Текст книги "Император драконов. Найти и спасти истинную (СИ)"

Автор книги: Надежда Фатеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)

Глава 5. Лиза

Глава 5. Лиза

Утро в Петербурге уже наступило. Я просыпаюсь от того, что дождь перестал стучать по стеклу.

Артур сидит на краю кресла, там же, где уснул на час с закрытыми глазами и облокотившись спиной. На тумбочке – его перчатки и часы. Мои пальцы первым делом ищут браслет. Нахожу его, он тёплый, как камешек из кармана, который слишком долго грели в руке. Он будто уже «мой», хотя появился только вчера.

Мир немного бледный, будто кто-то выкрутил насыщенность на один деление вниз. В голове – лёгкая вата, в висках пульсирует слабая, упрямая нить. «Джетлаг»– нарушение сна и от этого усталость и раздражительность, думаю об этом с легкойс досадой. Вчера – много «слишком»: швы на небе, огни, его горячая ладонь. Город не любит, когда его торопят.

– Доброе утро, – Артур поднимает взгляд. – Как ты?

– Слегка блеклая видимость, – отвечаю честно и виновато улыбаюсь. – Но стою вертикально.

Он кивает. Чай уже заварен – терпкий, с апельсиновой коркой, дымком и корицей. «Мой», опять угадал. Я пью маленькими глотками, и во рту возвращается вкус, у которого есть память.

– Хочу на работу, – говорю, когда кружка опустевает. – К золоту, которое поёт. Если мир пытается сделать вид, что нас нет, пусть послушает.

– Я рядом, – спокойно отвечает он. – Только скажи «стоп», если станет тяжело.

Я киваю. Браслет на запястье откликается мягким теплом – словно согласился за меня.

В Эрмитаж мы идём пешком, обтекая толпу ранних экскурсий и машины вежливых спонсоров. Коллеги здороваются чуть сдержаннее, чем обычно, но это и к лучшему.

Я не готова объяснять, почему моё отражение в стекле сегодня кажется на тон светлее. Директор встречает у двери мастерской коротким кивком, стоит т смотрит завороженно, почти как перед старинной иконой. На столе в углу – короб с бумагами, сверху – формуляры фонда: «временное изъятие для демонстрации сохранности». На корешке – знакомое имя: «Дамарис».

– Никаких подписей до экспертизы, – сухо произносит директор и уходит, будто оставил между нами и коридором длинну успокаивающую паузу.

Я снимаю пальто, мою руки, провожу ладонью в перчатке по кромке стола. Звук – не тот. Обычно дерево отвечает тёплой нотой, сегодня – как будто под ним лежит тонкий слой льда. Браслет глушит меня? Или я – его? Рлка непонятно, но я разберусь.

Проверяю по мелочам: щётка, лупа, стеклоткань, растворители – всё на местах. Беру в руки рамку XVIII века с позолотой – любимая, капризная. Провожу кистью – золото отвечает, но не поёт, а гудит, как комар под потолком. Слышу и не слышу одновременно.

– Снимем? – Артур едва заметно кивает на браслет.

– Хочу попробовать сама, – отвечаю.

Ухожу в маленькую подсобку, где всегда пахнет спиртом и мылом. Ищу застёжку, но её нет. Браслет гладкий, бесшовный, как обруч, который «всегда был». Поддеваю ногтем – бесполезно. Прохожусь мягкой тряпкой, как по старому серебру, на которое залипла грязь, – ничего.

Дотрагиваюсь растворителем – металл не обижается, не мутнеет и не сдается. Когда пытаюсь повернуть, чтобы найти хотя бы тонкий стык, браслет на секунду нагревается и будто «врастает» плотнее. Ощущение такое, будто меня ласково держат за руку и вежливо предлагают «не дёргаться».

– Не сегодня, – шепчу и возвращаюсь в зал.

Артур стоит у двери, но не в дверях. Его присутствует есть, но не заслоняет. Это определенно талант.

– Ну? – спрашивает в нетерпении

– «Подарок фонда» любит меня слишком сильно, – хмыкаю. – Обойдусь. Пойду к тем, кто меня точно помнит.

Я подхожу к витрине с «Пепельным клинком». Короб фонда ещё не успели забрать; тонкие бумажные ленты лежат рядом, как белые ремни, которыми связывают чужие запястья во всяких древних обрядах.

Этот образ будто сдавливает горло железной рукой и не дает нормально дышать.

– Включу верхний свет? – Артур предлагает, но не настаивая.

– Да, пожалуйста, – говорю и сама удивляюсь, насколько легко выходит «пожалуйста» рядом с ним.

Свет распускается по металлу ровным, холодным салютом. Я прижимаю лупу, вглядываюсь в позолоту у гарды – тонкие линии, переплетённые как пламя и знак часов. «Память – это узор трещин на лаке», говорила мне наставница. Если так, то у этого клинка – целая летопись.

Кисть касается металла, и у меня в ладони тонко звенит, как если бы кто-то ударил по бокалу тонким лезвием ножа. Напев знакомый – не нотами, смыслом. Чуть‑чуть глубже – и… шорох пепла под ногами.

Шаг. Ещё. Каменные ступени, над ними – дым, как тонкая ткань неба, которую натягивают и боятся порвать. Чьи‑то пальцы касаются моих – не крепко, но верно, чтобы мы не потерялись, если мир «случайно» вывернется наизнанку.

– Лиза? – голос Артура мягко возвращает меня обратно.

– Здесь, – шепчу. – И там тоже.

Я кладу кисть. Не хочу спешить. Не хочу заставлять память идти рывком. Глубоко вдыхаю воздух реставрационной – воск, спирт, лак, золотая пыль. И вдруг понима́ю: «Печать Памяти» – не только про вещи. Она про то, как они «слушают» нас и если это так, то здесь я не одна, кто всё помнит.

– Дай руку, – говорю, не поднимая взгляда.

Он не спрашивает «зачем». Просто становится рядом, подставляет ладонь. Я кладу свою сверху – коротко, не задерживая. Браслет на моём запястье тут же греется, как если бы кто-то прижал к коже чашку с чаем. Мир на мгновение вздрагивает, тонкая вата в голове отступает, мир делается светлее. Золото у гарды поёт уже не «комаром», а как струна, которой вернули нужное натяжение.

– Слышишь? – спрашиваю Артуру.

– Как ты слышишь, я вот нет, – отвечает честно. – Но вижу.

– Что?

– Как ты медленно становишься собой.

Смеюсь коротко – нервно и благодарно. Возвращаюсь к работе. Кисть мягко скользит по насечке, и там, где позолота была ровной, вдруг проступает крошечный излом – линия, тонкая как волос. Она идёт сверху вниз и упирается в миниатюрную восьмёрку‑песочные часы. Та самая «узелковая» точка, где время, кажется, завязывают, чтобы оно не распалось.

– Стой, – говорю самой себе. – Не трогать.

Я откладываю кисть. Беру тонкую бумагу, графит, делаю оттиск – почти как в детстве монетку через листок. Линия проявляется на белом – уверенная, как почерк, который узнаешь из тысячи. У меня дрожат пальцы, но не от усталости – от узнавания. Я уже видела этот знак. На стекле. На своей коже под перчаткой. И – во сне, где снег был чёрным, а пепел – горячим.

Телефон на столе коротко вибрирует. Скрытая рассылка от фонда: «Демонстрация сохранности начинается в 15:00. Проход по браслету упростит доступ». Я отключаю звук. На экране вспыхивает чёрно‑золотая заставка с логотипом – песочные часы. Смешно. И страшно.

– Переходим в «режим телохранителя», – спокойно говорит Артур. – Прошу у тебя письменное «да». Формально, чтобы потом никто не говорил, что я «давил».

Я смотрю на него – на линию челюсти, на спокойные глаза, на шрам‑крыло под манжетом, которое сегодня чуть заметнее. Открываю блокнот, пишу: «Прошу обеспечить мне сопровождение и защиту в связи с…» – и дальше неожиданно ставлю: «временными аномалиями». Подпись. Дата. Как будто расписалась на собственной границе – чтобы знали, куда входить можно только с моего «да».

– Спасибо, Элиза, – говорит он, и это звучит серьёзнее, чем «спасибо» за подпись.

– Это не индульгенция, – ворчу для порядка. – Команды – только если «горит». Остальное – проговариваем.

– Принято, – кивает. – И… пожалкйста, можно я поправлю лампу? Тень от кромки попадает на узел.

– Можно.

Он обходит стол так, чтобы не задеть ни предметов, ни меня. Наклоняется – ближе, чем вчера в реставрационной, но дальше, чем хотелось бы сейчас. Его рукав едва касается моей руки. Жар от кожи проходит по воздуху, как лучик от лампы, который ты поворачиваешь на полделения.

И – мир вздрагивает. Не громко. Иней на внутренней стороне стекла витрины проступает едва заметным дыханием. Я инстинктивно касаюсь шеи – там, где ключицы сходятся галочкой. Кожа под пальцами теплеет, будто кто-то нарисовал на ней тончайшую линию – полузнак, половина «часов». Сердце делает лишний удар, в левом ухе звенит серебряная нота.

– Лиза? – Артур отступает на шаг, чтобы не давить. – Ты бледнеешь.

– Нормально, – выдыхаю. – Просто… оттиск внутри.

В этот момент под потолком тихо щёлкает камера – зелёная точка меняет ритм, будто кто-то переключил режим. Я поднимаю взгляд и впервые за утро ясно понимаю: нас не только «слушают вещи». Нас слушают.

– Камера, – шепчу. – Она нас пишет.

– Пишет всегда, – так же тихо отвечает он. – Вопрос – куда.

Мы сдвигаем лампу так, чтобы блик уходил в сторону от стекла. Я снова наклоняюсь к клинку, чтобы сделать ещё один оттиск – и замечаю, что на моём запястье браслет светится изнутри тёплым янтарным, но неравномерно – тонкая тень узора, как будто в металле тоже есть «часики». Внутри они подрагивают в такт моему пульсу. Я злюсь на собственный испуг и на чужую «заботу», но сдерживаюсь. Это их поле. Моё – выбор.

– Хочу на минуту к «Печати Памяти», – говорю. – К рамам и эмали. Я должна услышать «свой» голос.

Мы переходим в соседнюю сень, где стоят несговорчивые красавицы – рамы с потерянной позолотой, эмали с трещинами под слоем лака. Я выбираю небольшую шкатулку – голубую, с тонким золотым цветком по центру. Провожу кистью. Внутри – щелчок, как когда пружина часов на секунду расслабляется. Звук родной. Я наклоняюсь ближе, прижимаю щёку почти к стеклу. В темноте лака проступает светлая, как дыхание, линия. И – слово. Не у всех вещей есть слова, у этой – есть. «Держи».

Глаза щиплет, смешно и стыдно. Отвожу взгляд, моргаю. Артур рядом. Не задаёт вопросов, пока я не прошу.

– Скажи это ещё раз, – просит тихо. – Для меня.

– «Держи», – повторяю я. – И – «не сдавайся». Я… помню это чувство. Как будто мир шьёт шов из нашей клятвы. Неровный, но прочный.

– Верю, – говорит он.

В полдень полуденный выстрел должен бить по воздуху, как метроном города, но сегодня он «спотыкается» на долю секунды. Я не вижу крепости из этой комнаты, но слышу: эхо идёт не так, как всегда, длинной золотой нитью. В этот момент «Печать Памяти» откликается сразу во всём зале – позолоты звенят каждая на своей ноте, как если бы кто-то провёл пальцами по оркестру. По коже бежит мурашками дрожь, а браслет теплеет, становится почти горячим.

– Тише, – шепчу, не знаю кому – вещам, себе, городу.

«Тише», – отзывается где‑то в глубине – мой вчерашний голос у окна, когда золотая трещина расширялась над Невой.

И именно в эту секунду лампа под потолком выдаёт короткий «пик», камера моргает зелёным и загорается тончайший красный диод – как точка на чёрной коже браслета «метки», которую мы вчера бросили в чай.

Я поворачиваюсь к Артуру. Он уже смотрит на угол комнаты, где под потолком висит «всевидящее».

– Они получили то, что хотели, – говорит он ровно. – След.

– Какой? – шепчу.

Он кивает на мою ключицу. Я прикасаюсь – под подушечкой пальца горит тонкий полузнак. Неяркий, но живой. Половина «часов».

– Иди сюда, – просит Артур и встаёт так, чтобы закрыть меня от камеры корпусом. – Можешь… разрешить мне?

Я киваю. Он касается кончиками пальцев моей шеи – не знаками, а теплом, как если бы запаивал тонкий разрез. Пульс у меня и у него на секунду попадает в общий ритм. Мир выравнивается. Полузнак светлеет – и… остаётся. Не тает. Принято.

Где‑то за стеной коротко звякает лифт. В телефоне вспыхивает новое сообщение без имени: «Спасибо за подтверждение метки. 15:00 – демонстрация начнётся вовремя». Красный диод под потолком мигает ещё раз – неторопливо, как моргают люди, уверенные в себе.

– Кто-то уже поставил галочку, – произношу вполголоса.

– Пора заставить их поставить вопросительный знак, – отвечает Артур.

Он прикрывает мне плечи своим пиджаком. Я отворачиваюсь от камеры и делаю ещё один оттиск с клинка – на этот раз рука не дрожит. Бумага принимает графит мягко, податливо. Узор выходит чище, чем ожидалось и линия идёт не только сверху вниз, но и изнутри наружу, как если бы в клинке жило не «пламя», а память огня о том, ради чего он горел.

– Пошли, – говорю. – Мне нужно полчаса тишины. А потом – к Ростральным. Ты говорил, там «Печать Огня» иногда слушается.

– Слушается тех, кто держит слово, – отвечает он.

Мы сворачиваем инструменты, я убираю оттиски в конверт, подписываю: «узор у гарды, стадия 1». Красный диод под потолком гаснет – или мне хочется так думать. Браслет на запястье дышит своим теплом, как чужая ладонь, которой не давали разрешения так долго держать, что она уверилась в том, что право уже её.

Я набрасываю шарф, смотрю на стекло витрины. Там отражаемся мы – двое без картинок из прошлого, но с узором, который проступает сам, где бы мы ни были. На шее, в городе, в вещах. Я касаюсь пальцами полузнака, и он отзывается тихим, тёплым пульсом. Моя шея – моя. Мой выбор – мой.

Камера над нами снова щёлкает еле слышно, как капля по стеклу. За мгновение до того, как мы выходим из реставрационной, вижу что зелёная точка меняет цвет на синий – «передача завершена».

В коридоре на меня «случайно» натыкается стажёр фонда с бейджем «Дамарис». Он извиняется, прижимает к груди планшет и экран на секунду поворачивается ко мне.

На нём виднеется увеличенное фото моей ключицы. Полузнак горит точно так же, как сейчас. И под снимком – подпись аккуратным шрифтом: «Подтверждение Истины. Этап 1. Вересова Е. В.».

Глава 6. Ордо

Глава 6. Ордо

Олег Дамарисов (Ордо)

Элиза… Когда я увидел её в первый раз, я думал, что не узнаю её!

Но нет, всё те же огненные волосы, те же глубокие, как озёра, огромные голубые глаза, тонкая девичья фигура, ключицы, впадина высокой груди… Молодая, красивая женщина с шёлковистой кожей.

Всё в ней осталось таким же, как тогда, в тот день, который в моей памяти отпечатался на века.

За окном утро цвета олова. На подоконнике остывает чай с дымком и апельсиновой коркой, так пахнет её любимый настой, который я тоже силюсь полюбить.

Я беру пульт, нажимаю, и вижу, как на экране появляется крупный план женской ключицы, на которой горит полузнак песочных часов. Знак сияет оттенком золота, как если бы кожа встрепенулась и вспомнила, что на теле есть метка истинности, и она… та самая Элиза, девушка со знаком принадлежности Императору Драконов.

– Элиза Вейл, – тихо произношу, смакуя каждое слово. Её имя ложится на язык, как тогда… Несколько веков назад – ровным счётом ничего не изменилось. – Сегодня ты будешь смотреть только на меня, я не дам свершиться акту вашей любви, что поделать. Приходится выбирать: или двое счастливых влюблённых, или целостность мира. И для меня лучше отдать в жертву одну единственную женщину, чем дать исчезнуть целому городу с его жителями.

Моя помощница Марина стучит один раз и входит. – Олег Валерьевич, запись с камеры готова, и ответ от музея на наш запрос… Правда, он пока без подписи. Хотите посмотреть? Коротко киваю, жестом выпроваживаю Марину – не люблю, когда мне мешают.

На секунду замираю: воспоминания жгут диким огнём, выворачивают душу, картины из прошлого яркой чередой мелькают знакомыми образами, заставляя погружаться в прошлое и испытывать боль.Беру планшет, не торопясь, перелистываю кадры.

Она. Её шея. Полузнак. Рядом – Артур Белояров, его глаза на весь экран; на секунду зрачок становится вытянутым, в них вспыхивает драконье пламя. Надо же, он вспомнил её, и я уверен, что он за ней пришёл.Глаза Элизы прикрыты только наполовину.

Глаза Артура… В них загорелось пламя, и это пламя привыкло сразу же брать то, что ему нужно.

– Подпись будет через час, – говорю сдержанно. – Отнесите директору музея письмо от фонда. Сделайте это максимально вежливо, так, чтобы Лизе Вересовой стоило поднять глаза – и она тут же увидела наше послание.

– Сделаю, Олег Валерьевич, – ответила Марина и, как хорошо обученный персонал моего фонда, уже собиралась исчезнуть, тихо прикрыв за собой дверь.

– И позовите Данилу, – крикнул я ей уже вслед.

Марина уходит, а я допиваю чай. Чужая любовь всегда будет плохим сторожем большого города. Я это знаю лучше всех: когда‑то золотая нить дрогнула над водой, сестра шагнула ближе – и юное тело полетело вниз, а еще через миг стало холодным. С тех пор слово «спасать» для меня значит немного другое…

Данила заходит, как привык, – порывисто и быстро.

– Ты просил выставить наблюдение, – он кладёт на стол папку. – Белояров с нею не расстаётся. Держится на полшага позади, но если видит нашего человека, тут же встаёт и разворачивается спиной, закрывает её от обзора камеры…

– Ну что ж, Белояров – почти как хорошая собака, – говорю с усмешкой. – Держать дистанцию, пока я не скажу форсировать события.

Он фыркает, но молчит. Привык подчиняться, знает, что, в случае чего, я верну его в то время, где он был заперт в башне, приговорённый к казни.

– Браслет, – напоминаю. – Тепловая метка включена? Сигнал при сильных эмоциях на него поступает?

– Да, но пока пусть будет тихий режим. Без боли, как ты просил.

– Ещё раз повторяю: браслет – это не ошейник. Это ключ к её эмоциональному состоянию. Нам нужно не связать, а переписать её первую память. Она должна ощутить не его, а меня рядом, когда мир качнёт. Вам всё ясно?

– Ясно, Олег Валерьевич.

– И поставь второй круг на Белоярова. Если полезет в лоб – не геройствовать. Пусть немного побесится. Злость – лучший повод для ошибки с его стороны. Я знаю, ему тяжело сдерживать пламя внутреннего дракона, а нам это будет на руку, так что смотрите в оба. Данила кивает, его глаза горят от нетерпения. Я его отпускаю – пусть включится в дело, а потом доложит.

Я открываю ящик стола. На бархате – белые перчатки для зала и тонкая карточка‑приглашение. На обратной стороне пишу от руки: «Элиза, в 15:00 закрытая проверка. Пять минут только для вас. О.Д.»

Не «для вас и сопровождающего». Только для неё. Ей нужно увидеть, что кто‑то в этом городе говорит так, как будто мир давно у него в подчинении.

Марина возвращается, глаза влажные от питерского ветра. Молодец, не стала доверять технике…

– Олег Валерьевич, от музея пришло подтверждение: встреча в полдень. Директор будет лично. И… – она колеблется, – у входа опять журналисты. Новые вопросы о «ночной вспышке». Вы будете с ними говорить?

– Отлично. Пусть ждут. Мы ответим коротко: «Фонд бережёт город», а потом мы заберём «Пепельный клинок», не навсегда, а на время, естественно, – и она, Элиза Вейл… – она придёт в зал ко мне. Оставьте карточку у неё на столе. Марина, сделайте это для меня лично.

– Хорошо, как скажете, Олег Валерьевич.

Я надеваю пальто и белые перчатки. В лифте смотрю на отражение – лицо человека, который привык держать власть в своих руках, закрывать и двери, и открывать их, когда нужно.

В музее пахнет бумагой, воском, краской и старой древесиной.

Директор жмёт руку слишком долго, кажется, будто он проверяет силу. Я не дёргаю – пусть думает, что он в этом музее лидер. Не хочу его разочаровывать, пусть пока насладится тем, что имеет.

– Временная передача клинка на проверку условий, – проговариваю мягко. – Мы берём на себя ответственность. Возвращаем – в том же виде, без единой царапины или иных повреждений.

Он кивает. Бумаги подписываются быстро, если в голосе есть власть. Моя подпись ложится на строку, буквы чёткие, ровные; у меня каллиграфический почерк.

Всё. Маршрут – готов. Машины ждут во дворе, но я не спешу.

– Простите, а где Елизавета Вересова? – спрашиваю с лёгкой грустью в голосе.

– Лиза, она там, в реставрационной. Готовит оттиски для подсвечников, сделанных из старинного серебра…

– Передайте ей это, – протягиваю карточку. – Пятнадцать ноль‑ноль. Закрытый зал. Пять минут без чужих глаз. Она всё поймёт.

Директор уводит взгляд в сторону. Он всё прекрасно понял, но сделал вид, что это не его дело.

В коридоре встречаю фигуру Белоярова. Чёрный костюм, тихая, но уверенная походка. Запах кедра и жар, идущий от кожи, взгляд пронизывающий, сменяющийся насмешкой.

Он останавливается на полшага – чувствует, а может и помнит, что мы с ним заклятые враги. Вежливый зверь.

– Олег Дамарисов, – говорю, будто здороваюсь, но руку не протягиваю. – Как удачно. Напомню и вам: вы же – служба безопасности, – в три у нас показ для прессы. Город должен увидеть, что в музее всё в порядке.

– Город увидит то, что является правдой, – отвечает он. Голос бархатный, но слова напоминают острые осколки, летящие, как дротики, в мою грудь. Интересно, он это тоже не забыл?

– Правда в том, что ваша… подопечная сильно устала. Ей нужна тишина и уверенная мужская рука, которая её поддержит. Лиза не любит контроль, вы же, надеюсь, знаете?

– Ты дашь повод для новых браслетов? – щурится он, и пламя в его зрачках плещется жарким огнём, готовым вырваться наружу. – Но руки у тебя вряд ли чистые – они поэтому в перчатках?

Я улыбаюсь. Так уже было несколько веков назад: двое мужчин, сражение и одна женщина, когда‑то давно… на краю света.

Но в этот раз я выиграю и сделаю это не огнём и мечом. Я использую память женщины, я внедрю те воспоминания, что нужны только мне.

– Увидимся в двенадцать, Артур Белвард, – произношу его имя как древнее заклинание. – А в пятнадцать ноль‑ноль – уже нет… не видимся. У меня закрытый показ, и приглашена на него только Элиза…

Он делает шаг. Я делаю полшага – и этого достаточно, чтобы воздух между нами накалился до предела.

Мы оба упираемся в прошлое лбами и оба знаем, что дальше будет ещё теснее.

Я ухожу сам – нет смысла дожидаться, когда он отступит.

К двенадцати часам зал готов: мягкий свет, пустые стены, один предмет на бархатной подставке – эмалевая шкатулка цвета неба. Запах – мёд, смола, апельсин. Я сам настоял. Память – это не только кадры, но и запахи, а ещё звуки…

В дверях – Марина: – Олег Валерьевич, она идёт. – Оставь нас. Быстро, – говорю отрывисто, подаю знак рукой, и помощница скрывается в подсобке.

Элиза входит без спешки. Волосы – как священный огонь, который не гаснет даже от проливного дождя. На запястье – мой браслет. Я знаю, что он тёплый. Молодец, девочка, надела и не сняла.

– Госпожа Вересова, – подобострастно киваю. – Пять минут тишины. Я не трону вас. Я лишь попрошу…

– Да, вы – владелец фонда «Дамарис», и вы никогда не просите, – не дослушав, она перебивает и становится напротив, на расстоянии вытянутой руки. – Вы берёте экспонаты без разрешения. Вы считаете, что имеете на это право?

– Лиза, сегодня я намерен действовать иначе, я заберу ещё и ваше внимание. Завтра вас будет терзать память обо мне, а дальше… – я позволяю себе на шаг приблизиться к ней, – дальше вы сами попросите меня об одном маленьком одолжении…

Она не отступает. Глаза вспыхивают. Это правильно. Смелость в ней мне нравится. Очень.

– Смотрите, – показываю рукой на шкатулку. – Золото слышит голос того, кто говорит только правду, а не врёт. Коснитесь её хотя бы одним пальцем. Браслет сработает теплом. Ну же, Лиза, не бойтесь. Он для того, чтобы возвращать вас ко мне, когда вокруг столько лжи, а на лицах надеты маски.

Её зрачки расширяются на долю сердечного удара. Она тянет руку – медленно, как будто тянется к воде. Касается эмали. Шкатулка тихо звенит, будто внутри дрогнуло крошечное стекло. Браслет на её запястье теплеет – всё именно так, как я и сказал.

Она послушно оборачивается.

Я делаю шаг ещё ближе. Она дышит чаще, грудь вздымается. Память любит простые вещи: запах, голос, уверенную ладонь на её тонкой и гибкой талии.

– Элиза Вейл, – говорю ей тихо на ухо, выдыхаю, вижу, как кожа покрывается мурашками, легонько дую, но не касаюсь губами кожи. – Скажите своё имя, повторите его за мной.

– Лиза Вересова, – упрямо шепчет она, но кожа у ключицы становится горячей. Полузнак вспыхивает сильнее. Хорошо.

– Ещё раз, – произношу мягче и ниже. – Элиза Вейл. Это имя вам хорошо знакомо.

Она выдыхает. Полузнак отвечает светом. Где‑то далеко город на секунду замирает – или это нам так кажется. Браслет отмечает всплеск – и я знаю, как он ощущается на её руке…

Дверь снаружи дрожит, и я знаю, кто стоит за ней. Его пламя всегда приходит на зов Истинной. Я поворачиваю голову к двери – и говорю достаточно громко, чтобы услышал тот, кто стоит в коридоре:

– Элиза Вейл, запомни этот запах – тот, что сейчас рядом со мной, а не с ним.

Она смотрит прямо, не мигая, глаза расфокусированы. Она часто дышит. Прекрасно. Внутри меня спокойно: я добился своей цели – первый начальный след оставлен мной, а не им.

– Время, Элиза, – шепчу тихо‑тихо. – Мы ещё увидимся, но позже.

Я открываю дверь сам и сталкиваюсь с Белояровым – почти плечом к плечу. В его глазах тот самый металл и пылающий огонь, который плавят для закалки древних клинков.

– Поздно, – говорю тихо, улыбаясь только губами. – Она уже слышала моё имя кожей, и метка откликнулась на мой голос, Артур Белвард.

– Рано радуетесь, – отвечает он с перекошенным от гнева лицом. – Она скажет своё имя мне и сделает это прилюдно, в полный голос, при свидетелях.

Я лишь ухмыляюсь. В холле меня уже ждут сопровождающие, а внизу – машины фонда. Подпись директора лежит в папке. Данила кивает – по его глазам вижу, что маршрут свободен.

Молодые специалисты‑реставраторы у витрин улыбаются для камер – ещё бы, город любит уверенность.

– Поехали, – говорю водителю.

Я сажусь на переднее сиденье, снимаю перчатки и снова смотрю на карточку: «Элиза, в 15:00…» Кортеж трогается мягко.

Я не спешил. Теперь можно. Клинок переедет ко мне – на время, конечно. Она вернётся – уже не просто Лиза, а женщина, чьё тело запомнило меня в тишине реставрационной.

Телефон вибрирует. Сообщение: «Полузнак – зафиксирован. Этап 2. В 19:00 – показ у колонн. Город ждёт завершения».

Я улыбаюсь. Город действительно ждёт, но раньше ко мне придёт она. И тот, кто считает себя её безопасностью, уже ничего не сможет сделать.

Я заберу её у него, а он – ему останется лишь смотреть, как позже острый клинок полоснёт по коже, а потом вонзится в её тонкую, нежную шею.