Текст книги "Император драконов. Найти и спасти истинную (СИ)"

Автор книги: Надежда Фатеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)

Глава 7. Лиза.

Глава 7. Лиза.

У Ростральных колонн вечер пахнет мокрым камнем, солью и ламповым теплом факелов. Толпа течёт из арок, как тёмная река, и на входной рамке поочерёдно звенят чужие браслеты – лёгким «пик», «пик», будто город считает нас, пока мы считаем удары собственного пульса.

Пресса шуршит, вспышки едят воздух белыми квадратиками света.

Люди из «Порядка» стоят «просто регулировать поток», но их плечи складывают коридоры так, чтобы фланги незаметно закрывались, как створки раковины.

Артур идёт рядом, на полшага позади.

– Спокойно, – шепчет Артур. Его ладонь почти касается моей спины. – Я здесь.

– Вижу, – отвечаю так же тихо. Голос у меня сухой, как папирусная бумага в реставрационной. – И слышу.

– Проходим, пожалуйста, – улыбается мужчина в синем форменном мундире. Улыбка вежливая, как табличка «Руками не трогать».

– Одно слово, – склоняется Артур к самому уху. – Короткая правда.

– Одна короткая правда. Лиза, скажи её спокойно.

Я выдыхаю. Делаю шаг к перилам. Ветер с Невы пробирается под воротник, пахнет рекой, медью и чем‑то ещё, запах как от давнего костра, который не хотят признавать. В чаше на колонне пламя кошачьим зрачком тянется к небу. Я слышу, как вровень с огнём шепчет моё сердце.– Я не вещь для выставки, – говорю твердым голосом.

Звук не громкий, но он ложится, как лист золота, на всё, что рядом может «слышать правду».

Пламя в чаше дрожит и вдруг оно будто вспоминает, как гореть стремительно и ярко, языки вытягиваются ровной, золотистой струёй, освещая на миг всё вокруг.

Толпа на долю мгновения делает ошеломлённый общий вдох. Камера, где‑то справа ловит блеск у моей ключицы, и я знаю, что полузнак там светлеет точно так же, как тот, что остался в свете реставрационной лампы.

– Лиза, – шепчет Артур. – Не шевелись, просто выдохни и расслабься.

Я дышу. Позволяю городу «услышать» этот вдох. Не для прессы, не для вежливых людей с гладкими словами. На секунду весь свет вокруг мигает, как полуденный выстрел, только мягче. Небо будто моргает, золотая нить над Невой чуток распарывается, и из надреза высыпается щепоть пыльного, яркого света.

Оцепление сдвигается ближе ещё на шаг. Вежливые улыбки, жесты «сюда, пожалуйста», «тут не задерживаемся». Тень от колонны ложится под углом, как закрытая черная дверь.

Я делаю вид, что не замечаю, и иду вперёд, к самому краю, где гранит тёмный и влажный. Мой браслет откликается тихим теплом, будто тоже послушал правду и согрелся.

– Нас «проводят», – тихо говорит Артур. В его голосе нет страха и нет злости, только решение. – В чёрный кортеж, но это будет не сегодня.

Он осторожно берёт меня за локоть, и мы одновременно делаем полшага в сторону тени, туда, где мерцает провал между двумя фигуристыми спинами «регулировщиков».

Внутри тени воздух плотнее, под ней легче двигаться. Я вижу, как справа, у балюстрады, поднимается чёрная машина – прозрачные стёкла, в салоне пустота с заглаженными складками сидений. Кому‑то очень хочется, чтобы я сегодня села «на минутку».

– Левее, – шепчет Артур. – Сейчас же.

Мы ускользаем в просвет, который на секунду «забыли» закрыть. Кажется, я слышу, как у кого‑то в рации наполняется воздух шипением. Справа, на противоположной стороне, фигура в светлом костюме стоит так, будто он находится у себя дома.

Открытая поза, безупречная улыбка. Ордо смотрит на меня и улыбается так, будто только что в тетради его аккуратно выведенной «заботы» появилась галочка: «Эксперимент подтвердился».

Я не отвожу взгляда, но не задерживаю и шага.

Артур накрывает мою ладонь своей, этот скупой жест на миг, достаточный, чтобы дыхание перестало срываться «ступеньками». Мы уходим в тень между колонной и каменной стеной, ныряем в коридор мимо складных ограждений и лёгких штативов. Шум толпы глохнет, в ушах тишина, как за ватной пеленой.

– Пешком вдоль воды, – говорит он тихо. – Под мостом, арка. Дальше по набережной, они гораздо медленнее нас.

Я киваю. В узком проходе кто‑то в костюме «волонтёра» делает вид, что ищет кого‑то глазами, и в этот момент моё тело вспоминает простую вещь: идти – это тоже выбор.

Я иду. Платье задевает колено, шуршит ткань. Камень отзывается под каблуком, как струна от пальца. Браслет на запястье дышит как чужая ладонь, но температуру держит на моей коже, не обжигая, а лишь приятно грея, не выше.

Мы выходим из плотной зоны света. Сзади ещё раз хлопает вспышка – белый квадрат прожигает вечер, как отпечаток.

Я не оборачиваюсь. Ветер у воды гуще, он пробирается к шее, к ключицам, под платье. Артур ставит меня ближе к стене, сам идёт с края, где скользко. Где‑то недалеко смеются – лёгкая публика пытается не замечать, как у «Порядка» закрываются кольца времени.

Под арочным мостиком темнее. Вода внизу чёрная, на ней преломляются остатки факельных огней. Шум города уходит под купол арки, и остаётся только звонкий шорох дождевых капель, которые снова начали бить по перилам, будто на камень высыпали горсть бисера.

Я останавливаюсь. Плечи сводит от напряжения, прямо сейчас хочется сесть прямо на гранит и уткнуться лбом в ладони.

– Назад смотреть не будем, – говорит Артур. – Только здесь и сейчас.

Он становится передо мной ближе, чем обычно, но не нависает. Его ладонь ложится мне на затылок, в ту точку, где волосы тоньше и кожа чувствительнее, но не с нажим, а скорее с фиксацией дыхания. Его пальцы тёплые, и это тепло идёт по плечам вниз, к лопаткам,

– Вдох, – тихо. – Раз. Два. Три. Выдох. Раз. Два. Три.

Смешно, но мир правда подстраивается под счёт. Сердце перестаёт пытаться выбить «SOS» в груди. Полузнак у ключицы отвечает, браслет греет мягче. Под аркой пахнет мокрым камнем и дождём, а ещё отдает кедром и полыхает тем жаром, который я уже различаю, даже если ничего не вижу.

– Здесь, – шепчет он, и его голос тонет во мне. – Я рядом.

Я поднимаю голову. Очень близко вижу его глаза, в янтаре вспыхивает древний как мир огонь, который не обжигает, а согревает.

Лоб к лбу. Два вдоха в общий ритм. Его рука всё ещё у меня на затылке, и теперь это держать меня целиком. Я не думаю «можно или нельзя».

Мир не спрашивает. Я тянусь у нему.

Поцелуй получается не «правильный», не из кино, не «как надо». Слишком осторожный в начале, почти как касание ветра к ресницам, потом глубже стремительнее, как если бы город на секунду решил подать нам свой воздух и не обеднеть. В теле поднимается тепловая волна, но не вспышка, не пламя, а ровное жаркое дыхание, которое проходит по коже и остаётся навеки в памяти.

У меня сладко кружится голова. Я знаю, что он держит меня так, чтобы я не сорвалась, и в этом нет ни грамма лжи, только та сила, которая даётся, когда её просят.

Сверху, далеко, огонь в чаше у колонны шелестит, как шёлк по голой коже. Где‑то за аркой кто‑то спешит в такт дождю, но этот звук не про нас. Мир на миг дышит с нами в одном темпе и потом отпускает, не теряя импульса.

– Держи, – шепчу я между вдохом и выдохом, и слово ложится на его горячую кожу, как тёплая влага после дождя.

Он отвечает не словом. Его ладонь скользит ниже – на линию шеи, на ключицы, и останавливается там, где полузнак пульсирует ровно.

Мой браслет откликается тише, наконец перестаёт «слушать» кого‑то третьего и будто переключается на наш общий ритм.

Я закрываю глаза. Веки тяжёлые от света и от тьмы. Под аркой темнее, чем нужно для того, чтобы всё видеть, и светлее, чем нужно для того, чтобы бояться. Я слышу, как город чуть‑чуть отворачивается, оставляя нам эту крошечную нишу тишины.

Его губы касаются моих второй раз, делая это увереннее, но всё ещё касаясь бережно. Мы улыбаемся, это смешно и несерьёзно, и оттого так по– настоящему.

Сверху шелестит огонь, где‑то дальше спешат шаги, но этот звук не про нас. Мир на миг колышется в такт с нами, в одном темпе с нашим дыханием, и потом отпускает, не теряя своего облика.

На секунду на город ложится затемнение, словно короткий миг и становится снова светлее. Тело ликует от того, что душа вспомнила и откликнулась, ринулась туда в уголки памяти, в воспоминания, что дремали в глубине сознания.

Я была его женой, я отчетливо вспомнила день, когда наши руки сплелись, когда я произнесла древнюю клятву, что связывала нас на века. Я его, а он – мой и тот, кто хочет всё изменить старается напрасно.

Глава 8. Артур.

Глава 8. Артур.

«Тихая» квартира «Империума» дышит бетоном и пылью на книжных корешках. За окнами Питер шелестит влажным асфальтом, в пазах рам гудит ветер. На столе – термос, две кружки, карта города с отметками узлов, и мой наушник живёт короткими рывками статики.

– «Альфа», приём, – шепчу. – Слышно? – …пом… – в ответ одна клякса помех. – …слеп… каналы… – Принято, – говорю в тишину, хотя ничего не принято.

Лиза стоит в полумраке у стены, плечи прижаты к углу, как будто так проще удержать мир на месте. Браслет на её запястье вдруг пульсирует совсем не её ритмом. Красноватая вспышка под кожей, как чужой палец, нажимающий туда, где больно. Она едва заметно вздрагивает и кривится.

– Артур, – голос тихий, но в нём дрожит струнка, которую не перепутаешь. – Он лезет. Слушай, он лезет.

Я подхожу и кладу руку ей на грудь – высоко, над сердцем, так, чтобы ладонь стала якорем. Вторую – на затылок. Близко, но без нажима. Моя ладонь только опора. Смотрю ей в глаза.

– Рабочее дыхание, – говорю спокойно. – Смотри на меня. Раз. Два. Три. Вдох. Раз. Два. Три. Выдох.

Сначала сбивается. Её взгляд мечется, как птица в стекле. Я держу ритм своим дыханием, даю ему стать громче всего остального. Сквозь кожу чувствую удары – сначала неровные, потом они подстраиваются под мой счёт. Красный отсвет под браслетом меркнет, уходит в тёплый янтарный. Волна чужого триггера скатывается, как неудавшийся прилив.

– Так, – шепчу. – Хорошо. Ты здесь. Всё под контролем под твоим, им здесь не место.

Она кивает едва заметно. Сводит лопатки, будто собирает себя изнутри. В наушнике снова шипит.

– «Империум», – выходит на связь Даниил, обрывисто. – Есть окно по группе «Порядка» у Биржи. Можем прижать двоих. Команда ждёт «добро». Я отвожу взгляд к карте. На ней – красные точки швов: колонны, мосты, Петропавловка. Синие – наши. Линии между ними напоминают жилы. Я уже вижу то, что не хотел признавать: сеть браслетов завязана на «Печати», как на ретрансляторы. Если сдвинуть одну, пойдёт дрожь по всем.

– Отбой охоты, – говорю в микрофон. – Держим узлы до рассвета. Биржа – наблюдать, не вмешиваться. Приоритет – город. И канал «Элизы» чистым держать любой ценой.

– Принято… – пауза. Я знаю эту паузу, она про несогласие. – Хорошо. Понял.

Я кладу телефон экраном вниз, чтобы не видеть новых «возможностей». Подхожу к столу, провожу пальцем от Ростральных до крепости. Под ребром ладони отзывается знакомый жар – шрам‑крыло горит тонкой линией. Там, где жар сильнее, на потолке бледно мерцает золотая черта. Она неровная, как наспех заштопанный шов.

– Он снова пытается «настроить» меня на нужные эмоции, – говорит Лиза тихо. Она больше не дрожит. Просто устала. – Радость по команде. Страх по команде. Спокойствие – по расписанию.

– Это не твоё, – отвечаю. – И не его. Это – город нас ведёт и наш с тобой выбор.

Я касаюсь карты – точки «пульсируют» в голове живой системой. Колонны, мосты, крепость. Если взять любую из этих «печатей» силой, шов разорвёт и тогда…

Я мог бы бросить сейчас ребят на перехват, сорвать пару их звеньев, почувствовать короткую победу, пустую, как хлопок ладонью по воде. Но если я уйду в охоту, её снова начнёт рвать – не браслет, а нашу с ней память.

– Слушай, – поворачиваюсь к ней. – Следующий шаг мы делаем вместе. И только на твоё «да». Я никуда не уйду, пока ты не скажешь «иди». Я не обменяю тебя на тактику.

Она смотрит внимательно, как реставратор на трещину в лаке, которую надо лечить, а не затирать. Подходит ближе. Её пальцы ложатся поверх моей ладони на карте. Тёплая кожа на тыльной стороне руки.

– Скажи, – прошу тихо. – То слово.

– Удержи меня, – шепчет она.

Простое слово проходит через кости, как тёплая волна. На потолке золотая нить перестаёт дёргаться и гаснет ровнее, как если бы кто‑то аккуратно подтянул стежок. В комнате становится тише не потому, что звуки ушли, а потому, что внутри всё сложилось на свои места.

Телефон вибрирует коротко. Экран вспыхивает вежливым тоном, будто белым воротником: «Приглашение к слову. Завтра, 12:00. Печать Голоса. Условия безопасности обеспечены. Мы будем рядом». Внизу – логотип песочных часов.

– «Голос», – произношу. – Они хотят, чтобы ты сказала их правду. Мы скажем свою. На твоих условиях.

– На моих, – кивает Лиза. – И с тобой в зале и без сохранного купола.

Я отмечаю на карте новый узел – зал со «золотой акустикой». Рядом – тонко вписываю карандашом слово «правда» и ставлю маленькую точку, где должен стоять Артур. Там, где я буду стоять. Не позади и не впереди – сбоку, чтобы в нужный момент перехватить Элизу, вспомнить всё и отдать ей обратно.

– «Бета», – выхожу в эфир. – До рассвета – только удержание узлов. Любые «окошки» по «Порядку» игнорировать. Охотники отдыхают. Город спит. За «Голос» отвечу я сам.

– Принято, – в ответ летит согласие и на этот раз короче, без препятствий.

Квартира медленно «садится» на ночь. Я прикрываю шторы, гашу верхний свет, оставляю настольную лампу на тёплый минимум. Лиза ложится на диван, я – рядом, не касаясь, параллельно, так, чтобы локти чувствовали общую линию.

Тишина не давит. Она как вода, в которой мы оба держимся на поверхности, каждый – своим дыханием, но в одном ритме.

– Браслет? – спрашиваю.

– Янтарь, – отвечает она. – Тёплый. Мой.

Мы лежим и слушаем, как город под окном перестаёт шуршать. Страх уходит не сразу. Он отступает, как прилив, медленно по сантиметру, оставляя на песке нитки водорослей. Лиза первой находит мою руку в темноте и сжимает пальцы. Я поворачиваю голову и касаюсь губами её виска. Медленно. Без слов. Она дышит ровно. Настольная лампа щёлкает, послушно закрывая этот беспокойный вечер.

Волна, что гуляла по её памяти, стихает и дыхание выравнивается.Затемнение.

Глава 9. Ордо.

Глава 9. Ордо.

Ранее утро врывается в мой кабинет вместе с запахом крепкого чёрного кофе. Я пью черный без молока и без сахара, так его горечь остается дольше на языке, мне нравится это послевкусие.

На стене висит развёрнутая карта города, на столе я расстелил её уменьшенную копию с чистыми полями для пометок. Узлы мониторинга горят мягкими алыми точками.

Колонны. Мосты. Крепость. Залы с золотой акустикой. По лентам каналов время течёт ровно, как в отлаженных часах, но есть одно место с едва заметной рябью. Там, где вчера золотая нить дрогнула, когда она произнесла короткую правду, вынырнувшую из ее памяти.

– Обновить «заботу о городе», – даю команду, говорю спокойно.

Ассистент кивает. В списке появляются новые позиции. «Браслеты служебного доступа» – партия к полудню. «Браслеты свидетелей» – на стойки регистрации, чтобы доброжелательные люди не пугались и знали, что город слышит их сердцебиение.

Протоколы входа в залы меняют порядок, остаётся основа – уважение и тишина. Пресс-служба открывает документ с готовыми тезисами. Мы не драматизируем, мы доводим до сведения, что профилактика аномалий – это зрелость цивилизации. Город должен знать, что он в руках тех, кто сумеет его уберечь от разрушения.

– Соедини с директором, – прошу, глядя на карту. – И пригласи Марину. Без формальностей. Тепло, чтобы ничего не заподозрила.

На экране появляется лицо директора. Взгляд взволнованный, но собранный. Он старается держать лицо, как человек, который слишком давно живёт рядом с вечностью.

– Благодарю за оперативность, – говорю ему, небрежно кивая. – Сегодня городу нужна ваша выдержка. Попросите сотрудников говорить четко и ясно. Никаких слов о «чудесах». Только о сохранности и проверке условий содержания исторических ценностей. Мы не пугаем людей, мы их успокаиваем.

Он кивает часто, как будто сам себе мысленно повторяет мою речь. Говорит, что сделает, что уже сделал, что ещё сделает. Это хорошо. Ему важно чувствовать, что он полезен. Я позволяю ему это чувство, потому что оно ему необходимо, как воздух над темной Невой.

Марина входит без стука, как договаривались. Щёки розовые от ветра, в руке планшет, на шее тонкая серебряная цепочка, которой я не помню вчера. Она говорит «доброе утро», так, будто действительно рада меня видеть, но глаза говорят обратное.

– Поможете городу не пугаться, Марина, – произношу не как просьбу, а как поручение человеку, который уже согласился, потому что ему некуда деваться. – Я хочу, чтобы у проходов стояли люди с правильным голосом. Тёплым, но уверенным. Дайте им простые фразы, никаких наукообразных сложностей, пусть повторяют, что «мы здесь для того, чтобы всё было спокойно». И ещё – личная просьба. На стол Лизы положите карточку с точным временем. Без подписи. «Печать Голоса». Полдень. И короткая строка: «Не бойтесь, Элиза. Мы рядом и защитим».

– Сделаю, – отвечает она. – Вежливо и так, чтобы не раздражало. Как вы любите.

Я улыбаюсь едва заметно. Она умеет подмечать нужные слова.

Когда дверь за ней закрывается, в комнате снова становится тихо. Эта тишина, как поверхность замёрзшей реки. По ней можно идти, если знаешь, где лёд крепче.

Я открываю нижний ящик. Там лежит старая фотография. Выцветшая, края обтёрлись до белого.

Набережная. Холодные плиты. Мальчик держит за руку девочку, хотя на снимке этого почти не видно, видно другое, как они стоят боком к воде, как кто‑то чуть отклонился вперёд, будто прислушался, смотрит не туда.

В памяти холод не выцветает. Он возвращается каждое утро, чтобы напомнить, зачем был придуман регламент. Я не люблю этот кадр. Я люблю то, что он делает с моей волей. Он собирает её в узел и помогает не забыть, он держит в тисках мою память.

Я кладу фотографию на место. Закрываю ящик. На стол возвращается порядок.

– Площадка, – говорю вслух, хотя в комнате никого. Мне важно слышать свою мысль, прежде чем она станет решением. – «Печать Голоса».

Зал уже выбран, но я ещё раз прокручиваю маршрут. Потолок с резонансными панелями, стены с эмалями и золотыми рамами, стекло, в котором отражается голос, если он настоящий. Это место для тех, кто любит говорить правду тихо, потому что правда там особенная.

Я смотрю план и отмечаю точки, где охрана будет просто видимой, и точки, где безопасность будет настоящей. Витрины я оставляю «слушать» только правду, потому что ложь там звучит, как бракованный и надтреснутый колокол.

Техники входят бесшумно. Мы проходим глазами по списку настроек. Внешние микрофоны для зала, внутренние для диагностики браслета. Фильтры на частотах, которые провоцируют панику. Небольшое, почти невидимое сужение контуров, чтобы голос, произнесённый из точки «А», не расползался случайными волнами. Я не запираю её. Я обрамляю по контуру. Это разные глаголы. К обрамлённому искусству приходят чаще и благодарят больше. Я делаю то же самое с человеческим словом.

– Вот здесь, – указываю на пульт. – Если она скажет «да», мы даём городу мягкий отклик. Тепло по периметру. Никаких вспышек. Если скажет «нет», мы не усиливаем. Мы оставляем зал равнодушным. Равнодушие – это лучший способ усмирить бунт там, где зрителям хочется больше драмы и слёз.

Техник смотрит внимательно, повторяет. Он понимает. Я добавляю в протокол ремарку о «паузе дыхания». Когда человек произносит правду, он делает крошечную паузу после последнего слова. Золото это знает. Я хочу, чтобы техника это знала тоже. Тогда «правда» и «согласие» станут одной линией. Лизу не нужно будет заставлять силой. Всё случится само собой без моего участия.

Сообщение уходит Лизе вежливо и ясно, с теми словами, которые легко положить на язык и не обжечься. «Сегодня вы скажете слово, которое успокоит печать, а мы обеспечим тишину и безопасность». Я знаю, что она почувствует за этими словами. Я не прячу ручку управления. Я просто ей показываю, что она есть и кто здесь главный.

В кабинете снова никого. Я подхожу к стеклу, в котором отражается город за окном. Он сероватый, как утренний свет. Город терпит меня, потому что я говорю с ним на его языке. Ничего личного, только долг. Но память любит трогать личное, как тонкий шов на горле от старой раны. Я наклоняю голову, смотрю себе в глаза и говорю ровно, без шёпота:

– Элиза Вейл. Скоро, очень скоро…

Холод проходит по коже, как игла, которой едва коснулись. Это не боль. Это знак. Браслет подтверждён. Она придёт. Не потому, что я хочу, а потому что регламент сложился в ровную фигуру и людям в таких фигурах легче дышать. Я даю им эту лёгкость. Я забираю у них хаос. Я называю это заботой, и я верю в это слово так же, как другие верят в любовь.

На стол возвращается карта. Я отмечаю тонкой линией маршрут «служебных». Рядом – путь «свидетелей». Ни одна из линий не пересекается с зоной, где человек может сорваться. Я не люблю срывы. Они напоминают о том вечере на набережной, где кто‑то впервые перепутал объятие с толчком.

Телефон мигает. Готовы тексты для прессы. «Город под защитой». «Профилактика аномалий – это уважение к реальности». «Золото слышит только правду». Я правлю пару слов. Убираю «тревогу», оставляю «спокойствие». Внизу ставлю подпись фонда. Вежливо. Точно. Без обещаний, которые нельзя выполнить.

– Рассылку – в десять, – говорю. – По всем каналам. Без навязчивости. Просто напомнить людям, что мы рядом.

Ассистент уточняет детали. Я киваю и пока он медленно и степенно говорит, я слушаю не его, а город. Утренний шум становится тише, как будто кто‑то действительно провёл ладонью по взлохмаченной поверхности времени. Это чувство часто приходит после правильно выбранного слова. Слова – такая же инженерия, как мосты. Их можно пересчитать, их даже можно повесить на крюк и проверить, сколько он удержит.

Перед выходом я ещё раз прохожу взглядом по схеме зала. Поприветствовать её надо уже там, но не давить, а обозначить свою власть. Я могу позволить себе улыбнуться. Я уважаю тех, кто говорит правду. Я уважаю тех, кто выбирает безопасность. Иногда это одни и те же люди, а иногда нет. Моё дело – сделать так, чтобы первые не становились вторыми ценой потери моего города.

Я беру перчатки, беру визитку, которую Марина оставит на её столе, беру ручку с тёплым чернильным сердцем. На экране мелькают первые отклики на рассылку. «Спасибо». «Успокоили». «Хорошо, что предупредили». Это правильные слова. Они складываются в рисунок, в котором нет острых углов.

Внизу, под окнами, день уже вступает в права. Машины идут по своим путям, люди по своим. Где‑то далеко стрелка ещё холодная, но к полудню там будет мягкий жар. Я люблю, когда всё идёт по плану. План – это спасательный круг, к которому можно прижать любой дрожащий выбор, сделанный человеком.

Я выхожу из кабинета и закрываю за собой дверь. На мгновение думаю о том, что сказал бы мальчик на набережной, если бы увидел сегодняшнее утро. Возможно, он бы промолчал. Сегодня я молчу за него и продолжаю работать. Я готов сделать всё, чтобы защитить город и порядок.