Текст книги "Император драконов. Найти и спасти истинную (СИ)"

Автор книги: Надежда Фатеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 8 страниц)

Император драконов. Найти и спасти истинную

Глава 1. Элиза.

Петербург пахнет сыростью от дождя и мокрым гранитом на набережной, а здесь в реставрационной в воздухе висит запах пчелиного воска, смолы и лака.

Вечером, когда посетителей уже вывели из залов и звуки шагов растворились в парадных анфиладах, Эрмитаж становится тише библиотеки. Мне кажется, что любой предмет здесь умеет шептать. Особенно – старое золото.

Я сижу в реставрационной на Миллионной, лампы отбрасывают белый свет на стекло витрины. Передо мной – «пепельный клинок»: узкое полотно с обугленной кромкой и затейливой насечкой у гарды. На воздухе стоит терпкий запах воска, апельсиновой корки и очень тонкий аромат дыма, как будто кто-то только что погасил свечу.

Натягиваю перчатки из козьей кожи, провожу кистью с мягкой щетиной вдоль выщербленного ребра. Металл отзывается высоким «дзынь», почти неслышно, и звук скатывается по стеклу, как капля.

Интересная вещь. Незнакомая, без родословной. И – опасная, если судить по реакции коллег: к новому поступлению приставили частную охрану, камеры расставили даже под потолочными карнизами.

– Осторожнее с ним, он помнит огонь, – говорит мужской голос за спиной.

Он появляется так, будто и был здесь всегда, вне поля моего внимания: тень у стекла, чёткая вертикаль в чёрном. Голос – низкий, бархат с металлическим послевкусием.Я оборачиваюсь и встречаю светло-карие глаза, с янтарем в глубине, взгляд – тёплый, но как будто бы ещё и умеющий обжигать. По ощущениям похожий на всполох солнца через стекло, а по цвету… он скорее напоминает летний гречишный мёд, когда он тянется с ложки и капает на горячий, только что испеченный хлеб в деревне у бабушки.

Слишком близко. Слишком уверенно. На лацкане – что-то вроде булавки с крылом, на запястье сверкает золотой обод часов. Перчатки – чёрные, тонкие, как вторая кожа на руках.

– Клинки ничего не помнят, – отвечаю автоматически. – Люди помнят, но чаще всего и они тоже безбожно врут.

Он едва заметно усмехается. Уголок рта дергается – не улыбка, а разрешение улыбнуться в будущем.

– Бывает и иначе, – говорит он. – Меня зовут Артур Белояров. Сегодня я отвечаю за вашу безопасность и безопасность экспонатов в этом зале.

Я киваю – чисто вежливость. Частные службы – не редкость на крупных приёмах, особенно перед выставкой. Их приходят смотреть не только туристы, но и те, кому коллекции интересно иметь. С такими лучше держать дистанцию.

– Лиза Вересова, – представляюсь и снова возвращаюсь к клинку. – Если «отвечаете», держите зрителей от витрины на расстоянии. Металл нестабилен, лакировка старая, такие вещи не любят вибрации.

– Зрителей нет, – мягко напоминает он. – Мы одни в зале.

Неожиданно в мастерской становится тесно. Причём не от его роста, силы плеч или слишком спокойной манеры держаться, а от того, как камень стен и стекло витрины реагируют на его присутствие. Это глупо, но я не могу отделаться от мысли, что воздух вокруг него стал гуще.

Делаю вдох. Концентрируюсь. Я здесь работаю и у меня есть привычка, от которой я не спешу избавляться. Я умею слушать вещи. Это не магия и не суеверие, а просто внимание и опыт. Золото «поёт» определённой нотой, лак трескается по-своему, дерево после столетий хранит тепло пальцев тех, кто его касался.

Касаюсь кистью узора у гарды – тонкое переплетение линий, как если бы мастер пытался вплести в клинок рисунок пламени и часов. И вдруг в этот момент мужчина шепчет за моей спиной фразу, которая лезвием разрезает привычную тишину:

– Если встретимся снова – беги.

Меня выхолаживает. Кожа под перчатками покрывается мурашками, кисть замирает. На долю секунды где-то очень далеко – и одновременно здесь – слышится треск. Не стекла, а лака на иконе, когда по нему неправильно ведут влажной губкой. И вместе с треском – картинка: площадь в сумерках, тёмные силуэты, снег, в который втаптывают уголь… и чьи-то руки, связанные у меня перед грудью белой лентой.

Я моргаю резко, вытаскивая себя обратно. Картинка рвётся, как в плохо перемонтированном видео. Я делаю шаг в сторону от витрины – больше для того, чтобы между нами возникло больше пространства и я могла передохнуть.

– Охотно верю, что ваш текст отрепетирован для впечатлительных экскурсионных групп, – говорю максимально ровно. – Но сейчас здесь реставрационная зона, поэтому вам за ограждающую красную ленту нельзя.

Удивительно, но он не уходит. А наоборот подходит на полшага ближе – неторопливо, почти вежливо, – и я чувствую его запах: кедр, дымная смола, что-то ещё, похожее на металл, разогретый до белого жара.

У меня неожиданно начинают дрожать пальцы. Злюсь на себя за это, но ничего не могу с собой поделать.

– Вам нехорошо? – участливо спрашивает он. – Лиза?

– Мне отлично, – поспешно выдыхаю. – Просто… не надо шептать чужие фразы в затылок.

– Это не чужая фраза.

Камеры безмолвно светятся зелёными точками. Часы под стеклом шкафа отбивают равномерный шаг – и вдруг спотыкаются, словно проскальзывает пружина. Я на автомате кладу кисть, беру лупу, нагибаюсь к узору на гарде. Нужно зацепиться за ремесло, за привычное.

Рисунок – странный: тонкая линия, проходящая через стилизованные языки пламени, упирается в миниатюрную восьмёрку, похожую на перевёрнутые песочные часы. Такие встречаются как знак-метка на предметах, которыми пользовались в обрядовых процессиях.

– Что видите? – тихо спрашивает он.

– Трещину. И не очень удачную попытку скрыть её позолотой. – Я слышу свой голос и радуюсь, что он почти обычный. – Вам действительно нельзя так близко к витрине, Артур.

– Если вы скажете «стоп», я отойду, – отвечает он без тени иронии. – Но я бы хотел, чтобы вы взяли вот это.

Он протягивает мне тонкий чехол, и я в первый момент думаю, что это какие-то новые перчатки. Нет – простая хлопковая салфетка для стекла. На краю – вышитый символ крыла.

– У вас всё брендировано? – не удерживаюсь.

– Порядок, – коротко говорит он. – И – уважение к вещам.

Слово «порядок» проходит по коже, как холодный ветер. Не знаю почему. Слишком много сегодня «почему».

Я вытираю стекло витрины по краю, там, где остаются едва заметные отпечатки ладоней сотрудников. Стекло скользкое, ладонь будто тонет в холоде. И в этот момент свет в лампах чуть дрожит, будто на секунду моргает музейный ангел или это я моргаю слишком часто.

– Вы сказали странную фразу, – произношу, не поднимая взгляда. – Откуда она?

– Из прошлого, – отвечает он слишком просто.

– Плохой ответ.

– Зато единственный и честный.

Я смеюсь – слишком резко, наполовину нервно. Поворачиваюсь к нему и в этот момент краем глаза замечаю на стекле там, где только что провела салфеткой, тонкий рисунок инея.

– Эльза! – звучит мне в спину.

В идеальной тишине реставрационной это похоже на мистический шёпот. Я медленно опускаю руку. Иней складывается в ясную форму – перевёрнутые песочные часы, как на узоре у гарды. Секунда. Другая и я понимаю, что холод не на стекле. Он на моей коже, под перчаткой. Пальцы знобит, будто я держу комок снега.

– Трюк? – шепчу, не узнавая свой голос.

– Нет, – так же тихо говорит он.

За окном, за тяжёлыми стеклопакетами, глухо шумит Нева. Ночь застывает у витрин, и кажется, что даже пыль в лучах ламп повисает неподвижно. Часы на стене снова спотыкаются – и совершенно не к месту, не в такт городу, доносится короткий, отрывистый гул, как будто где-то, через полгорода, рванул один‑единственный холостой выстрел.

Тот самый, что на Петроградской звучит в полдень из крепости, только сейчас – ночь.

Я подхожу ближе к стеклу. Хочется коснуться знака, но я останавливаю руку в сантиметре. Иней не тает. Линии внутри «песочных часов» пульсируют слабым светом, как если бы внутри действительно пересыпался золотой песок.

– Лиза, – говорит он за моей спиной. – Не прикасайтесь, пожалуйста.

Голос – не приказ, в умоляющая просьба. И в нём есть что-то странное, но не страх за артефакт, а за меня.На языке вертится саркастическое «Вы застраховали мои пальцы?».

Не произношу. У меня вдруг подгибаются колени и кружится голоса – будто подрезали сухожилия – и вместе с этим накрывает ощущение, что я уже стояла вот так, ладонью к стеклу, и кто-то за моей спиной шептал… нет, не эту фразу. Другую.

«Если встретимся снова – не беги. Выбери».

Я закрываю глаза на миг и вижу: чёрный снег, тёмный пепел под ногами, огонь, который тянется к небу тонкой стрелой. Мой голос, тихий-тихий: «Я останусь». А потом больно от того, что кто-то рвёт верёвку на моих запястьях, и я понимаю – не моих, тогда – чужих, а моих – потом.

Открываю глаза. Он стоит рядом. Ближе, чем следует. Янтарные глаза, как тёплый янтарь. В его зрачках отражается витрина с артефактами и я – с неопределённым выражением лица.

Мы молчим слишком долго, чтобы это можно было списать на рабочую паузу.

– Это… оптический эффект, – наконец выдаю тихо. – Влажность. Температура. Ваши часы.

– Мои часы здесь ни при чём.

– Тогда ваш голос. Он раздражает стекло, и оно дребезжит?

– Онj помнит вас.

Я почти говорю: «Стекло ничего не помнит», но язык не поворачивается повторять мантру, в которую я верю с института, потому что прямо сейчас стекло медленно «вдыхает» и рисунок инея… светлеет.

Я делаю рефлекторный шаг назад. Артур – наоборот, ставит ногу чуть впереди, как будто готов поймать меня, если я оступлюсь.

– Вы знали, что это случится? – спрашиваю глухо.

Он качает головой.

– Я надеялся, – отвечает спустя секунду. – И боялся.

– Чего?

– Что вы решите, будто я сошёл с ума, а ещё – что не успею.

Сейчас я точно смеюсь – но так, будто горячий воздух скребёт горло изнутри.

– К чему «успеть», мистер «безопасность»?

– Найти вас и спасти.

Слова повисают между нами, как пыль в луче лампы, но тяжелее. Никакого повода, никакого права говорить так человеку, которого знаешь час.

Я делаю вдох, собираюсь разложить всё по полочкам – по тем, где «объяснимо», «поддаётся анализу», «связано с влажностью помещения», – и в этот момент тихо пикнут камеры, как будто кто-то задел настройку, и знак на стекле вспыхивает ярче.

Секунда. Две. Свет выстреливает из центра, как нитка, и расползается по кромке витрины. Лёд рисует вторую линию, пересекающую первую, – и я понимаю, что это не просто «песочные часы». Это – печать. Узел. Тот же узор, что на гарде клинка, только живой.

– Не трогайте! – одновременно говорим мы с Артуром.

Поздно. Тёплый воздух из вентиляции сдувает с краёв белую пыль инея, как будто кто-то дунул на зеркало. Линии остаются. И начинают светиться – мягким, золотистым, как если бы внутри стекла зажгли свечу.

Где-то снаружи, над Невой, тянется протяжный гул. Никаких салютов, никаких праздников – ночь обычная. Но город будто бы на секунду замирает. И – стреляет. Раз, всего один. Эхо ползёт по камню, сливается с гулом вентиляции и тонет в тишине.

Я медленно отнимаю ладонь. На перчатке, по коже, тоже тонко отпечатывается знак инея – в точности повторяя рисунок на стекле. Холод входит под кожу, и я слышу, как тихо, почти неслышно шепчет металл в витрине – не нотой, а словом. Словом, которое я, кажется, знаю с детства и одновременно слышу впервые.

Элиза! Имя. Моё.

Свет в лампах моргает второй раз. Камера снова пикнет. И пока я стою, не зная – дёрнуть огнетушитель или позвать дежурного – печать на стекле вдруг пульсирует и медленно… трескается по центру, выпуская наружу крошечный сноп золотой пыли, как будто кто-то перевернул невидимые песочные часы.

В тот же миг дверь реставрационной отзывается тихим щелчком, как от внешнего ключа, и плавно начинает открываться сама – а за порогом, в коридоре, тянется тонкая полоска того же света, что горит на стекле.

Глава 2. Артур.

Глава 2. Артур.

Артур.

Питер по ночам пахнет смолой и мокрым камнем так же, как та площадь, где я однажды не успел – опоздал на какие‑то доли секунды.

Теперь я стою рядом с Лизой. Я слишком близко, чтобы не услышать её вдох, чтобы не заметить, как дрогнула кисть. А на ключице вспыхнул наш знак!

Пока он ещё не горит так, чтобы она почувствовала, – даёт лишь слабый отсвет, видимый только мне. Но это ненадолго.

И именно этого я хочу и боюсь одновременно.

Я стою слишком далеко, чтобы просто взять её за руку и не думать о последствиях. На стекле витрины медленно высвечивается печать: иней складывается в песочные часы.

И тут же звучит тот самый чистый звук, который я слышал все годы молчания, пока искал её, мою истинную – мою Элизу.

Стоило мне приблизиться – и мир узнал нас. А она? Похоже, не помнит меня. Совсем.

Щёлкает замок двери в коридоре.

– Стоим, – говорю тихо. – Не трогайте ничего.

В ухе откликается гарнитура:

– «Империум», пост один. Дверь реставрационной открывается снаружи «мастер‑ключом». Наши на месте. Команда?

– Перехват без шума. Локдаун коридора «Бета». Снимать только перчатки, – отвечаю, не сводя глаз со знака на стекле.

– Принято. Выполняем.

Лиза слышит мой полушёпот и щурится.

– У вас тут спектакль? – голос ровный, но я вижу, как у неё дрожит кисть – та, что ещё минуту назад гладила клинок.

– Нет. Спектакли – днём. Ночью – только то, что звучит, как истинная правда, – возвращаю ей собственную фразу.

Дверь в коридор приоткрывается на ладонь – и замирает. Ни шороха. Ни шага. Только воздух потяжелел, как перед грозой, и в свете ламп летит золотая пыль – та самая, что сыплется из невидимых часов, когда их переворачивают не вовремя.

Я поворачиваюсь к Лизе:

– Два варианта. Я веду вас в укрытие или остаёмся и верим, что это – музейная проверка.

– Вы верите во второе?

– Я верю в вас и в то, что нас видят.

Её взгляд скользит к моей руке. Я слышу, как она делает очень тихий вдох.

– Кем «нас»? – уточняет она.

– Теми, кто всегда приходит, когда загорается такая печать, – отвечаю честно. – И теми, кого зовут, когда надо сделать вид, что ничего не произошло.

Она хмыкает – первая улыбка без холода. Это почти облегчение. Почти.

Я достаю из внутреннего кармана плотный конверт. На всякий случай я ношу его уже неделю. С момента, как проснулся от сна, в котором ледяной снег под ногами оказался пеплом, а воздух был похож на смог. Висящий потной завесой после пожара.

– Посмотрите, – говорю, держа фото двумя пальцами, чтобы не залоснить края.

Сепия, выгоревшие края, старый Петроград. Площадь перед зданием с колоннадой, на переднем плане – двое. Мужчина в мундире, женщина в светлом плаще. Плохой объектив полвека назад не любил темноту, но лица вышли на удивление резкими.

Чужие – только если никогда себя не видели.

Лиза застывает. Я жду сопротивления, иронии, злости. Получаю другое – тишину, в которой слышно, как стучит сердце.

Её. Моё. Часы на стене.

– Коллаж? – спрашивает она наконец. Голос хриплый на последнем слоге.

– Архивная съёмка. Дата есть, подписи нет. Фамилии не указаны, – говорю тихо. – Но я помню, как это было снято. Мы стояли слишком близко к краю.

Край – это всегда место, откуда либо нужно самому прыгнуть, либо… научат летать. Тогда я не полетел. Теперь тоже не полечу, по крайней мере не до того момента, как вы выберете…

Её взгляд цепляется за мой. И на миг в этих ледяных зрачках проступает тёплая тень – узнавание, как отблеск огня на снегу. Правда лишь на очень короткий миг.

В ухе:

– «Империум», пост один. Тепловизор – два контакта за дверью. Форма – обслужка, но ключ – левый. Они ждут.

Я бросаю взгляд на печать на стекле – линии пульсируют медленно, точно дышат. Ещё вдох – и кто‑то в коридоре тоже вдохнёт глубже.

– У вас есть оружие? – Лиза держится храбро. Это мне нравится в ней больше всего, её храбрость без ненужной сейчас бравады.

– Есть хуже, – отвечаю. – Я помню, чем всё кончается, если мы останемся.

– А если уйдём?

– Тогда есть шанс написать финал наших жизней заново.

Она секунду смотрит на мою руку с фотографией, потом – на свою перчатку, в которой ещё холод улицы и медленно кивает.

– Ведите, – говорит тихо и протягивает руку

Я не двигаюсь.

– Скажите «да» сами. Сейчас это важно.

Она поднимает взгляд. Не прячет его.

– Да, Артур. Ведите.

Это слово звучит во мне громче любого пушечного залпа. Я коротко киваю, убираю фото, касаюсь гарнитуры.

– «Бета», дымов нет. «Альфа», готовность. Я выхожу с объектом через запасной. «Гамма» – перекрыть лестницу к двору.

– Принято. Действуем.

Мы идём к внутренней двери. Лиза ступает тихо – привычка реставратора: не будить прошлое без надобности. Я иду на полшага впереди. На повороте чувствую, как она почти касается моей спины – не прижимается, но закрывает ладонью зазор между нами и миром. Я впервые за ночь делаю вдох до конца.

Коридор пуст. Только лампы тянут золотую дорожку, как будто нас звали именно сюда. Это нехороший знак, слишком театрально для обычных воров, но и слишком аккуратно для визита силовиков.

Поворот, ещё один. Служебная дверь с ручкой, которую помнят только те, кто здесь действительно работает. Я тянусь к замку – и замираю. Кожа на запястье вспыхивает под манжетом, там горячо, пылает так, как подставленная слишком близко к огню ладонь.

Лиза замечает.

– Что с вашей рукой?

Я не отвечаю. Срываю перчатку – впервые за этот день – и закатываю манжет. Шрам‑полукрыло, который десятилетиями был просто грубой линией, горит золотом, как тонкая филигрань по коже. Пульс попадает в такт свечению; каждая волна – как шаг, подводящий нас ближе к краю.

– Красиво, – шепчет она, и это слово звучит, как «страшно».

– Это компас, – отвечаю быстро. – Он всегда горит, когда вы рядом, и вспыхивает сильнее, когда рядом опасность.

– То есть вы, выходит, тоже… – Она не договаривает.

– Да, Лиза. Я не только «частная охрана». Я тот, кто опоздал тогда. И тот, кто пришёл вовремя сейчас.

Мы смотрим друг на друга слишком долго и мне этого достаточно, чтобы в ухе среагировали:

– «Империум», пост один. Контакты двигаются. Без шума. Камеры «заслепли».

Это уже их стиль. Чисто. Аккуратно. С уважением к искусству и к смерти, которую они нам готовят.

Я разворачиваюсь к Лизе:

– Ещё раз, если в любой момент захотите остановиться, то скажите. Я не тащу вас. Я веду рядом.

– Скажу, – кивает она. – Хорошо, договорились.

Я поворачиваю ключ, дверь вздрагивает и открывается на тёмную лестницу. Запах пыли, камня, холода. Где‑то далеко шумит двор. Мы спускаемся на одну площадку – и в этот момент сверху тихо щёлкает металл. Кто‑то открывает ту самую дверь, от которой мы ушли.

– Быстрее, – шепчу, ускоряя шаг.

Мы срезаем путь, у узкого окна я на секунду задерживаюсь, тень во дворе движется против ветра, а они хорошо обучены.

– Почему они идут так мягко? – спрашивает Лиза, не повышая голоса. Холодный разум посреди всего этого. Гордость и боль одновременно.

– Потому что верят, что имеют на это право, – отвечаю. – И потому что думают, будто мы испугаемся и останемся. Страх – лучший клей для печатей.

На втором пролёте из темноты слышится лёгкий звук, примерно такой, как если бы ногтем провели по стеклу. Я узнаю этот звук. Его издаёт не ноготь. Его издаёт металл клинка, когда им чертят по камню знак. Они монтируют свой «порядок» прямо по живому музею.

– Стойте, – говорю. – Назад к стене.

Лиза прижимается к камню. Я закрываю её собой, слушаю. Сквозь бетон проходят шаги – двое. Один чуть тяжелее, дыхание скрывает тренированный диафрагмальный ритм. Второй – легче, но с характерной манерой ставить стопу: удар носком, перекат, пятка растворяется. Ордена учат ходить так, чтобы звуки терялись.

Они останавливаются на площадке выше. Тишина снова становится гуще. И в эту тишину, как в воду, падает мой собственный голос из прошлого:

«Если встретимся снова – беги».

Нет. Не сейчас. Не ещё раз.

– Сюда, – говорю Лизе и указываю на узкую дверь в торце площадки. Старый эвакуационный выход. Я знаю эти лестницы, как свои шрамы. Я здесь был, когда вас ещё не было здесь. И тогда, и раньше, и слишком много «и».

Мы протискиваемся в дверцу; я прижимаю её плечом и закрываю вручную. На секунду становится по‑настоящему тихо – слышно, как тикают часы на руке. Я беру Лизу за запястье, чувствую жар под перчаткой. Останавливаюсь и шепчу:

– Ещё немного. Дальше – двор и машина, потом я объясню всё или молча увезу вас домой, сделаю как скажете.

Она подаётся ко мне, но не от страха. а от принятого внезапного решения.

– Сначала вы объясните, – говорит отрывисто. – Но сделаете это уже в машине.

– Договорились.

Мы делаем шаг к следующей двери и в этот момент коридор на нашей исходной площадке вспыхивает белым светом. Без звука. Просто воздух становится светом. И тут же гаснет. Даже не вспыхивает, скорее мигает, как глаз камеры.

– Светошум? – шепчет Лиза.

– Нет. Это был «шов». Они попробовали открыть нас через временной коридор, – отвечаю, сам удивляясь спокойствию голоса. – Значит, рядом кто-то, кто умеет это делать.

Я ставлю ладонь на ручку. Металл под пальцами тёплый, как если бы его только что держали. Плохой знак. Очень плохой.

Секунда – и я знаю, что это не наши. Наши не оставляют руки на дверях. Наши действуют быстро, как порыв ветра.

– Отпряньте, – приказываю, уже без мягкости.

Лиза повинуется мгновенно. Я разворачиваюсь так, чтобы закрыть её собой от всего, что может внезапно войти. Плечи автоматически собирают силу, как драконьи крылья перед взмахом. Под манжетом снова вспыхивает золотая линия – ярче, чем прежде. Снова обожгло болью и это хорошо, значит я делаю все правильно.

Гарнитура хрипит:

– «Империум» … связь… «помехи» … – и глохнет.

И в эту ледяную пустоту за дверью – чёткий, ровный голос из коридора. Молодой, уверенный, слишком хорошо поставленный, чтобы быть простым «ночным техником»:

– Откройте, пожалуйста. Мы за безопасностью.

Я узнаю этот тембр даже без лица. Маска вежливости поверх стали. Мы давно не виделись «вживую», но мне не нужно видеть, чтобы понять кто это.

Олег Дамарисов. Ордо. Он снова здесь.

Я поворачиваю голову к Лизе, но успеваю только встретить её взгляд. На моём запястье под манжетом пылает золотое крыло – так ярко, что свет прорывается сквозь ткань и рисует на стене отсвет.

– Ко мне, – говорю. – Сейчас.

Ручка поворачивается с другой стороны. Дверь идёт на нас и мир в очередной раз делает вдох – перед тем, как возникает четкий контур временного излома.