Текст книги "Цена твоей памяти (СИ)"

Автор книги: Мун Лайт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)

Глава 18. То, что осталось живым

Если бы месяц назад кто-нибудь сказал мне, что я буду сидеть в комнате мертвой женщины, спорить с Королем Далерии о входе в несуществующее хранилище и уговаривать собственного фамильяра не умирать из чувства профессиональной гордости, я бы решила, что этот человек слишком увлекается невероятными историями.

Жизнь любила удивлять. Но в последнее время делала это с таким рвением, будто за каждую мою новую беду получала отдельную награду.

Шепот лежал на кровати, свернувшись черным комком. Обычно он даже во сне выглядел так, словно только что обманул судьбу и остался собой доволен. Сейчас он казался непривычно маленьким после ночи, в которой едва не погиб.

Адриан сидел у стола. Прямой, бледный, с плотно сжатой челюстью и выражением лица, которое должно было убедить весь мир: Король Далерии в полном порядке.

Мир, возможно, поверил бы – я нет.

– Вам нужно лечь, – сказала я.

– Мне нужно попасть в Хранилище незавершенных.

– Очень кстати. Я как раз составляю список людей, которым нужно невозможное. Вы уже третий.

– Кто первые двое?

– Я и этот пушистый безумец.

Шепот не открыл глаз, но хвостом дернул.

Между нами лежала почерневшая бирка. На одной стороне были выцарапаны слова: «Хранилище незавершенных». На другой – ровная срезанная полоса там, где когда-то было имя.

– Если мы пойдем через нижний Архив, Валериус будет ждать, – сказал Адриан.

– Да, – я потерла лицо ладонями.

– Если останемся здесь, он найдет повод вернуться.

– Тоже да, – обреченно выдохнула я.

– Тогда у нас нет времени, – Адриан не отрывал взгляда от бирки.

– У вас еще и крови не бесконечно много. Но этот довод, я смотрю, опять проигрывает героизму.

Он поднял на меня глаза.

В его взгляде было столько усталости, что на мгновение у меня пропало желание язвить. Неприятное ощущение. Я всегда считала язвительность важной частью здорового образа жизни.

– Если Ройс способен ответить, – произнес Адриан тише, – Валериус не оставит его в покое после сегодняшнего.

Я посмотрела на срезанную сторону бирки. Имя срезали, но след оставили – кто-то хотел, чтобы нужный человек смог найти незавершенное. Такие вещи делают заранее, когда ждут охоты за собой.

– В нижний Архив мы не пойдем, – сказала я, забирая нож Изольды. – Если Валериус ждет у двери, нужно искать окно.

– В подземное хранилище?

– Условное окно. Не придирайтесь к архитектуре.

Адриан почти улыбнулся. Почти – потому что губы дрогнули, но боль перехватила их раньше, чем улыбка успела сложиться.

Я потянулась за запиской Изольды, но заметила, что он больше не смотрит на бирку – он смотрел на меня.

Вернее, чуть ниже – туда, где у ворота платья кожа еще хранила жар после бега, страха и магии.

– Что? – спросила я.

Он будто очнулся.

– От вас больше не пахнет миндалем.

Я машинально коснулась запястья. От благовония Серафины давно ничего не осталось. Его вытеснили пыль тайных ходов, старая гарь, кровь на пальце и мой собственный дар – серый, дикий, упрямый.

– Простите. Не знала, что обязана поддерживать аромат официальной приманки.

– Нет, – сказал он слишком тихо. – Так лучше.

В комнате стало тесно от его взгляда.

Адриан поднялся и остановился ближе, чем требовалось для разговора о хранилищах, долгах и мертвых служителях Архива. Вблизи стало видно то, что скрывала прямая спина за столом: как крепко он держал себя в руках, чтобы не покачнуться.

– Лучше? – переспросила я.

Его взгляд на мгновение опустился к моим губам – коротко, быстро.

Но я увидела. И он понял, что я увидела.

– Так я понимаю, что передо мной вы, – произнес он глухо. – Не Серафина. Не чужая ловушка. Не воспоминание, которое мне подбросили.

Я должна была отшутиться. Сказать что-нибудь про странный вкус королей, которых тянет к крови, неприятностям и женщинам с сомнительной репутацией. Но слова почему-то застряли.

Шепот тихо фыркнул с кровати.

Я отступила первой.

– Тогда постарайтесь не привыкать, Ваше Величество. Я редко пахну одинаково два дня подряд.

– Поздно, – почти беззвучно сказал он.

Ответ был слишком коротким, чтобы с ним спорить. И слишком честным, чтобы сделать вид, будто я не услышала.

Я резко отвернулась к столу. Великолепно. Просто великолепно. В замке нас преследовал Валериус, под ногами шевелились старые долги мертвой женщины, где-то внизу ждал человек без имени, а я стояла и думала о том, что рука Адриана чуть не коснулась моей талии. Профессионализм. Выдающийся.

На столе лежала записка Изольды:

«Если придется уйти через западный ход, не бери лестницу вниз. Там его люди. Иди через старую оранжерею. Камень у третьей колонны пустой. Я оставила...»

Раньше я думала, что в оранжерее Изольда оставила вещь. Теперь это казалось наивным. Валериус умел многое. Вещи – находить. Бумагу – выжигать. Имена – убивать. Но Изольда была из Города Теней. Наши люди редко оставляли самое важное там, где его можно просто поднять с пола.

– Она оставила не предмет, – сказала я. – Она оставила способ открыть свою волю.

– В старой оранжерее после пожара почти ничего не осталось.

– Поэтому туда никто не заглядывает.

– Стража заглядывает.

– Стража ходит, куда прикажут. А мы пойдем туда, где никому не пришло в голову искать.

Шепот слабо поднял голову.

– Нет, – сказала я ему. – Ты остаешься.

Фамильяр тут же встал. Ноги у него дрожали, но выражение морды стало оскорбленно-героическим.

Адриан перевел взгляд с него на меня.

– Кажется, это семейное.

– Что именно?

– Идти туда, куда не пускают, даже когда сил уже нет.

– Ваше Величество, если это была попытка сказать что-то нежное, вам нужно больше практики.

– Я учту.

Разумеется, Шепот все равно пошел с нами.

Мы вышли через боковой ход. Коридоры встретили нас тишиной и пустотой: погашенные факелы, безлюдные повороты, и даже тревожный колокол молчал. Валериус просчитывал каждую мелочь. Значит, он был уверен: мы сами придем туда, куда ему нужно.

Глава 19. Серебро во льду

Застывший Сад встретил нас прежней безупречностью. Трещины, буря и чужой огонь пугали куда откровеннее. Но и эта безупречность будила во мне глухую тревогу.

Мраморные дорожки тянулись между прозрачными изгородями, каждая ветвь которых была вырезана изо льда с такой точностью, будто над ней трудился безумный ювелир. Над головой висел неподвижный серый купол, полный застывших снежинок. Они зависли в воздухе, не падая, не кружась и не тая, словно время однажды задержало здесь дыхание и забыло вдохнуть снова.

Цветы стояли в ледяных глыбах вдоль тропинок. Розы. Лилии. Тонкие северные орхидеи с прозрачными лепестками. Каждый бутон был прекрасен до боли. Каждый был мертв.

Глядя на них, я наконец поняла, на что похожа память Адриана, когда её приводили в порядок. На красоту, из которой вычистили жизнь.

Рядом со мной появился Адриан.

В Саду он всегда казался частью этого мира. Черная фигура среди белого мрамора, единственное темное пятно в безупречной ледяной симметрии. Но сейчас он стоял иначе. Раньше Сад повиновался ему, как армия приказу. Теперь это место смотрело на него как дом, куда хозяин вернулся после долгого изгнания.

– Что-то изменилось, – сказал он.

– Всё слишком красиво.

Он посмотрел на меня.

– Для вас красота – признак опасности?

– В моем опыте почти всегда.

Получилось сказать это легко. Порадоваться не успела – Сад пахнул теплом.

Странным теплом. Я чувствовала его не кожей, а памятью, как чувствуешь место, где когда-то была в безопасности, или человека, рядом с которым можно опустить плечи и перестать ждать удара. Так пахнет жизнь, которую много лет считали уничтоженной, а она просто спала подо льдом.

Адриан тоже почувствовал. Я увидела это по тому, как он замер.

– Изольда, – произнес он.

Голос дрогнул. Будто он много лет не произносил это имя вслух.

Сад ответил. Одна из ледяных роз рядом с нами дрогнула.

Я сначала не поняла, что изменилось. Лепестки остались прозрачными, стебель – неподвижным, лед вокруг бутона – гладким. Но внутри розы появился цвет.

Совсем слабый и серебристый, как свет сквозь тонкий лед.

Потом дрогнула вторая роза. Третья. Лилии вдоль тропы вспыхнули мягкими серебряными искрами, и этот мертвенно-идеальный храм чужой памяти вдруг стал похож на небо перед рассветом.

Он еще не ожил, но пустота уже отступила.

Шепот вынырнул из моей тени и сел у моих ног. Его черная шерсть в этом мире казалась сотканной из густого дыма, а золотистые глаза горели слишком ярко для такого маленького тела.

– Держись рядом, – сказала я.

Он фыркнул с явным оскорблением. Ну конечно. Умирать можно, а слушаться – ниже достоинства.

Адриан сделал шаг вперед, и серебристое свечение в цветах почти погасло. Я поняла, что он вошел в Сад человеком, который несет на плечах слишком тяжелую вину и давно перестал верить, что имеет право на прощение, а не хозяином, вернувшимся домой.

Вдалеке, за ледяными арками, проступил каменный зал. Темные стены, серые плащи, связанная женская рука, отблеск стали. Сцена казни еще стояла за границей Сада, как палач у двери, но уже тянулась внутрь.

Адриан побледнел.

– Адриан, – сказала я.

Он молчал.

– Смотрите на цветы.

– Я слышу ее голос.

Его взгляд остекленел, будто он смотрел не на меня, а сквозь меня – туда, где за ледяными арками проступал каменный зал.

– Какой?

– Тот, который он мне оставил.

Я знала, о чем он говорит.

В памяти Адриана жил голос Изольды, подмененный чужой рукой. Голос, которым Валериус много лет резал его изнутри.

Каменный зал стал четче. В ледяных цветах появились черные прожилки, а запах горького миндаля потянулся по Саду тонким ядовитым дымом.

Валериус всегда был слишком хорош для грубой силы. Он не ломал дверь. Он подсовывал ключ, которым Адриан сам мог открыть свою темницу.

– Она там только потому, что он оставил вам эту дверь, – сказала я.

Адриан открыл глаза.

– Я отдал приказ.

– Да.

Он посмотрел на меня так, будто ждал хотя бы сейчас милосердной лжи. Я не дала ее.

– Вашим голосом, вашей рукой, вашей властью, – сказала я. – Но чужой волей, вложенной в вашу боль.

– Разве этого не достаточно? – резко спросил он.

– Чтобы стало легче? Нет, – холодно и честно ответила я.

И Сад вдруг перестал темнеть. На одно мгновение горький миндаль отступил.

Адриан смотрел на меня неподвижно. В его глазах было невыносимо много боли – обыкновенной, неприглядной, совсем не той, которую удобно описывать в балладах. Это была боль человека, который хочет, чтобы его оправдали, и одновременно знает: оправдание будет ложью.

– Этого достаточно для другого, – сказала я мягче. – Чтобы Валериус не выбрал за вас единственное воспоминание.

Сад услышал это лучше, чем Адриан. Серебряный свет вернулся в цветы. Сначала в один бутон, потом в другой.

Вдруг каждый ледяной цветок вокруг нас стал маленьким зеркалом. В них отражалась оранжерея – другие мгновения, мелкие, пустячные.

Вот Изольда смеется, потому что молодой Адриан стоит у входа и не решается переступить порог: перед ним растеклись лужицы после полива, и он смотрит на них так, будто это ловушка, способная испортить безупречно чистые сапоги.

Она протягивает ему чашку с мутным настоем, и он смотрит на жидкость так, будто та лично замышляет покушение на империю.

Ее пальцы поправляют тонкий серебристый росток, подвязывают его мягкой нитью. Молодой Адриан говорит что-то сухое, наверняка неприятно-разумное, а Изольда даже не оборачивается – только улыбается краем губ. Как будто давно поняла, что за его холодом прячется испуг.

Вот он впервые снимает перчатку, чтобы не повредить один особенно капризный росток.

А смотрит при этом на ее руки.

Эти воспоминания были почти бесшумными. Без признаний. Без клятв. Без красивых жестов, которыми обычно украшают истории о любви.

Глава 20. Правда между нами

Комната Изольды вернулась рывком.

Сначала я поняла, что мои пальцы всё ещё лежат на висках Адриана. Потом пришла боль – резкая, до белых пятен перед глазами. А после неё – запах пыли, старого дерева и сухих трав.

Я отдернула руки.

Адриан сидел в кресле Изольды, откинув голову назад. Лицо у него было белым, почти серым. На виске проступила тонкая линия крови. Несколько секунд он тяжело дышал, словно его вытащили из ледяной воды.

Шепот лежал на столе рядом с ножом. Черная шерсть на загривке дрожала, золотые глаза были полузакрыты. На рукояти ножа ровно светилась первая насечка.

Медальон лежал среди записей Изольды.

Маленькая серебряная вещь.

Из-за неё вся моя жизнь вдруг получила другое начало.

В комнате стояла тишина. Адриан молчал. Шепот молчал. Даже старые страницы на столе лежали неподвижно, хотя из щели под дверью тянуло холодом.

Я посмотрела на медальон, на нож, на старое кресло, на ссадину у Адриана на виске.

Изольда была моей матерью.

Я не произнесла это вслух. Слова застряли в горле – слишком большие, слишком поздние. Я будто держала их во рту вместе с кровью и никак не могла проглотить.

Я была той девочкой. Той, кого она спрятала.

Адриан открыл глаза. Я не могла поднять на него взгляд сразу – знала, что если встречусь с ним, сломаюсь окончательно. Но краем сознания я всё равно увидела: его дыхание дрогнуло, плечи замерли. Он тоже понял.

Та девочка, которую Изольда вытолкнула в тайный ход, выжила. Выросла. Пришла в Цитадель под чужим именем. Спорила с ним, лгала ему, спасала его, лезла в его память, дразнила, злила, заставляла лед трещать там, где он годами молчал. И теперь стояла перед ним.

Дочь Изольды.

Адриан поднялся из кресла. Медленно, с усилием. Одна рука на секунду сжала подлокотник, и старое дерево тихо скрипнуло.

– Вивьен…

Он сделал шаг ко мне. Я отступила сразу. Пятка ударилась о ножку стола, одна из тетрадей Изольды соскользнула на пол и раскрылась где-то посередине.

Адриан остановился.

Я тоже.

Только тогда я поняла, что сделала. Головой я знала: Валериус сделал из него оружие, вложил ложь в нужные места, подвел его к приказу и назвал это долгом. Но мои ноги уже отступили. Кожа на руках покрылась мурашками. Пальцы сами сжались. В груди стало тесно, будто я снова оказалась в том темном ходе, куда Изольда когда-то вытолкнула маленькую девочку.

Я смотрела на Адриана, но слышала не его нынешний голос. Другой, холодный и ровный. Тот, из памяти.

– Стойте, – сказала я тихо.

Адриан замер. Его рука, уже тянувшаяся ко мне, дрогнула и опустилась. Он смотрел на меня – и в его глазах боролись два желания: подойти ближе, коснуться, убедиться, что я реальна, и дать мне место, которое я так отчаянно вырывала между нами. Он выбрал второе.

– Хорошо, – сказал он наконец. Голос был ровным, но я слышала, как тяжело даётся ему это спокойствие.

Я прижала к себе Шепота, чувствуя, как дрожит его тело. Пальцы сами нащупали опору в его шерсти.

– Живой? – спросил Адриан.

– Живой. И обижен, что вы сомневались.

Шепот приоткрыл один глаз и слабо фыркнул. На лице Адриана мелькнуло что-то мягкое. Совсем на миг. Потом он снова посмотрел на меня – и эта мягкость стала больнее любого холода.

– Я любил её, – сказал он просто.

Я ждала злости. Ревности. Хоть чего-нибудь острого, за что можно ухватиться. Но внутри стало тихо.

Изольда больше не была только именем в записях. Она была живой: смеялась в том тайном ходе, ругалась с ним, прятала нож, выращивала травы в глиняных горшках, касалась вот этого стола, сидела в этом кресле. Её любили. А я потеряла её раньше, чем успела узнать.

– Она пыталась спасти вас, – сказала я.

– Да.

– А вы…

Я замолчала. В горле стоял комок, мешая говорить.

Адриан договорил сам:

– А я поверил тому, что вложил в меня Валериус.

Он говорил ровно, но прежнего льда в голосе уже не было. Слова давались ему тяжело. Он вытер кровь с виска – рука дрогнула.

– Я видел её лицо. Слышал собственный голос. Верил, что поступаю правильно. Все эти годы я помнил ненависть. А лица – нет.

Он посмотрел на медальон.

– Очень удобно.

Я невольно усмехнулась.

– У Валериуса вообще талант к удобству. Особенно когда страдают другие.

Адриан не улыбнулся.

– Его ложь годами жила под видом моей собственной памяти.

Я понимала. Слишком хорошо понимала. Он тоже сидел в клетке – просто его клетка была красивее моей: лёд, долг, титул и чужие слова вместо собственной памяти. Но это понимание не отменяло того, что я чувствовала.

– Я знаю, что это сделал Валериус, – сказала я. – Знаю, что он сломал вашу память. Знаю, что вы сами были в ловушке.

Адриан слушал молча.

– Но когда я закрываю глаза, я слышу ваш голос. Не его. Ваш.

Комната словно стала меньше. Кресло Изольды, стол, медальон, нож, пыль, запах сухих трав – всё было слишком близко. Слишком настоящее.

Я сглотнула. Во рту стало горько.

– Я хочу… хочу сказать, что виноват Валериус. И вы тоже жертва. Я должна это помнить.

Голос сорвался на последних словах.

Я сглотнула снова. Руки, прижимающие Шепота, дрожали.

– Но моя мать умерла там, где звучал ваш приказ.

Слово «мать» вышло тихо. И сразу стало настоящим. До этого оно жило внутри, как рана под тканью. Теперь ткань сорвали.

Я замолчала. В горле застрял комок, и я не пыталась его проглотить. Позволила себе просто стоять и смотреть на Адриана.

Адриан закрыл глаза на секунду, потом открыл.

– Да.

Без «но». Без просьбы понять. Без защиты.

Я почти возненавидела его за это.

– Не делайте так, – сказала я.

– Как?

– Не принимайте всё молча. Так мне сложнее злиться.

На его лице дрогнула боль.

– Злись, если иначе сейчас не можешь. Я не стану спорить.

Глава 21. Дом после бури

Крыши Города Теней показались к вечеру четвёртого дня.

Я остановилась на холме, поправила ремень сумки и посмотрела вниз. За время моего отсутствия у пекарни сменили вывеску, возле северной стены обвалилась часть крыши, а на стене таможенного дома кто-то нарисовал сборщика пошлин в таком виде, что художнику следовало либо вручить награду, либо немедленно выслать из города.

Всё остальное осталось на месте.

Дым над трубами. Крики торговцев. Запах угля, сырой земли и жареного лука. Телеги у ворот. Дети, которые играли прямо в грязи и орали так, будто от громкости зависел исход войны.

Шепот поднялся на задние лапы, втянул воздух и чихнул.

– Привыкай, – сказала я. – Здесь редко пахнет серебристыми цветами. Обычно рыбой и чужими помоями.

Он посмотрел на меня с сомнением.

– Зато никто не требует реверансов.

Это его убедило.

Я спустилась к городу.

Через несколько улиц стало ясно, что возвращение прошло удачно: меня один раз толкнули, дважды попытались обсчитать и едва не облили водой из окна.

Дома.

На Рыночной площади меня узнала Кора. Она торговала сушёными травами, углём и всем, что могла выгодно купить утром и продать вечером вдвое дороже.

– Вернулась всё-таки, – сказала она.

– Сама удивлена.

Кора оглядела мою одежду, сумку и царапину на щеке.

– А вид у тебя такой, будто обратно пришлось ползти.

– Последнюю часть пути я шла. Почти уверена.

Её взгляд переместился на Шепота, который уже тянул нос к связке сушёного мяса.

– Это ещё кто?

– Шепот.

– Я не имя спрашиваю.

– А больше я и сама пока ничего не поняла.

Шепот приподнялся, пытаясь дотянуться до мяса.

Кора убрала связку повыше.

– Если сожрёт товар, платить будешь ты.

– Почему я? Он самостоятельное магическое существо.

– Тогда пусть сам достаёт деньги.

Шепот посмотрел на меня.

– Видишь, как здесь относятся к приезжим?

– Комнату Лиза не сдала, – сказала Кора.

Я перестала улыбаться.

– Я платила вперёд.

– На два месяца. Тебя не было чуть больше одного.

– Тогда всё честно.

– Конечно. Поэтому она каждую неделю спрашивала, не слышал ли кто о тебе.

– Лиза?

– Нет, конечно. Сборщик пошлин. Он с утра до вечера только и делает, что переживает за твоё благополучие.

Я посмотрела на неё.

Кора отвернулась к своим травам.

– Иди уже. Пока она не вышла искать тебя сама.

– Ты могла просто сказать, что рада меня видеть.

– Могла. Но это испортило бы мне репутацию.

Я пошла дальше, чувствуя, как напряжение последних дней понемногу отпускает плечи.

Город не задавал вопросов. Ему было безразлично, кем я притворялась при дворе, почему вернулась и чья кровь открыла серебряный медальон. Здесь имели значение вещи попроще: заплатила ли я за комнату, не привела ли за собой стражу и способна ли ещё отличить хороший замок от плохого.

На своей улице я увидела знакомый серый дом с перекошенным крыльцом.

Ключ подошёл.

Я ещё не успела закрыть дверь, когда из кухни донёсся голос Лизы:

– Сапоги сними. Я только пол вымыла.

– И я рада вас видеть.

Она вышла в прихожую, вытирая руки о передник.

За месяц Лиза не изменилась. Тёмный платок был завязан так же туго, лицо выражало обычное недовольство миром, а в руке она держала кухонный нож.

Она посмотрела на меня, затем на Шепота.

– Это с тобой?

– Похоже на то.

– Кусается?

– Только если заслужить.

– Значит, кусается.

Шепот прошёл на кухню и сразу направился к столу.

Лиза поймала его за загривок раньше, чем он добрался до тарелки.

– Здесь сначала спрашивают.

Она поставила его на пол, и Шепот тут же сел, уставившись на неё. Лиза выдержала его взгляд, а я молча ждала.

– Нет, – сказала она.

Он не шелохнулся.

– Не сверли меня глазами. Этот приём на меня не действует. Почти.

Шепот наклонил голову.

Лиза выдержала ещё несколько секунд, отломила кусок хлеба и бросила ему.

– Один раз.

Он поймал хлеб на лету.

– Всё. Теперь он решил, что это его дом, а вы – персонал, – предупредила я.

– Твой зверь – тебе и объяснять, что здесь не трактир.

Она снова посмотрела на меня.

На этот раз дольше.

– Ты когда ела?

– Утром.

– Что?

– Лепёшку.

– Целую?

– Половину.

– Вторую съел он?

Шепот доедал хлеб под столом.

– У нас было честное разделение имущества. Он забрал еду, мне оставил чувство собственного достоинства.

– Садись.

Она поставила передо мной миску с тушёными овощами и мясом. Я села за стол и только тогда поняла, насколько устала.

Лиза не спрашивала, что случилось. Просто резала хлеб, убирала посуду, ругалась на печь, которая опять плохо тянула.

Когда я доела половину, она сказала:

– Месяц тебя не было.

– Чуть больше.

– А выглядишь так, будто несколько лет.

– При дворе неделя тянется как год. Особенно когда тебя пытаются убить.

Нож в руке Лизы остановился.

– Пытались?

– Не каждый день.

– Очень успокаивает.

– Я старалась не превращать это в привычку.

Она положила мне ещё кусок хлеба.

– Нашла то, за чем ехала?

Ложка остановилась у рта.

– Да.

– И как тебе? Довольна?

Я посмотрела в миску.

– Лучше бы не находила.

Лиза немного помолчала.

– Значит, нашла правду.

Я подняла на неё глаза.

– Почему сразу правду?

– От хороших новостей у тебя другое лицо.

Она забрала пустую тарелку.

– Комната как была. Я только окно закрыла, когда похолодало.

– Спасибо.

Лиза посмотрела на меня с подозрением.

– Температуры нет?

– Не начинайте.

– Тогда иди спать.

* * *

Моя комната встретила знакомым скрипом половиц и запахом пыли.