, совершенно бесплатно.
Улыбка Шарлотты исчезла не сразу, и Николас понял, почему всю жизнь предпочитал флирт честности: флирт позволял вовремя отступить. Правда такой возможности не оставляла.
– Я искал Серебро сначала потому, что она ушла от меня, – продолжил он. – Это задело моё самолюбие сильнее, чем я готов был признать. Потом мне стало любопытно. Потом я начал думать о ней слишком часто. А затем появилась проблема, которую я старательно не замечал: всё это время я всё чаще думал и о вас. Я пытался решить, которую из двух женщин хочу сильнее, будто речь шла о выборе между двумя приглашениями на один вечер. Это было удобно, глупо и очень похоже на меня.
Шарлотта не перебивала. Только пальцы её сомкнулись вокруг другой руки, словно она пыталась спрятать кольцо Харкорта в ладони.
– Когда я узнал, что вы одна женщина, мне стало ещё хуже, – признался Николас. – Потому что оказалось, что загадки больше нет. Осталась вы. Та самая женщина, которая считает счета, спорит со мной, заботится о Луизе, сердится, когда за неё пытаются решить её собственную жизнь, смеётся не тогда, когда положено, а когда действительно смешно, и однажды надела серебряную маску, потому что устала быть разумной за всех. Я пытался разделить вас на удобные части, а потом понял, что не хочу ни одной части отдельно.
Он замолчал. В комнате потрескивал огонь, и следующую фразу уже нельзя было спрятать среди красивых слов.
– Я люблю вас, Шарлотта. И Серебро люблю только потому, что Серебро – это тоже вы. Если бы я понял это раньше, мы оба избежали бы нескольких очень неприятных разговоров, но, боюсь, своевременная мудрость никогда не была сильной стороной Бомонтов.
На лице Шарлотты сначала появилось такое выражение, будто она не расслышала, хотя Николас знал, что произнёс слова совершенно ясно. Потом её взгляд дрогнул, губы приоткрылись, и на один короткий миг он увидел радость – чистую, почти девичью, такую быструю, что она не успела спрятать её за привычной сдержанностью. Именно этот миг оказался опаснее любого ответа. Николасу захотелось встать, пересечь расстояние между ними и поверить, что всё уже решено.
Он остался на месте.
– Не говорите так, – попросила Шарлотта. Голос её стал тише, но не холоднее. – Не сейчас.
Глава 15. Человек, за которого она почти вышла
Лондон, начало июня 1819 года
В один из первых июньских вечеров леди Уэстбери устроила небольшой приём, и Шарлотта согласилась поехать лишь после того, как Луиза без всякого почтения к старшинству закрыла перед ней бухгалтерскую книгу и заявила, что долги семьи переживут несколько часов без её надзора. Шарлотта возразила, что кредиторы, вероятно, придерживаются иного мнения, но всё же позволила горничной достать светлое платье и к восьми часам уже сидела в экипаже, слушая рассуждения сестры о том, что разумной женщине иногда полезно совершать совершенно бесполезные поступки.
«Небольшой» вечер у леди Уэстбери означал около сорока гостей, два карточных стола, квартет в дальней гостиной и ужин, способный накормить половину Брук-стрит. После весеннего маскарада дом казался почти спокойным: лица были открыты, разговоры двигались по привычному кругу от погоды к лошадям, от лошадей к чужим помолвкам, а от них – к нарядам, которые следовало осудить с достаточной деликатностью. Шарлотта выслушала рассказ леди Мортон о племяннице, спасла Луизу от молодого человека, считавшего молчание дамы просьбой говорить ещё больше, и даже сыграла партию в карты с Харкортом. Всё получалось легко, пока она не замечала дверь.
Николаса не было.
Она поняла это почти сразу, а потом почему-то проверила ещё раз, когда в гостиную вошла пожилая чета, затем при появлении двух офицеров и снова, когда лакей объявил фамилию, на мгновение показавшуюся знакомой. Каждый раз надежда возникала раньше, чем Шарлотта успевала напомнить себе: Николас обещал не приходить, не писать и не напоминать о себе. Он всего лишь исполнял её просьбу. Оказалось, получить именно то, чего требовала, иногда невыносимо неприятно.
Харкорт оставался рядом весь вечер и, как всегда, не делал ничего, за что можно было бы на него сердиться. Он принёс ей лимонад, поговорил с Луизой о новом романе, терпеливо выслушал пожилую графиню, обеспокоенную здоровьем болонки, а когда музыканты начали вальс, протянул Шарлотте руку с той спокойной уверенностью, которая ещё недавно казалась ей обещанием безопасной жизни.
Он танцевал хорошо, не прижимал её ближе, чем позволяли приличия, и не пытался заполнить каждую паузу. Лишь после второго круга Харкорт негромко заметил: – Вы сегодня очень далеко от этой гостиной. Я надеюсь, причина хотя бы интереснее музыки леди Уэстбери.
– Простите. Я веду себя невежливо.
– Я не просил прощения, Шарлотта. Только заметил, что уже третий раз за минуту вы смотрите мне через плечо.
Она хотела ответить, но в этот момент дверь снова открылась. Шарлотта повернула голову прежде, чем успела остановить себя. Вошла незнакомая пара. Когда она вернула взгляд к Харкорт, его лицо оставалось таким же спокойным, однако рука на её талии стала чуть тяжелее.
– Полагаю, теперь вы можете не отвечать, – сказал он без упрёка.
От этой вежливой уступки стало хуже, чем от прямого вопроса. Шарлотта заставила себя дослушать музыку и говорить о вещах, которые не имели никакого отношения к Николасу. Харкорт рассказал, что в Суррее поздно зацвели яблони; она вспомнила яблоню в их маленьком саду, посаженную матерью в год рождения Луизы. Они обсудили книгу, которую Луиза навязала ему неделю назад, и даже посмеялись над одним из гостей, слишком серьёзно относившимся к собственным карточным победам. Разговор был лёгким, почти приятным. Неправильным в нём оставалось только то, что часть Шарлотты продолжала прислушиваться к каждому новому голосу в передней.
К концу вечера она устала не от общества, а от самой себя. На несколько минут ей захотелось вернуться домой и написать Николасу, что её просьба больше не действует. Потом она представила это письмо и едва не рассмеялась от нелепости: сначала потребовать, чтобы мужчина уважал её решение, а через девять дней наказать его за то, что он оказался достаточно порядочен, чтобы сделать именно это. Любовь, похоже, не только не решала практических задач, но ещё и заметно ухудшала логику.
Харкорт проводил её к Луизе, помог с накидкой и пожелал спокойной ночи. Он ничего не спросил. Но перед тем как отойти, посмотрел на Шарлотту так внимательно, что она поняла: он увидел гораздо больше, чем она сумела скрыть.
* * *
На следующий день Харкорт приехал на Брук-стрит раньше обычного. Шарлотта встретила его не в гостиной, а в саду за домом – маленьком прямоугольнике зелени между кирпичными стенами соседних особняков. Два старых тиса давали узкую полосу тени, на кусте белых роз раскрылись первые цветы, а яблоня, о которой она вспоминала накануне, уже потеряла почти все лепестки. На скамье рядом с Шарлоттой лежали бумаги мистера Грея.
За последние дни цифры впервые перестали выглядеть приговором. Старый поверенный нашёл в документах матери то, о чём сэр Джордж давно предпочитал не вспоминать; Эдвард помог договориться с несколькими кредиторами о сроках, не принимая решений за Шарлотту; продажа части земли и новый порядок управления имением давали семье возможность расплачиваться постепенно. Даже обязательство перед Николасом стояло в том же ряду, что остальные долги, без скидок и красивых жестов. Всё по-прежнему зависело от подписи отца, но теперь перед Шарлоттой лежал не тупик, а трудная дорога.
Харкорт остановился у скамьи и несколько мгновений смотрел на неё, потом на бумаги. – Вы изменились за эту неделю.
– Надеюсь, не настолько, чтобы пугать знакомых.
– Напротив. Вы выглядите свободнее. Это вам идёт больше, чем тревога, хотя тревогу вы носили с замечательным достоинством.
Шарлотта улыбнулась и подвинула документы, освобождая ему место. Она уже знала, что должна сказать. Ночью после приёма решение наконец стало простым: нельзя обещать человеку всю жизнь, если при каждом открывании двери надеешься увидеть другого. Утром она даже начала записку с просьбой о встрече, но порвала лист. Харкорт заслуживал не письма и не осторожного объяснения, а правды, сказанной в лицо.




























