Текст книги "Император драконов. Найти и спасти истинную (СИ)"
Автор книги: Надежда Фатеева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)
Глава 3. Лиза.
Глава 3. Лиза.
Лиза.
Голос за дверью был вежливым, как музейная табличка: «Руками не трогать», но от него захотелось спрятать руки за спину и бежать.
– Откройте, пожалуйста. Мы за безопасностью.
Я узнала это «пожалуйста». Голос хорошего человека, который приходит с регламентом, а уходит с твоей свободой. Артур смотрит на меня – не на дверь. Ждёт. Я киваю. Он ставит меня за себя, ладонью находит мой локоть – тёплое, уверенное касание, как если бы в стене вдруг нашлась потайная ступенька. Дверь с силой дёргают снаружи.
Мы уходим вниз по служебной лестнице – ступени каменные, моё дыхание еле слышно и затаённо, в такт шагам. В пролёте пахнет пылью, плечи знобит от холода. Наверху скользит свет, будто коридор моргнул – и стало темнее ночи. Артур сжимает моё запястье чуть крепче – и отпускает, как только я встаю в нужный проём и нащупываю ступеньки. Он не тянет, а ведёт рядом.
– Кто это? – шепчу едва слышно.
– Те, кто всегда приходит, когда город «спотыкается», – отвечает коротко. – А рядом с ними – те, кто называет это высшим порядком.
«Порядок». Слово хрустит во рту, как древний пергамент, принесённый на реставрацию.
Я быстро считаю пролёты, что виднеются в полумраке. На втором – скрип, похожий на царапанье ногтя по тонкому стеклу. Нет, не ноготь: металл по камню. И где‑то очень далеко, как будто над водой, коротко и глухо «вздыхает» пространство – время замедляет свой бег.
Мы выходим в узкий коридор, где стены обшиты тёмным деревом. Артур ставит меня к стене, сам закрывает плечом. Через щель в двери просачивается мужской голос:
– Госпожа Вересова, не волнуйтесь, – вежливо и чуть лениво. – Мы отвезём вас домой. Мир хрупок для смелых жестов. Не надо рисковать.
Я не видела говорящего. Но уже знала, что у него зелёные глаза. И что слово «мир» для него – как стеклянный купол, под который ставят свежесрезанный цветок, чтобы он был красив и подольше радовал глаз.
Артур наклоняется к моему уху:
– Ещё пятьдесят шагов – и двор. Дальше – мой ход.
Я киваю, и он впервые за эту ночь берёт мою ладонь, сбрасывает с руки перчатку. Через кожу слышно, как в его запястье бьётся пульс – и как отвечают ему часы. Ритм собранный, управляющий, как у дирижёра. Мой пульс подстраивается сам.
Во дворе – тишина. Пахнет мокрым камнем, уличными выхлопами и бензином. Чернота Невы виднеется между домами, лицо обдаёт порывами ветра, с набережной тянет прохладой. Над крышей моргнул и выдохся прожектор – мягкая белая лужа света исчезла.
Артур подаёт короткий знак кому‑то в тени. Тень отвечает взмахом ладони и тихим свистом. Мы скользим вдоль стены, через арку – и выныриваем под арочным эрмитажным мостиком к Зимней канавке. Вода там всегда темнее, чем должна быть, как зеркало, забытое в чёрной комнате.
– Машина? – шепчу в напряжении, не в силах совладать с дрожью.
– Нет, дальше пешком, – так же тихо отвечает он. – Они закрыли все выходы на подъездных дорогах.
Придётся идти проулками, прячась в тени домов, прижимаясь к холодным стенам.
Мокрый гранит под каблуками скользит; я срываюсь на шаг быстрее, чем хочу, поскальзываюсь, почти падаю – и чувствую, как он без слов подхватывает меня за талию, возвращая равновесие. Дыхание касается моей шеи тёплой полосой, а потом пропадает, будто и не было. Он касается только тогда, когда нужно – словно чувствует меня и моё состояние.
Мы выходим на Дворцовую набережную – пустую и звенящую, как натянутая струна. Небо низко, и фонари висят в нём золотыми якорями. Где‑то далеко промокший город шаркает ночными дворниками; здесь – никого. Сверху разок вспыхивает мягкий свет луны из‑за серой тучи – как если бы кто‑то щёлкнул зажигалкой.
– Лиза, влево, – Артур едва заметно разворачивает меня к арке, ведущей на Мойку. – Держитесь ближе к стене.
– Держусь.
Мне хочется спросить, во что мы ввязались, и почему я знаю, как его кожа пахнет кедром и жаром, но во рту слишком сухо. Мы идём быстро. На повороте Артур останавливается на долю секунды – и я слышу в тишине лёгкий, едва уловимый шорох. Замираю.
Кто‑то идёт за нами; я поднимаю воротник. Мы идём против ветра.
– Они хорошо обучены, – шепчет Артур.
«Они». Многое в этой ночи обозначается местоимениями.
– Сюда, – он отмыкает узкую дверь в дом, где я никогда раньше не была. Запах пыли и воска – знакомый и успокаивающий, как в рабочей мастерской моего отца. Мы поднимаемся на три пролёта по деревянной лестнице, ступеньки чуть поскрипывают под ногами…
На четвёртом – мансардная площадка и ещё одна скрытая дверь. Он открывает, пропускает меня вперёд.
Комнатка над крышей – как шкатулка без бархата. Ничего лишнего: стол, два стула, узкий шкаф, чайник, лампа, окно в пол на Мойку. И большая кровать с серым пледом и одной‑единственной подушкой. Одна. Интересно, как я буду спать с незнакомым мужчиной? В этот миг мой затылок, моя шея мгновенно вспоминают его дыхание у кожи – память у тела иногда лучше, чем у головы.
– Извините за антураж, – говорит он спокойно. – Безопасные квартиры редко бывают красивыми. И – да, здесь одна кровать. Найду плед для вас в шкафу, а для себя возьму кресло.
Он снимает перчатки – жест медленный, почти церемониальный, и я чувствую, как город за окном будто на секунду делает вдох. Абсурд, но вдох – есть. Я его отчётливо слышу. Я ведь не сошла с ума?
– Можешь выдохнуть и расслабиться. Хочешь чаю? – добавляет он мягче, голосом, который мне очень знаком.
«Хочешь». Он не говорит «вам» – и я почему‑то рада этому «ты», будто оно вернулось издалека, а не родилось сейчас.
– Хочу, – выдыхая, отвечаю. – И… объяснений. Пожалуйста, поподробнее, с деталями, а то я чувствую себя сумасшедшей.
Он усмехается. Его губы дрожат – как у человека, что изо всех сил сдерживает смех.
Он ставит чайник, гремит посудой, выдвигает ящики, что‑то достаёт из старого комода. Окно озаряет молния, следом накрывает раскат грома.
Шум дождя за окном успокаивает, как шорох старых страниц. Я облокачиваюсь на подоконник. Дышу. На стекле остаётся лёгкое пятно тепла – моё. Снаружи – чёрная вода, блеск камня, жёлтые нити фонарей. И небо – низкое, тяжёлое, а в нём… щурюсь. Секунду назад там не было ничего. Сейчас – есть тонкая, как царапина, линия света, идущая поперёк темноты. Неживая молния – тонкий шов.
– Видишь? – спрашиваю, не оборачиваясь.
– Вижу, – говорит он сразу. Пауза. – Это из‑за нас с тобой.
Я хочу возразить. Рот открыт для «не смешите», но язык не послушен. Внутри, в самой глубине, саднит и тянет место, где обычно лежит мой скепсис.
– Сядь, пожалуйста, и постарайся успокоиться, – предлагает он, ставя кружку на стол. – Я расскажу всё, что знаю. А потом ты скажешь «стоп» – и я отвезу тебя домой. Или останемся тут до утра, пока город примет перемены и немного «остынет».
Я сажусь на край кровати. Кружка греет озябшие ладони. Он садится на стул напротив, но близко. В таком расстоянии слышно чужой пульс и собственные рваные мысли.
Он говорит просто, его голос звучит ясно:
– В прошлой жизни я был тем, кого здесь назвали бы императором. Не «царём» – слишком маленькое слово. Это было не про власть, а про защиту. Ты была моей хранительницей. Не «женой» в привычном смысле – тем, без кого я не мог держать небо в моей Империи драконов. Нас казнили в день нашей клятвы. Из зависти и страха. – Он смотрит в сторону, судорожно сглатывает, сжимает кулаки, будто вспоминает враждебные лица. – Порядок всегда боится любви, которая не спрашивает разрешения.
– Кто – «порядок»? – после горячего чая голос вернулся; дрожь прошла, и это уже хорошо.
– Те, кто пришли за тобой сегодня. Их нынешний лидер – молодой меценат. Он называет себя Ордо. По документам – Олег Дамарисов. Ему кажется, что он спасает мир. Он искренний. В моём мире его назвали бы фанатиком – это самое опасное.
Чай остыл. Я делаю ещё глоток. Пью, кручу кружку, чтобы занять руки. Вкус приятный, терпкий: апельсиновая корка, корица, мёд, какие‑то ещё специи и… будто дым от смолы – мой самый любимый. Я не говорила – но чай именно такой.
– Зачем мы здесь? И что вы… ты… хочешь от меня? – спрашиваю, впиваясь взглядом в его глаза. Замечаю: они светло‑карие, с крапинками янтаря вокруг зрачка. На миг кажется, что зрачки чуть вытянуты – взгляд становится хищным.
Он впервые за вечер улыбается как человек, а не как тот, кто только что говорил сквозь зубы, играя на щеках желваками.
– Я хочу твоего выбора. Осознанного. Хочу твоего согласия без проявления метки – не по «велению судьбы».
– А… ты сейчас о чём? – бросаю взгляд на кровать; лицо заливает жар, пульс учащается.
– Нет принуждения, Лиза. Скажи «нет» – и я отвезу тебя домой, поставлю охрану и уйду с твоей дороги. Я подожду. Скажи «да» – и я буду рядом, возьму за руку и поведу через века, как было раньше. На этот раз мы будем очень осторожны. И всё равно будем ошибаться. Но – вместе.
Слово «вместе» отдаётся глухой болью; щёлкает где‑то в груди, как внезапно распрямившаяся пружина в часовом механизме. За окном тьма снова озаряется молнией, а потом накрывает раскатами грома. Снаружи тонкая линия на небе становится ярче, будто кто‑то натянул золотую нить поперёк всего питерского неба.
Я тяну время. Смотрю на его руки – сильные, спокойные; на шрам‑крыло, которое под светом лампы мерцает по краю, как филигрань. В моих пальцах – тёплая кружка с чаем; за стеклом – ниспадающий водопадом дождь. И вдруг понимаю, что больше всего на свете устала не верить. Не потому, что «хочется сказки», а потому что реальность, где у вещей нет памяти, – ложь похуже легенд.
– Я не бегаю ни от кого, – тихо говорю, и это звучит почти как «да».
Он не двигается. Только смотрит. Я замечаю, что дышу слишком часто. Глупо. Смешно. Живо. Он протягивает ладонь – открыто, вверх, как предложение. И ждёт.
Я кладу свою сверху. Моя тёплая, маленькая – в его горячей. На миг – ничего. Потом из‑под кожи, там, где кость близко к поверхности, проходит мягкая волна тепла – как от лампы, когда усиливают накал. Шрам на его запястье загорается сильнее, и в ту же секунду в воздухе прокатывается волна, отдаёт в пространство вибрацией; слышен тихий хрустальный звон – как будто по колокольчикам в оркестре провели кончиком кисти.
– Посмотри, – шепчет он.
За стеклом над Невой золотая царапина раскрывается, как нитка, из которой вытянули петлю. Линия становится шире и чуть‑чуть изгибается, повторяя русло реки. Свет не яркий – тёплый, как свеча, зажигаемая в тёмной комнате. Петербург делает негромкий вдох. Кажется, бронзовые львы за углом поворачивают головы. А потом где‑то далеко, у Ростральных колонн, вспыхивают огни – вне расписания. На секунду. Ровно настолько, чтобы сердце сделало лишний удар и замерло.
Я отпускаю его ладонь. Свет не гаснет, но словно «зашивается» – тоньше, тише.
– Это… – начинаю и не знаю, как описать увиденное. – Что это? Чудо? Сбой? Я никогда такого не видела.
В этот момент на подоконник мягко садится что‑то маленькое и лёгкое. Я вздрагиваю. Артур – нет. Он спокойно приоткрывает форточку. В комнату будто втекает ночной воздух. На внешней стороне стекла лежит тонкий чёрный квадратик – как наклейка. На нём мерцает едва заметная зелёная точка.
– Метка, – спокойно говорит он, снимая её ногтем. – «Мы заботимся о вашей безопасности», – вспоминается тонкий вежливый голос. – Они видели наш след.
– Нас… нашли? – спрашиваю глупо.
– Нас всегда находят, – отвечает он, бросая метку в кружку с оставшимся чаем. Жидкость глотает точку, та тухнет. – Вопрос – когда. И что мы делаем дальше.
Ноги подкашиваются; я сажусь на кровать. Он – на край стула, но ближе, чем прежде.
– Дальше я объясню всё, что смогу, – и спрошу. Ты позволишь мне остаться до утра? – произносит он без нажима. – Я побуду рядом. Тихо. Без прикосновений, если не захочешь. А утром увезу тебя в мастерскую, где у золота – поющие голоса, которые ты давно слышишь…
Слова обжигают не хуже чая. Я смотрю на подушку – точнее, на одну. На него – с его усталой прямотой во взгляде. На небо – где наша золотая царапина стала тонкой, как швейная нить.
– Останься, – говорю. – Но… с той стороны кровати. А перчатки – на тумбочке. Они меня пугают, когда они на твоих руках…
Он кивает – так, словно ему предложили самую дорогую награду. Снимает часы, кладёт рядом с перчатками. Плед шуршит. Лампа гаснет, оставляя хрупкий полумрак. В темноте слышно, как город дышит. И как мои мысли наконец перестают биться в стекле, как пойманная птица.
Я закрываю глаза. И ровно в тот момент, когда сон находит меня, где‑то наверху – над крышей, над чёрной лентой воды – тонкая золотая нитка рвётся ещё на миллиметр, как если бы кто‑то распарывал шов на небе тонким, бесстрастным лезвием.
В тишине раздаётся один‑единственный вежливый стук в дверь и тихий молодой голос из коридора – слишком близко от нашей «безопасной» квартиры:
– Госпожа Вересова? Мы всё ещё за безопасностью. Откройте, пожалуйста.
Глава 4. Артур.
Глава 4. Артур.
Артур.
Стук повторился, настойчивый, уверенный и тот же вежливый голос произнес:
– Госпожа Вересова? Мы всё ещё за безопасностью. Откройте, пожалуйста.
Я чувствую ее напряжение, вижу, как Лиза тихо и медленно садится на край кровати, прячется в тень от стоящего рядом шкафа, поджимает ноги, сжимает пальцы в кулачки – она не прячется, а собирается. На ее лице нет страха и это главное. Я подхожу к двери, кладу ладонь на холодное дерево так, будто это не дверь, а зверь, которого надо погладить по гриве, чтобы он не рванулся и не растерзал до смерти.
– Ночь всё ещё идёт, – говорю ровно. – Дверь останется закрытой, уходите по-хорошему или мне придется принять меры. Я не буду повторять второй раз и начну действовать.
Пауза. Вежливость с той стороны чуть теплеет, как чайник перед тем, как запоёт.
– Лиза, мы всего лишь отвезём вас домой. Здесь небезопасно… для впечатлительных дам.
«Для впечатлительных». Он умеет подбирать слова-иглы. Я едва заметно качаю головой, чтобы Лиза видела: не верь. Тонко, почти не слышно клацает с внешней стороны – ещё одна метка на косяк двери. Аккуратные люди. Я накрываю щель ладонью и врубаю по полной защиту, жар моей драконьей кожи глушит их холодное «зрение».
– Оставьте приглашение, – отвечаю, чтобы отвлечь внимание, – Лиза с вами обязательно свяжется.
– Сегодня в семь, Мраморный дворец, – будто вздыхает голос. – Благотворительный приём. Тема вечера – безопасность артефактов и древние искусства. Прекрасной госпоже Вересовой будет приятно среди друзей.
Другая рука аккуратно просовывает карточку под двери. Плотная бумага, хлопок. На ощупь – как холодный снег, который ещё не спрессовали в ком. Я не открываю. Беру визитку из щели и кладу на стол, рядом с перчатками.
– До вечера, – добавляет голос. – И, пожалуйста… не рискуйте ради любовного порывов, поверьте это до добра не доведет.
Шаги удаляются, и тишина будто встаёт на цыпочки, чтобы замереть в полном безмолвии.
Лиза подходит ближе. В её зрачках ещё живёт гроза – та, что рвалась ввысь над Невой. Я касаюсь её локтя, спрашиваю взглядом: «ты как?». Она кивает. В комнате вдруг слышно, как бьётся мой пульс в стенах или это город продолжает синхронизироваться с нами.
– Он сказал «впечатлительных», – тихо произносит Лиза. – Это про меня?
– Это про нас, – отвечаю. – Про тех, кто чувствует. Им с такими неудобно.
Мы не зажигаем лампу. Сидим в полумраке, как двое, что учатся слышать одно и то же дыхание. Я рассказываю ей не про схемы, не про «как правильно», а про того мальчика, который стал когда-то Ордо Дамарис.
– У него была сестра, – говорю тихо. – Маленькая. Они стояли на набережной, когда небо однажды «поехало» – золотая нитка над водой дрогнула. Кто‑то обнял кого‑то так, как будто мир скоро исчезнет и осталась последняя минута. В ту секунду бездна расширилась. Девочку накрыло осколком света. Он выжил и поклялся больше не позволять любви распарывать надое небо.
Лиза слушает. Руки на коленях складываются лодочкой, это выглядит так словно по волнам плывет маленький кораблик, она сжимает ладони, будто хочет, чтобы никто не утонул в пучине.
– Он искренний, Лиза. Это делает его опаснее всех. Он не играет в злодея. Он спасает.
– От любви, – тихо говорит она. – Чтобы ничего не дрогнуло.
Я киваю. Сквозняк осторожно шевелит штору. На столе лежит и холодит пальцы его визитка. Тонкая золотая гравировка в виде песочных часов, она едва заметно блестит, когда на неё падает отблеск молнии.
– Почему нас тогда… – Лиза глотает слово «казнили», как жгучую таблетку. – За что?
Я закрываю глаза, делаю, чтобы перевести дыхание. Память возвращается запахом: горячая смола, железо, пепел в руках. Мы стояли на ступенях святилища. В моих руках лежала её теплая ладонь. Мы были выше всех совещаний и ниже любого неба. Мы сказали это вслух – не богам, не людям, друг другу:
– «Не позволим страху выбирать за нас. Держать небо – вместе. Любить не грешно, не сдаваться. Если мир распарывают – найти друг друга во что бы то ни стало и сшить, вернув мир».
Совет Порядка назвал это ересью. Они посчитали: если печати сольются, никто больше не будет жить «по правилам». Того же дня нас повели на площадь. Знаешь, что странно? Я не помню, как болело. Помню, как ты не отводила взгляда. И как небо стояло на нас – не обещало, не клялось. Просто было, как всегда, когда двое держатся за руки, говорят клятву и…
Лиза подаётся ко мне ближе. Её ладонь находит мою, как когда-то. Мы молчим. Это и есть ответ, который важнее всех объяснений.
К утру дождь отходит в сторону, как обиженный ребёнок. Я завариваю ей чай – тот самый, с дымком, апельсиновой коркой и корицей. Она улыбается уголком рта:
– Снова мой любимый?
– И всегда будет, – отвечаю с улыбкой.
Когда мы выходим на лестницу, город уже дышит, движется, живет, в домах люди пьют свой утренний кофе. Меток на перилах нет, я снял их ночью, когда она спала, и на секунду подумал, что, может быть, именно ради этих крохотных, почти невидимых действий и придумали слово «охранять». Но я не охраняю, я с ней рядом и это не одно и то же.
В музее нас встречают знакомые коридоры и ещё более знакомые взгляды – те, что учатся не смотреть слишком прямо. Директор жмёт руку и слегка склоняет голову, как перед иконой: уважаем, любим, боимся. На столе – коробочка цвета утренней зари. Внутри – тонкий браслет. Он, красив, как всё, за что Ордо любит держаться.
– Подарок фонда к вечеру, – говорит кто‑то, – чтобы уважаемая гостья могла проходить сквозь коридоры без помех.
Лиза подносит его к свету. Металл отзывается тихим теплом – не обжигает, но и не отпускает. Я бы сорвал с него эту гладкость, если бы это спасало. Но спасает – только её выбор.
– Наденешь? – спрашиваю еле слышно, я не могу ей запретить, не имею права.
Она поднимает на меня глаза, а в них пламя и лёд в одном единственном взгляде.
Я жду «нет» и молчу. Она медлит и…надевает. Линия браслета встаёт на запястье как давно отмеренная музыка. Никаких щелчков. Никаких слов, но где‑то за стеной будто кто‑то делает галочку в списке.
– Я не прячусь, – говорит Лиза. – Если нас снова хотят поставить под купол – пусть видят, как стекло дрожит.
В этот момент в телефоне вспыхивает сообщение без имени: «19:00. Балкон левый. Демонстрация сохранности. Не опаздывайте». Мне даже не нужно гадать, кто это. Его вежливость, она как отглаженный белый воротник: чисто и гладко, но дышать мешает.
– Он всегда назначает «красивые места», – Лиза усмехается. – Чтобы мы стояли, как на картине.
– Пусть посмотрит на тебя живую, – отвечаю сдержанно. – На ту, которая выбирает сама.
Вечер приходит как музыка из соседней квартиры: сперва – бас в стенах, потом – мелодия. Мраморный дворец любит золото и отражения. В холле пахнет воском, шампанским и чем-то ещё, как будто здесь только что переодевали манекен времени.
Лиза – в сине-голубом, похожем на ясное летнее небо, и это голубой из тех, в котором можно утонуть без страха. В её волнистых волосах живёт самое яркое пламя, которое я когда-либо видел.
Когда мы поднимаемся по лестнице, я чувствую, как браслет на её запястье теплеет и оживает, будто гладишь кошку против шерсти. Где‑то между колоннами загорается вспышка – журналисты ловят свет. Но Лиза идёт с ровной спиной и не оборачивается на шёпот. Мы не держимся за руки и это правильнее любого объятия сейчас, так мы с ней говорим без слов– выбор мой и выбор твой, и всё же – мы единое целое.
Балкон слева – и правда «красивое место». Отсюда вода кажется не рекой, а длинным зеркалом. Лёгкий ветер колышет мои волосы, он пытается добраться и до её волос и шеи.
Я встаю так, чтобы ветер ошибся, и она ему не досталась...
Он появляется тихо, как тот самый вчерашний вежливый стук в дверь. Харизматичный и молодой, на нём дорогой светлый костюм, открытый взгляд, как у человека, который с детства учился здороваться с каждым кто входит в его судьбу.
– Госпожа Вересова, – говорит Ордо, и его улыбка вежлива до неприличия. – Как хорошо, что вы пришли. Город любит смелых, но лучше, когда смелость имеет поручителя.
– У смелости есть имя, – отвечает Лиза спокойно. – И у страха тоже.
– Я не про страх, – он чуть склоняет голову. – Про ответственность.
Он смотрит на меня – так, как смотрят на огонь в камине: красиво, но лучше держать дверцу закрытой. Я вижу, как память в его зрачках вспыхивает чужой девочкой у воды. Он искренний. И он – мой заклятый противник.
– Вы двое – редкая гармония, – произносит Ордо. – Но гармония иногда рвёт тонкую ткань реальности. Я всего лишь предлагаю иголку и нитку, а вместо разбушевавшейся стихии – мой проверенный метод.
– Любовь и так – иголка и нитка, – отвечает Лиза. – Она не рвёт – она сшивает. Просто шов, видно, тем, кто её боится. остальные же любят всей душой.
Я не вмешиваюсь. Это её голос. Мой – будет позже, когда нужно будет стать стеной.
Ордо на миг опускает взгляд, он признаёт красоту ответа. Потом очень мягко касается кончиками пальцев её браслета, как будто проверяет температуру. Металл едва слышно откликается и в боковом зале, за стеклом, на секунду дрожит «неживая молния» и тонкая золотая нить поверх экспозиции. Она знает нас. Мир помнит, что было много веков назад.
– Видите? – Ордо улыбается шире. – Нужен контроль. Всего лишь контроль. И никакой трагедии не случится.
– Трагедия – это когда кому‑то дают право решать за двоих, – спокойно говорит Лиза и чуть поворачивает запястье так, чтобы его пальцы не держали её дольше, чем надо. – А у нас… – она смотрит на меня, и в этом взгляде – всё, ради чего был сделан мир, – у нас есть выбор.
Он отпускает браслет. На секунду на его лице мелькает что‑то человеческое – не злость, не зависть, а скорее усталость. Мальчик на набережной, который всё ещё слышит, как ломается высший порядок и гаснет свет. Мне не жалко, но я понимаю, откуда у него такой аккуратный ад в душе.
– До завтра, – произносит он чуть тише. И добавляет, как будто мимоходом, будто просто вспоминает старую мелодию: – Элиза Вейл.
Имя ложится ей на ключицы, как ожерелье из прошлого. Воздух вокруг чуть-чуть холодеет. Браслет на её запястье становится теплее, я это чувствую драконьей кожей на расстоянии, будто соглашается с ним, а не с нами. Я делаю шаг вперёд настолько, чтобы мы оказались на одной линии, плечо к плечу, но не дальше. Это наш ответ.
– До завтра, – говорю я. – Если завтра будет нужно нам, а не вашему страху.
Он кивает – человеку, который не согласен, но с которым придётся танцевать в одном зале. Уходит легко, почти красиво.
Мы остаёмся на балконе. Внизу дышит вода. Вверху – небо, где очень тонко, почти невидимо, кто‑то снова водит золотую нить. Лиза разворачивается ко мне – не для того, чтобы прятаться, чтобы стоять. Она не помнит многого, ей придется вспоминать, а это больно, знаю по себе, когда память ко мне возвращалась, но так мы будем с ней вместе.
– Он сказал моё имя, – тихо произносит она. – То, которое «там».
– Он любит стеклянные купола, – отвечаю. – Ему нравится называть вещи, чтобы они не двигались, ему нужно, чтобы все вокруг замерло и было подконтрольно.
Она улыбается уголком губ – храбро и светло.
– Тогда придётся двигаться мир.
И город, кажется, кивает нам, где‑то в темноте, как друг, который держит лестницу, пока мы карабкаемся вверх, чтобы наконец разобраться и выстоять назло всем.
