Текст книги "Леди в серебряной маске (СИ)"
Автор книги: Надежда Ковалёва
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)
Глава 4. Один поцелуй
Лондон, ночь 22 апреля 1819 года
Николас плохо переносил проигрыши. За карточным столом всегда находилась возможность отыграться, на скачках можно было выбрать другую лошадь, а вот женщина, которая отказалась от второго танца и ушла, не оставив даже имени, оказалась затруднением совершенно нового рода. Прошло уже сорок минут, а он всё ещё высматривал среди гостей серебряное платье.
– Кого потерял? – поинтересовался лорд Хэмптон, заметив, как он снова посмотрел в дальний конец зала.
– Никого. Любуюсь архитектурой.
Хэмптон проследил за его взглядом и хмыкнул.
– Там нет лестницы. Зато туда недавно ушла одна прелестная дама. Женщина?
– Отстань.
– Значит, женщина. Кто она?
– Не знаю.
Смех Хэмптона заставил обернуться двух пожилых дам.
– Николас Бомонт не знает имени женщины! Надо сообщить в газеты.
– Сообщишь – я расскажу твоей матери, где ты провёл прошлый вторник.
– Приятного вечера, – поспешно пожелал Хэмптон и благоразумно отступил.
– И тебе.
Допив шампанское, Николас оставил бокал на подносе лакея и ушёл из зала. Он убеждал себя, что направляется в галерею подышать воздухом, хотя прекрасно помнил, в какую сторону исчезла незнакомка.
В зимнем саду было прохладнее. Между кадками с лимонными деревьями горели фонари, пальмовые листья отбрасывали тени на плиточный пол, а музыка доносилась из зала словно издалека. Николас уже собирался пройти к террасе, когда знакомый насмешливый голос остановил его у дверей.
– Вы преследуете меня?
Серебро стояла у открытой двери, и серебряные нити её платья поблёскивали при лунном свете.
– Нет. Я вас искал.
– Когда женщина уже ушла, это и называется преследованием.
– Если она так поспешно убегает, мужчина вправе заинтересоваться причиной.
– Возможно, ей просто было скучно.
– Со мной? – Николас не сумел скрыть неподдельного удивления.
Она повернулась к нему с улыбкой, которую он уже начинал узнавать.
– Вот это выражение и есть ваша главная проблема.
– Искреннее удивление? – догадался он. – Боюсь, с ним уже ничего не поделать.
Приблизившись, Николас впервые за вечер отказался от шутки.
– Снимите маску.
Улыбка исчезла с её лица.
– Нет.
– Почему? Я хотя бы узнаю, с кем танцевал.
Незнакомка отвела взгляд к ночному саду. Ответ, казалось, стоил ей неожиданного усилия.
– Потому что тогда я снова стану собой.
– А сейчас? – Впервые он спрашивал без привычного поддразнивания.
– Сейчас я могу быть кем угодно.
– И кем вы хотите быть?
Она не торопилась отвечать; из зала доносился смех, а здесь было так тихо, что Николас слышал, как ветер шевелит листья за дверью.
– Женщиной, которая хотя бы один вечер не обязана поступать правильно.
Николас слишком хорошо понимал, о чём она говорит. Ему самому для подобного превращения даже маска не требовалась – достаточно было привычной улыбки. Вместо ответа он протянул руку.
– Тогда не поступайте.
– Опасное предложение.
– Самые интересные всегда такие.
После короткого колебания она вложила пальцы в его ладонь, позволив вывести себя на террасу.
После дождя сад пах мокрой землёй, розовыми кустами и молодой травой. Луна серебрила гравийные дорожки, на листьях поблёскивали капли; за каменной стеной слышался далёкий грохот Лондона, но здесь, вдали от музыки, можно было говорить почти шёпотом.
– Красиво, – произнесла она, разглядывая тёмные аллеи.
– Да.
Она повернулась и поймала его взгляд, обращённый вовсе не к саду.
– Вы неисправимы.
– Мне часто это говорят.
Расстояние между ними стало совсем небольшим, но отступать она не собиралась. Николас привык к поцелуям и лёгкому флирту, однако сейчас впервые за долгое время боялся поспешить: под серебряной маской были глаза, от которых ему почему-то не хотелось отводить взгляд.
– Вы собираетесь меня поцеловать?
– Возможно.
– Долго думаете.
– Я редко тороплюсь.
– Лжец, – почти беззвучно прошептала она.
Она сама поднялась на носки и положила ладонь ему на грудь. Её губы коснулись его губ осторожно, словно она пробовала на вкус собственную дерзость, и уже через мгновение она начала отстраняться.
Николас не сразу поверил случившемуся, но, когда она потянулась назад, бережно придержал её затылок и ответил на поцелуй. Почувствовав, как она вздрогнула, он сразу ослабил объятие; если бы она захотела уйти, ничто бы её не удержало. Вместо этого её пальцы легли ему на плечи, а затем она сама приблизилась ещё немного.
Этого движения оказалось достаточно, чтобы исчезла последняя тень привычной игры. Николас едва касался большим пальцем нежной кожи у её уха, прислушиваясь к её дыханию, а она держалась за него всё крепче. Ни одна прежняя победа не вызывала в нём такого желания быть осторожным с человеком, который доверился ему по собственной воле.
Он вновь нашёл её губы, на этот раз без поспешности. Незнакомка отвечала ему с той же робкой решимостью, с какой поцеловала первой; её пальцы сначала неуверенно скользнули по лацкану его фрака, а потом сомкнулись у плеча. Когда Николас чуть отстранился, чтобы дать ей перевести дыхание, она не отпустила его, и от этого простого движения ему стало трудно вспоминать о том, что за открытой дверью ждут музыка и гости.
Она тихо вдохнула ему в губы, и пальцы сжали ткань его фрака. Николас привлёк её ближе; сквозь тонкий шёлк он чувствовал тепло её тела и лёгкую дрожь, которая отзывалась в нём самом. Поцелуй стал медленнее, глубже, пока звуки музыки и голосов за стеклянными дверями не перестали до них доходить.
Когда её ладонь скользнула к его затылку, Николас на миг отстранился, чтобы увидеть её глаза, но она сама потянулась вслед за ним. От её губ пахло шампанским, от волос – лавандой и лёгким цветочным ароматом. Странное узнавание мелькнуло на краю памяти: кажется, он уже слышал этот смех и улавливал этот запах совсем рядом. Но вспомнить не успел.
Глава 5. Женщина, которую он знал
Лондон, 27 апреля 1819 года
Шарлотта увидела Николаса спустя пять дней.
Этого времени должно было хватить, чтобы убедить себя: ночь маскарада была нелепым эпизодом, который можно положить в дальний ящик памяти и никогда больше не открывать.
Только память никак не желала подчиняться.
Леди Бомонт устроила музыкальный вечер. В гостиной горели свечи, из открытых окон пахло сиренью, а чёрный рояль блестел под люстрой. У окна молодая певица сражалась с итальянской арией с военным усердием.
Стулья расставили в четыре неровных ряда, но уже после первой пьесы гости начали нарушать порядок: пожилые дамы передвигались ближе к камину, молодые мужчины находили причины стоять у дверей, а две девицы на заднем ряду шептались с таким усердием, что музыкальные паузы становились для них опаснее самой арии. Элизабет время от времени посматривала в их сторону, но вмешиваться не спешила.
Шарлотта сидела рядом с Луизой и держала программу на коленях. На ней значились два итальянских романса, соната и какое-то произведение для скрипки, название которого занимало почти целую строку. В обычный вечер Шарлотта действительно слушала бы музыку. Сегодня она замечала всё вокруг: как слуга поправляет фитиль свечи, как Розалинда беззвучно считает минуты до антракта, как кто-то за спиной осторожно разворачивает конфету. Ей было проще интересоваться мелочами, чем признать, кого именно она ожидала увидеть.
Шарлотта любила дом Бомонтов не за картины, мраморные камины или бесшумных слуг, а за то, что здесь жили громко и не старались скрывать этого.
Гостиная никогда не выглядела подготовленной к осмотру. На маленьком столике у окна лежали чьи-то перчатки, на подлокотнике кресла Элизабет оставила шаль, в коридоре слуга нёс стопку книг, которые Натаниэль велел перенести наверх, а через открытую дверь соседней комнаты было видно недоигранную шахматную партию. Даже цветы стояли не там, где их поставил бы декоратор, а там, где кому-нибудь захотелось видеть их утром.
Поначалу Шарлотта принимала такую небрежность за привилегию богатых, но теперь ей нравилось другое: в этом доме не боялись следов обычной жизни. Чашку можно было оставить на подоконнике, книгу – раскрытой, разговор – незаконченным до завтра. У Фэйрчайлдов последние годы всё лишнее сразу убирали, чтобы дом казался благополучнее, чем был. Здесь никто не старался казаться спокойным.
Доминик мог спорить с Розалиндой через две комнаты. Николас однажды забрал у Натаниэля книгу и спрятал её на верхней полке, после чего выяснилось, что младший брат просто взял другую. Эдвард регулярно пытался навести порядок, но потом входила Элизабет, и порядок обычно заканчивался.
У Фэйрчайлдов тишина в последние годы означала тревогу, у Бомонтов – лишь редкую передышку между спорами.
– Шарлотта! – Розалинда обняла её. – Наконец-то. Я уже устала разговаривать с людьми, которые мне не нравятся.
– Розалинда, – мягко упрекнула Элизабет.
– Я не назвала имён, – возразила Розалинда.
– Пока, – добавила Элизабет.
Шарлотта рассмеялась – и в тот же миг увидела Николаса.
Он стоял у камина и разговаривал с молодой вдовой в лиловом платье. Наклонился к ней, чтобы услышать что-то сквозь музыку, и женщина тут же улыбнулась так, как женщины обычно улыбались Николасу Бомонту.
Шарлотта почувствовала глупый, острый укол: пять дней назад эти губы целовали её, а сегодня эта улыбка предназначалась другой.
Вдова на секунду положила пальцы на рукав Николаса. Шарлотта представила, как подходит к ним и произносит какую-нибудь убийственно вежливую фразу; от нелепости этого порыва она ещё крепче сжала веер. Николас тем временем улыбался собеседнице, не подозревая ни о чём.
Он не знал, что целовал её, и мог вспоминать случившееся совсем иначе; для Шарлотты же это был вечер, после которого трудно было заснуть.
Шарлотта же уже пять ночей не могла избавиться от воспоминания о его губах.
Встретившись с ней глазами, Николас извинился перед вдовой и направился к Шарлотте; несколько шагов, отделявших его от неё, показались мучительно долгими.
– Мисс Фэйрчайлд.
– Бомонт.
– Какое тёплое приветствие.
– Какое заслужили, – парировала она, пряча улыбку за веером.
– Значит, я всё-таки вызываю у вас чувства.
– Раздражение тоже чувство.
– Я всегда подозревал, что между нами нечто особенное.
Розалинда не позволила брату продолжить:
– Николас, хотя бы пять минут можешь не флиртовать?
– Могу.
– Но зачем?
Шарлотта заслонилась веером от его самодовольной улыбки.
– Потому что некоторым женщинам это надоедает.
– Правда?
– Ужасная новость, понимаю.
Не оставляя насмешливого тона, Николас вдруг задал вопрос, которого Шарлотта боялась с самого начала вечера.
– Вы были у леди Уэстбери?
Веер едва не выскользнул из руки Шарлотты; она крепче сжала его, стараясь не выдать волнения.
– Когда?
– На маскараде.
– Нет.
Ответ вырвался мгновенно. Николас едва заметно наклонил голову.
– Жаль.
– Почему?
– Я встретил интересную женщину.
Шарлотта машинально расправила веер; известия о незнакомке она ожидала, но слышать их из уст Николаса оказалось неожиданно больно.
– Как необычно.
– Почему?
– Вы встречаете интересную женщину примерно трижды за вечер.
– Эта была другой.
– Чем?
Вместо очередной лёгкой шутки Николас задумался всерьёз, что удивило Шарлотту больше, чем она ожидала.
– Она ушла.
Ответ удивил Шарлотту настолько, что она не сразу нашлась с репликой.
– Простите?
– До того, как я решил, хочу ли, чтобы она осталась.
– Какая трагедия.
– Вы смеётесь над моим горем.
– Если это ваше горе, я завидую вашей жизни.
Её искренний смех оборвал привычную улыбку Николаса: он слушал так пристально, словно узнал знакомую интонацию.
Глава 6. Пари
Лондон, начало мая 1819 года
Через неделю Николас придумал, как превратить собственную одержимость в пари, причём заключить его решил с Шарлоттой – единственной женщиной, от которой заранее не ждал уступок.
Они встретились днём в книжной лавке Хэтчарда на Пикадилли. Внутри тянулись высокие полки, пахло бумагой и кожей; за окнами гремели экипажи.
В тот день у прилавка собралось необычно много покупателей. У прилавка священник спорил о новом издании проповедей, мальчик-посыльный держал под мышкой свёрток газет, а две молодые дамы выбирали путеводитель по Италии так, словно от него зависела вся поездка. Продавец успевал отвечать троим сразу и при этом следил, чтобы никто не поставил мокрый зонтик слишком близко к нижней полке.
Романы Шарлотта рассматривать не собиралась: ей требовалось руководство по ведению большого хозяйства, непременно недорогое и без цветных гравюр, за которые издатели брали лишние деньги. Она уже сравнила два тома и решила, что более скучный написан полезнее.
Шарлотта уже потянулась за выбранным томом, когда услышала за спиной:
– Я начинаю подозревать, что вы меня преследуете.
Не оборачиваясь, Шарлотта продолжала изучать корешки, хотя голос узнала сразу.
– Это книжная лавка, Бомонт. Возможно, я пришла за книгой.
– Смелое предположение.
– Вы умеете читать?
– Медленно, но губами почти не шевелю.
Обернувшись, Шарлотта обнаружила, что Николас уже приготовил для неё свою самую невыносимую улыбку.
Солнечный свет из окна делал его глаза теплее. Он был без шляпы, волосы слегка растрепал ветер, и почему-то от этой мелкой небрежности Шарлотте стало труднее дышать.
Чтобы не смотреть на него дольше необходимого, Шарлотта взяла первую попавшуюся книгу.
– Как идут поиски вашей таинственной возлюбленной?
– Я не называл её возлюбленной.
– Пока.
– Вы ревнуете?
От неожиданного вопроса Шарлотта едва удержала книгу, но ответила прежде, чем Николас успел заметить её смущение.
– К женщине, которую вы не можете найти?
– В вашем голосе слышится удовлетворение.
– Мне нравится видеть, как мир восстанавливает справедливость.
Николас привалился плечом к полке с видом победителя.
– Я сам узнаю, кто она.
Шарлотту забавляла его уверенность: впервые она обладала преимуществом, о котором Николас даже не подозревал.
– Не узнаете. Я в этом совершенно уверена.
– Тогда заключим пари.
Предложение пари заставило Шарлотту нахмуриться для виду: от Николаса, пожалуй, иного ожидать не приходилось.
– Вы взрослый мужчина или мальчишка из школы?
– В зависимости от суммы.
– Деньги мне не нужны.
Фраза прозвучала резче, чем она хотела.
Они оба знали, что деньги ей как раз очень нужны.
Николас не стал шутить, и за это Шарлотта была ему неожиданно благодарна.
– Хорошо, – мягче отозвался он. – Без денег. Если я сам догадаюсь, кто она, до конца сезона, вы исполните одно моё желание.
– Ни за что.
– Уже испугались?
– Вас? Никогда.
– Тогда чего?
Всё это время Шарлотта сжимала случайно взятую книгу. Она вернула её на полку, прежде чем снова взглянуть на Николаса.
– И какое желание?
– Если скажу, будет неинтересно.
– Значит, точно неприличное.
– Мисс Фэйрчайлд, вы ужасного обо мне мнения.
– Я внимательна.
Увидев, что Шарлотта не отводит взгляда и ждёт ответа всерьёз, Николас перестал дразнить её.
– Хорошо. Ограничим условия. Ничего, что способно погубить вашу репутацию, причинить вред или заставить вас покинуть Англию.
– Как великодушно.
– Ваше условие?
Отказаться было бы разумнее, но Шарлотта уже придумала наказание:
– Если не догадаетесь до конца сезона, целый месяц не будете флиртовать ни с одной женщиной.
– Жестоко.
– Испугались?
Вместо очередной шутки Николас протянул руку, предлагая скрепить пари.
– По рукам.
Шарлотта замешкалась перед протянутой ладонью, вспомнив террасу ещё до того, как пальцы коснулись его руки.
Когда их ладони встретились, Николас удержал её пальцы немного дольше, чем требовалось для заключения пари.
От этого прикосновения Шарлотте стало жарко; она чувствовала, как Николас держит её руку, и никак не могла убедить себя, что обычное рукопожатие не должно значить ничего особенного. Она рассердилась на собственное тело за эту мгновенную честность. Разум ещё мог язвить, спорить, напоминать, кто перед ней. Тело уже узнало мужчину.
По тому, как внезапно исчезла улыбка Николаса, Шарлотта поняла: прикосновение взволновало и его. Первой высвободить пальцы всё же пришлось ей.
– До конца сезона.
– До конца сезона, – повторил он.
Пытаясь вернуть себе самообладание, Шарлотта скрылась за соседним рядом книжных полок.
Остановившись среди полок, Шарлотта невольно коснулась губ пальцами: воспоминание об апрельской террасе оказалось куда настойчивее здравого смысла. Книжная лавка пахла сухой бумагой и пылью, на улице гремели колёса, кто-то спорил о цене атласа – обычный день продолжался, а ей казалось, что рука Николаса всё ещё лежит в её ладони.
С каждой встречей Шарлотте всё меньше удавалось отрицать собственное желание, чтобы Николас наконец узнал правду. Чтобы посмотрел не на серебряную маску, а на Шарлотту Фэйрчайлд – и захотел ту же женщину.
Расплатившись за выбранную книгу, Шарлотта вышла на улицу и остановилась под навесом лавки. Начинался мелкий дождь; лошади фыркали, прохожие торопливо раскрывали зонты.
Она прижала книгу к груди, разрываясь между облегчением и совершенно безумным разочарованием. Николас всё ещё не знал правды – и всё же искал её, только не ту Шарлотту, которую видел при дневном свете.
Она не могла даже позволить себе обычную ревность: соперницей была женщина, которой она сама решилась стать на один вечер.
Глава 7. Бомонт-Холл
Бомонт-Холл, начало мая 1819 года
В начале мая семья уехала из Лондона в Бомонт-Холл, старое поместье Бомонтов в Беркшире, в нескольких милях от Ньюбери. Розалинда пригласила Фэйрчайлдов вместе с дюжиной других гостей.
Шарлотта сначала собиралась отказаться, но после очередной ночи отца в клубе и его просьбы о деньгах, которых у неё не было, согласилась на поездку. Ей хотелось хотя бы ненадолго оказаться вдали от стен собственного дома.
Бомонт-Холл стоял среди зелёных холмов и старых дубов. Строгий серый каменный фасад с белыми колоннами отражался в озере; за домом сад уступал место парку, а дальше начинался густой лес.
Шарлотта приехала под вечер, и после Лондона тишина оглушала.
Пока слуги снимали багаж с крыши экипажа, Луиза обнаружила, что забыла в Лондоне любимую книгу, а горничная Розалинды тут же пообещала найти другой роман в библиотеке. Шарлотта успела только попросить, чтобы сундук с платьями отнесли сразу наверх. Привычка заботиться о каждой мелочи приехала вместе с ней.
Элизабет ожидала гостей у крыльца, Розалинда говорила одновременно с тремя людьми, Доминик спорил с управляющим о жеребце, а Николас сидел на каменной балюстраде так, словно всю жизнь ждал эту карету.
Шарлотта вышла из экипажа, и их взгляды встретились.
– Мисс Фэйрчайлд.
– Бомонт.
– Всё ещё сердитесь?
– Я не сердилась.
– Тогда вы всегда разговариваете со мной так, будто мечтаете столкнуть с лестницы? – Николас оглядел её с нарочитой серьёзностью.
– Не всегда.
– Уже прогресс.
– Вы двое ведёте себя как супруги после двадцати лет брака, – прошептала Луиза, проходя мимо сестры.
Шарлотта наступила ей на подол.
После коротких приветствий Шарлотта поднялась в отведённую ей комнату, выходившую в сад. На туалетном столике стоял кувшин с тёплой водой, в вазе – ветки белой сирени, а на спинке кресла кто-то заботливо оставил дополнительную шаль. Из соседней комнаты доносился голос Луизы, требовавшей у горничной помощи с застрявшей застёжкой. Шарлотта сняла дорожные перчатки, положила их рядом с гребнем и впервые за много недель поняла, что до ужина ей нечего делать. Ощущение оказалось почти неприличным.
Пахло мокрой землёй, травой и дымом из кухонных труб; где-то кричали павлины, на конюшенном дворе ржала лошадь.
После ужина дождь запер гостей в доме. Элизабет велела принести карты, Доминик объявил, что играть с Николасом нечестно, потому что тот улыбается всякий раз, когда собирается обмануть, а Натаниэль заметил, что это утверждение делает Николаса необычайно предсказуемым.
К девяти часам в гостиной стало по-домашнему тесно. У камина сушились два забытых зонта, на круглом столике стояли чайник и тарелка с маленькими пирожными, которые исчезали быстрее, чем слуга успевал их приносить. Кто-то открыл окно на щёлку, и в комнату тянуло мокрой травой. Розалинда сидела на ковре возле низкого столика, не заботясь о том, что скажет её горничная о складках на платье; Эдвард время от времени поднимал взгляд от карт, проверяя, не превратился ли шум в настоящий беспорядок.
Шарлотта начала различать голоса в дальнем конце комнаты и ловила себя на том, что всё чаще смотрит не на незнакомых гостей, а на хозяев дома. Она приехала только сегодня, но в этом шуме не слышалось тревоги: никто не пытался угадать чужое настроение или заранее предотвратить ссору.
Даже за один вечер проявились маленькие привычки: Доминик невольно поворачивался к Эмилии среди общего разговора, Натаниэль держал под рукой карандаш, хотя остальные играли в карты, а Эдвард поглядывал на шумную компанию с едва заметной улыбкой.
Дома Шарлотта знала привычки родных главным образом потому, что от них зависели расходы или настроение отца; здесь же они существовали сами по себе, и даже шум не требовал от неё немедленно вмешаться.
Шарлотта устроилась у камина рядом с Луизой и собиралась лишь смотреть. Карты она не любила: не раз видела, как отец превращал шутливую партию в ещё один долг. Николас заметил, что она не берёт предложенную колоду, и на этот раз промолчал.
– Прогуляемся? – спросил он так тихо, что услышала только она.
Дождь стучал по стеклянной крыше длинной галереи. Они прошли между окнами, за которыми темнел парк. Здесь висели семейные портреты: суровые Бомонты в мундирах, дамы в жемчугах, дети, которых давно не было на свете.
– Вы сбежали от собственного развлечения.
– Ради вас. Оцените жертву.
– Я уже растрогана.
У одного из портретов Николас остановился: с полотна на них смотрел мальчик лет десяти, державший за уздцы огромного пони.
– Доминик. За минуту до того, как пони укусил художника.
Шарлотта рассмеялась, и Николас показал ей ещё несколько портретов. За каждым чинным лицом скрывалась история, которой художник явно не собирался касаться: Эдвард, разбивший окно мячом; Розалинда, спрятавшая лягушку в шляпе гувернантки; Натаниэль, разобравший часы деда и собравший их с двумя лишними деталями.
– А вы? – спросила Шарлотта. – Где ваше преступление?
Николас остановился перед портретом худого подростка с непривычно серьёзным выражением лица.
– Я научился выглядеть невиновным раньше остальных.
Она перевела взгляд с портрета на взрослого мужчину рядом. Сходство было в глазах, но мальчик на холсте ещё не умел улыбаться той лёгкой улыбкой, которой Николас теперь прикрывался от всего мира.
– Вы были серьёзным ребёнком.
– Никому не рассказывайте. Репутация не переживёт.
– Что случилось? – спросила Шарлотта вместо новой насмешки.
– Ничего особенного, – ответил он после паузы, глядя на дождь. – Просто однажды понял, что людям удобнее смеяться рядом с тобой, чем беспокоиться о тебе.
Шарлотта запомнила эти слова даже сквозь шум дождя. Через четверть часа они вернулись к остальным; Николас снова стал шумным, Доминик обвинил его в трусости, Розалинда потребовала садиться играть. Но теперь, когда Николас смеялся, Шарлотта иногда видела на его месте серьёзного мальчика с портрета – и это было опаснее серебряной маски.




























