Текст книги "Цена твоей памяти (СИ)"
Автор книги: Мун Лайт
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)
Глава 14. Долг, который молчал
Утро в Цитадели Льда умело делать вид, что ночи не было.
Я сидела на краю кровати в покоях, куда меня вернули под конвоем, и смотрела на нож. Он лежал на моих коленях, завернутый в темную ткань, но от этого не казался менее живым. Семь насечек на костяной рукояти больше не были просто старой меткой Города Теней. Теперь каждая из них была старым долгом, который кто-то когда-то пообещал вернуть.
Насечки означали не долги Изольды, а чужие обещания перед ней.
Я провела пальцем по первой насечке, той самой, что вспыхнула золотом в оранжерее. Кожа до сих пор саднила там, где порез пришелся на знак. Боль была маленькой, смешной после чужих воспоминаний, ритуала Валериуса и прогулок по мертвому саду королевской памяти.
Но именно от нее было не по себе.
Вещи из Города Теней редко отвечали без причины.
Шепот сидел у двери и сторожил коридор. За ночь гвардейцы сменялись трижды. Очень заботливо. Видимо, после происшествия в оранжерее Валериус решил, что лучше всего мне восстанавливать силы под присмотром людей с копьями. Целители, конечно, тоже были бы вариантом, но копья в Далерии, кажется, считались более универсальным средством от любых недомоганий.
Горничная, присланная на рассвете, была молчалива до подозрительности. Она не спросила про сажу на манжете, царапину на щеке и погнутую шпильку, которой, если быть честной, можно было вскрыть половину Цитадели.
Умная девушка.
– Что говорят в коридорах? – спросила я, пока она застегивала на мне серое платье.
– Говорят, в Западном крыле был остаточный магический выброс, миледи.
– Какое удобное выражение.
– Лорд-канцлер приказал не тревожить гостей подробностями.
Багровой ряби вокруг нее не было. Значит, не лгала. Просто повторяла то, что ей велели повторять.
Ночь в оранжерее еще не успела остыть, а Валериус уже дал ей имя. Не нападение. Не попытка отобрать нож. Не пробуждение чужой воли.
Остаточный магический выброс.
– Его Величество ожидает вас в малом кабинете, – сказала горничная. – Лорд Грэхем уже там.
Значит, утро всё-таки решило стать интересным.
Я спрятала нож во внутренний карман платья, и ткань над ним сразу стала тяжелее. Не физически. Скорее под сердцем легло чужое обещание, которому давно пора было проснуться.
В коридоре ждали двое гвардейцев в серых плащах. Руны на их доспехах мерцали слабым фиолетовым светом.
След Валериуса.
Старик не просто приставил охрану. Он повесил на них свои глаза.
Шепот растворился в моей тени, и мы пошли молча. Цитадель выглядела безупречно: чистые полы, ровный свет, слуги у стен, слишком осторожные взгляды. Остаточный магический выброс, значит. Интересно, сколько времени понадобится Валериусу, чтобы превратить меня саму в остаточное явление, которое из приличия не обсуждают за завтраком?
У двери малого кабинета стояли еще двое гвардейцев. Один из них открыл створку без стука.
Внутри было тепло.
Настоящее тепло, не синее притворство ледяных каминов. В очаге горел обычный огонь, низкий и густой. Адриан стоял у стола. Прямая спина, черный камзол, спокойное лицо – всё как полагалось Королю. Но под глазами залегли тени, а пальцы правой руки крепко сжимали край стола.
Повелитель Зимнего Безмолвия держался на гордости, злости и чистом упрямстве.
Лорд Грэхем сидел напротив и выглядел так, будто его всю ночь варили в собственном страхе, а утром забыли остудить. Без парика он казался старше. Или честнее. В его случае это было почти одно и то же.
– Леди Серафина, – произнес Адриан официально.
– Ваше Величество. Надеюсь, утро застало вас в добром здравии.
– Утро застало меня в Цитадели. Это уже ставит под сомнение доброту обстоятельств.
Я подняла бровь.
– Осторожнее, сир. Еще немного, и придворные начнут подозревать у вас чувство юмора.
– Тогда Валериус внесет его в список государственных угроз.
На мгновение между нами что-то дрогнуло. Не улыбка. Не нежность. Скорее короткое узнавание. Мы оба еще живы, оба помним ночь и оба вынуждены говорить так, будто стены не умеют слушать.
Адриан перевел взгляд на Грэхема.
– Начнем.
Тот сглотнул.
– Сир, я уже рассказал леди...
– Мне не нужны пересказы для леди. Мне нужна правда для Короля.
Грэхем побледнел.
– Правда может оказаться опасной.
– Обычно это то же самое, что “неудобной”, – сказала я. – Просто первое слово используют люди с хорошими манерами.
Адриан не посмотрел на меня, но уголок его губ едва заметно дрогнул.
– Почему я не позволял Валериусу заменить Орена? – спросил он.
Грэхем поднял голову.
– Вы помните это?
– Нет. Но я видел документы. Три прошения Канцлера за последние годы. Три отказа от моего имени. Без объяснений.
Грэхем закрыл глаза.
– Значит, какая-то часть вас всё еще сопротивлялась.
– Не утешайте меня остатками моей воли. Отвечайте.
Грэхем открыл глаза. В них было столько усталости, что на мгновение он перестал походить на человека, который годами продавал чужие судьбы ради собственной безопасности.
– Потому что Орен был при смерти Изольды, – сказал он. – И потому что Валериус не мог заставить его изменить запись некрополя.
– При смерти, – повторил Адриан тихо. – Или при казни?
Грэхем посмотрел на меня.
Я молчала.
Это была его очередь платить.
– При том, что Валериус назвал казнью, – наконец произнес он. – Но приговора не было.
Иней побежал по краю стола тонкой белой линией.
– Продолжайте.
– В некрополе есть порядок. Старше королевских указов. Туда не вносят мертвого, пока смотритель не запишет, как именно он умер: болезнь, битва, приговор или убийство. Орен отказался записать Изольду как казненную преступницу. Не было приговора. И как убийцу – тоже. Не было доказательств.
– А я? – спросил Адриан.
Грэхем молчал слишком долго.
Глава 15. Стертое имя
Адриан резко вдохнул рядом – коротко, сквозь зубы, от боли.
Я не успела даже повернуться на звук. Тьма в некрополе сжалась вокруг нас, как кулак, и из пустой плиты, где миг назад проступили строки о Мартене Ройсе, хлестнула тонкая фиолетовая нить.
Она ударила Королю в висок.
Адриан опустился на одно колено.
Лед рванулся от его ладони по полу, но не успел сомкнуться защитой. Трещины разбежались по плитам, задели чьи-то сапоги, гвардейцы выругались, оружие звякнуло слишком громко.
– Не двигаться! – рявкнул кто-то.
Я уже двигалась.
– Серафина, – произнес Валериус. – Стоять.
В его голосе не было паники.
Светильники погасли. Король стоял на колене. Некрополь, где даже воздух казался старше живых людей, вдруг стал слепым и полным оружия. А Валериус звучал так, будто всего лишь поправлял ошибку в документе.
Значит, он либо знал заранее, либо совладал со страхом быстрее всех нас.
– Адриан! – позвала я.
Он поднял голову. Я не видела его лица, но почувствовала холод, сорвавшийся с него волной: растерянность человека, из которого вырывали силу.
Фиолетовая нить вошла глубже, и он глухо выдохнул.
– Не подходи.
Конечно. Самое время для заботы. Мужчина, которому прямо сейчас вырезали что-то из головы, решил начать с моей безопасности.
– Поздно, – сказала я и опустилась рядом с ним.
Шепот вылетел из моей тени без команды.
Маленькое черное тело метнулось к плите Ройса, но не успело коснуться камня. Шепота выгнуло дугой, словно невидимая рука схватила за хребет, и из него проступило теплое золотистое свечение.
Адриан зажмурился.
– Серебро... – хрипло сказал он.
Валериус резко повернул голову.
В этой тьме я не видела его лица. И все равно поняла: он услышал.
И испугался.
Фиолетовая нить дернулась, будто само слово стало для нее приказом. Адриан стиснул зубы. Лед под его рукой побелел.
– Отойти от Короля, – сказал Валериус.
– Чтобы вы могли закончить? – спросила я.
– Чтобы я мог спасти Его Величество от последствий вашей нестабильной магии.
Багровая рябь вспыхнула вокруг слов.
В его фразе была правда. Валериус всегда прятал яд в кусок правды.
Магия действительно была нестабильной.
Только не моя.
– Это не она. Никто не подойдет к плите, – хрипло сказал Адриан, выталкивая слова через боль.
Гвардейцы замерли.
Шепот снова заскулил. Свет внутри него стал ярче, и на миг я почувствовала то, что он держал в себе с того самого сеанса Южного союза: крошечный комок чужой боли, теплый, живой, упрямый.
Сердцевина памяти.
– Это он, – прошептала я.
– Что? – Грэхем где-то рядом едва не подавился воздухом.
– Серебряный предмет, – сказала я. – Это медальон.
– Галлюцинация, – отрезал Валериус. – Остаточное искажение после вмешательства в королевскую память.
– Вы слишком быстро нашли объяснение, – сказала я.
– А вы слишком медленно учитесь молчать.
Фиолетовая нить хлестнула по Шепоту, и он ударился о плиту с коротким, жалким звуком.
Я успела сделать полшага, прежде чем заставила себя остановиться.
– Не смей, – сказала я.
Валериус ответил тихо:
– Вы приписываете мне слишком грубую работу, леди Серафина.
Нож в моей ладони нагрелся. Одна из семи насечек горела золотом – тускло, как уголь под пеплом.
Я сжала рукоять. Кровь снова выступила на старой царапине и легла на костяной знак.
Золото дернулось к Шепоту.
Тот поднял голову. Его глаза вспыхнули. Он больше не скулил. Он смотрел на пустую плиту с таким упрямством, будто был не маленькой тенью, а последним свидетелем на суде, где всех остальных уже купили.
– Орен! – крикнула я. – Запись о Ройсе. Серебряный предмет – это сосуд Изольды?
– Смотритель, – произнес Валериус почти мягко. – Не путайте право читать запись с правом толковать ее.
Орен стоял у плиты неподвижно. В темноте он и сам казался частью некрополя, выточенной из того же старого камня.
– Мне задали вопрос к записи, – сказал он.
– Я запрещаю отвечать.
– Вы не некрополь.
Тишина стала такой плотной, что я услышала собственное сердце.
Потом Орен произнес:
– Да.
Одно слово, и догадка стала записью, которую Валериусу уже не переписать.
Адриан медленно поднял голову. Я не видела его глаз, но почувствовала, как холод вокруг нас стал не хаотичным, а направленным.
– Значит, Ройс вынес медальон, – сказал он.
– Было вынесено серебро, – сухо поправил Валериус.
Адриан ответил не сразу.
– Не поправляйте меня, Канцлер.
Лед под ногами гвардейцев треснул. Кто-то отступил.
А я, вместо облегчения, почувствовала страх.
Потому что Валериус молчал. Спокойно, терпеливо, будто ждал следующего вопроса.
Следующий вопрос был для него опаснее первого.
– Куда? – спросила я.
Орен повернул голову ко мне, совсем немного.
Но ответить не успел. Валериус лениво ударил тростью по плите.
А потом некрополь закричал – гулом камня, идущим из-под плит.
Пустая плита Ройса вспыхнула фиолетовым огнем. Буквы на ней проступили снова – “Мартен Ройс. Серебряный предмет вынесен из Архива” – и тут же начали исчезать.
Их выжигали.
– Нет! – выкрикнула я.
Я бросилась к плите, но Адриан перехватил меня за запястье и удержал рядом, пока от плиты хлестало холодом и воздух в зале становился твердым, как стекло.
Фиолетовый огонь прошел по строкам.
Сначала исчезло “серебряный предмет”.
Потом “вынесен”.
Потом “Архив”.
Имя Ройса держалось дольше всего.
Мартен.
Ройс.
Одна буква за другой выгорала из камня, и вместе с ними будто исчезал воздух из легких.
Орен согнулся и вскрикнул, схватившись за грудь. Выжигая запись, огонь бил и по нему – так, будто буквы горели у него под кожей.
Гвардейцы отпрянули от старика. Грэхем зажмурился и прижал ладонь ко рту. Адриан поднял руку, и ледяной удар сорвался к плите, пытаясь сбить фиолетовый огонь.
Глава 16. Слабая искра
Утро наступило незаметно, будто ночь отступила в сторону, не доделав того, что собиралась.
Я сидела на краю кровати в комнате Изольды и в который раз проверяла, дышит ли Шепот.
Он лежал на покрывале черным комком. Бок поднимался так слабо, что каждый раз приходилось ждать, наклонившись. И каждый раз я успевала решить, что уже не дождусь.
Иногда по его боку проходила мелкая дрожь. Внутри еще что-то держалось, слабо и упрямо.
– Ты же понимаешь, что это очень неподходящий момент для смерти? – сказала я тихо. – У нас слишком много дел. И слишком мало существ, которым я доверяю.
Я провела пальцами по его спине и почувствовала под шерстью чужой холод. У Адриана холод был живой, с границами, с волей. Этот оказался сухим и фиолетовым. Он работал медленно и аккуратно. Отделял память от имени, свидетеля от правды, фамильяра от хозяйки.
Всю ночь я возвращалась к одному жесту. Орена уволакивали гвардейцы, говорить он уже не мог, но успел трижды коснуться пола. Три касания вместо ответа. Это все, что нам оставили.
– Что ты пытался сказать? – прошептала я.
За дверью послышались шаги. Один из гвардейцев остановился у самого порога.
– Леди Серафина? – спросил он. – Вам принесут завтрак.
– Передайте завтраку, что я не в настроении.
Пауза.
– Это приказ лорд-канцлера.
– Тогда пусть лорд-канцлер сам его и съест.
Стражник промолчал. Через несколько минут дверь всё равно открылась. В комнату вошла горничная с подносом. За ее спиной стояли двое гвардейцев. На их доспехах тонко светились фиолетовые руны.
Валериус посадил меня на поводок, только без ошейника. Пока.
Горничная поставила поднос на стол и поклонилась.
– Лорд-канцлер велел передать, что ваше состояние проверят после полудня.
– Какая забота.
– Также велено передать, что происшествие в некрополе признано следствием поврежденной записи и неправильного вмешательства смотрителя.
Я медленно повернула к ней голову.
– Поврежденной записи?
– Да, леди.
– А имя Мартена Ройса?
Горничная моргнула.
– Простите?
– Мартен Ройс, – повторила я. – Служитель нижнего Архива.
Она смотрела на меня вежливо и пусто. Без страха, без узнавания, без любопытства.
– Я не знаю такого имени, леди.
Вот и всё.
Имя прозвучало в комнате дважды и оба раза прошло мимо. В некрополе Валериус стер запись. Здесь он стер узнавание.
Горничная ушла. Дверь закрылась. Замок щелкнул.
Я взяла с подноса сложенный лист с печатью Канцлера.
«Леди Серафина Валлентайн временно отстранена от работ, связанных с памятью Его Величества. Сведения о Мартене Ройсе считать следствием ментального истощения после некропольного инцидента. Смотритель Орен изолирован до завершения проверки. Фамильяр подлежит наблюдению».
Я перечитала лист дважды.
Потом аккуратно положила его рядом с ножом.
– Слишком быстро, – сказала я.
Шепот слабо дернул хвостом.
– Да, я тоже считаю, что он зануда. Но сейчас не об этом. Если Ройс был просто ошибкой, Валериус не стал бы так торопиться. Он не стирает лишнее. Он стирает опасное.
Я взяла яблоко с подноса, но есть не стала. Смотрела на гладкую красную кожуру и думала о Рынке Забытого.
Когда мне было девять или десять, я украла яблоко с телеги торговца. Три дня до этого я почти ничего не ела. Бежала так, что легкие горели. Спряталась за рыбной лавкой, села на бочку и откусила.
Яблоко оказалось кислым. До слез кислым. Но тогда это был лучший вкус в мире.
Я закрыла глаза и позволила воспоминанию подняться. Не целиком. Только вкус. Кислота на языке, грязь на кожуре, голод и короткое, упрямое счастье: я выжила еще на один день.
Потом поднесла ладонь к его мордочке.
К пальцам прижался холодный нос.
Шепот резко вдохнул.
Я сжала зубы.
Вкус ушел через касание теплым тугим комком, и на секунду показалось, что из руки вынимают что-то живое.
Я всё еще знала, что когда-то украла яблоко. Помнила лавку, бочку, холод. Но вкус исчез. На его месте осталась ровная пустота.
Шепот открыл глаза.
– Вот так, – выдохнула я. – Только попробуй теперь умереть после такого дорогого завтрака.
Он слабо фыркнул, и я почти рассмеялась. Потом Шепот приподнял голову и замер. Уши дернулись. Он смотрел в пол.
– Что? – спросила я.
Он поднял лапу и коснулся покрывала. Раз. Другой. Третий. Потом обмяк.
– Под нами, – сказала я.
Он едва заметно моргнул.
– Валериус ждет, что мы полезем в некрополь или в Архив. А идти надо вниз.
Я подошла к столу, перевернула лист Канцлера и начала чертить на обороте схему. Комната Изольды. Западное крыло. Старая оранжерея. Некрополь. Архив.
Ройс вынес серебряный предмет из Архива. Значит, медальон перенесли уже после того, как Адриан увидел его во льду. К тому времени Валериус понимал, что к медальону тянутся сразу три нити. Чужие долги, память Адриана и нож Изольды. Для такой вещи соседней комнаты мало.
Он спрятал бы его там, где обычный путь заканчивается, а дальше проходит только тот, на кого откликнется старая защита.
Я вспомнила корни в оранжерее. Как они поднялись из-под плит. Как Валериус на миг потерял уверенность, когда увидел золотую нить на моем пальце.
Смотрел он тогда мимо меня, на нож и на корни. На то, что должно было молчать.
– Значит, он не хочет, чтобы я нашла медальон, – сказала я медленно. – Он хочет увидеть, что откроется из-за меня.
Шепот тихо заурчал.
– Да. Я не ищейка. Я отмычка. Очень злая, плохо воспитанная отмычка, которую собираются сломать сразу после щелчка.
В дверь постучали дважды, коротко и без всякого почтения. Я спрятала лист под ладонь. Дверь открылась, и в комнату вошел лорд Грэхем. За ним встали гвардейцы.
Он выглядел так, будто ночь провел не в постели, а под сапогом у Валериуса. Камзол был застегнут неровно, под глазами лежали тени, на щеке темнела тонкая красная полоса.
Глава 17. Хранилище незавершенных
Третий корень не открывался.
После всего, что случилось за последние дни, я уже почти ждала от мира хотя бы минимальной вежливости. Тайный ход мог бы сам проявиться под ногами, нужный камень – отозваться приятным золотым светом, а медальон – лежать в аккуратной коробочке с запиской: «Вивьен, бери и беги, пока старый паук не передумал».
Но мир, как обычно, предпочитал быть невоспитанным.
Хотя бы в одном он решил меня не мучить. Ход за гобеленом в моих покоях обошелся без печати, которой я так боялась вчера. Ни искры, ни сопротивления – только пыль и вчерашняя тишина. Видимо, Валериус счел очевидное недостойным своего внимания. Или просто не успел.
Пол в комнате Изольды оставался ровным, холодным и бесстыдно молчаливым. Я сидела на коленях, отодвинув ковер, и уже достаточно долго водила пальцами по плитам. Если в этом замке и существовала справедливость, ее давно заперли в отдельном крыле и объявили непригодной для проживания после пожара.
На столе лежал лист с тремя строками, написанными моим почерком:
«Третий корень. Северная стена. Камень под корнями».
Вчера эти слова казались подсказкой. Сейчас они выглядели как издевательство.
Шепот сидел рядом с ножом и смотрел на пол с видом существа, разочаровавшегося в архитектуре.
– Не начинай, – сказала я. – Я тоже ожидала большего.
Фамильяр тихо фыркнул.
Комната Изольды после всего пережитого стала казаться не укрытием, а вопросом, на который я слишком долго не могла найти ответ. Здесь всё так же пахло высохшими травами и старым деревом, а зеркало под темной тканью по-прежнему напоминало, что некоторые вещи закрывают не от чужих глаз, а от собственных.
Я снова провела пальцами по северной стене. Никакого шва. Никакой царапины. Никакого знака.
Слишком чисто.
Валериус любил чистые поверхности. На них удобно писать новую версию истории.
Я взяла нож. Семь насечек на обухе оставались темными. Одна из них, та самая, что проснулась в некрополе рядом с пустой плитой Ройса, была едва теплой. Тихая и настороженная, она будто прислушивалась. Я приложила лезвие к полу.
– Мне нужен третий корень, – прошептала я.
Нож не ответил.
– Северная стена.
Тишина.
– Камень под корнями.
На этот раз тепла тоже не прибавилось.
– Какой капризный предмет, – сказала я. – Для ножа из Города Теней у него слишком аристократичные манеры.
Шепот подался вперед и осторожно ткнул носом в одну из плит у западной стены.
Под камнем мелькнула золотая искра.
Я замерла.
– Вот так сразу?
Фамильяр радостно поднял хвост.
– Даже не думай гордиться. В этом замке всё, что открывается слишком легко, обычно хочет тебя убить.
Золотая линия пробежала между плитами. Тонкая, обманчиво красивая. От нее пахнуло теплом – гладким, пустым, как улыбка Валериуса, когда он называл преступление государственной необходимостью. Неправильное тепло.
Я не двинулась.
Шепот нетерпеливо царапнул пол.
– Нет, – сказала я. – Это не она.
Золотой след дрогнул и на миг потускнел. Потом золото совсем ушло, и из-под плиты проступила фиолетовая жила.
– Вот теперь узнаю хозяйский почерк.
Пол раскрылся резко, без предупреждения. Не провалился вниз, а разошелся тонкой щелью, из которой хлестнула фиолетовая нить. Она ударила туда, где секунду назад лежала моя ладонь, и прожгла в камне черную борозду.
Я отшатнулась, прижимая нож к груди.
Шепот зашипел так яростно, будто фиолетовая нить оскорбила его предков, которых у него, насколько мне известно, не было.
– Приманка, – выдохнула я.
Нить рванулась мимо моей руки – к ножу, к рукояти, к теплой насечке, пытаясь обвиться вокруг нее и оставить собственный знак.
Цель была простой. Пометить.
Валериус стер след Ройса в некрополе, а заодно заранее подготовил место, чтобы поймать отклик, если старый долг снова отзовется.
Я легко, но точно ударила ножом по полу рядом с фиолетовой жилой – туда, где еще держался слабый золотой отблеск. Насечка вспыхнула.
Фиолетовая нить дернулась, как живая, и втянулась обратно под плиту. Щель закрылась. В комнате снова повисла тишина – гуще и тяжелее прежней.
Я медленно поднялась.
«Наблюдение номер семнадцать: Валериус оставил здесь ловушку. Он рассчитывал, что кто-то попытается открыть путь Изольды, и хотел узнать, кто именно это сделает».
Шепот подошел к северной стене и сел перед ней – терпеливо, слишком терпеливо для существа, обычно не способного усидеть на месте дольше минуты.
– Значит, все-таки здесь, – сказала я.
Я коснулась стены пальцами. Камень был холодным, но уже не мертвым. За этой холодностью пряталось что-то слабое, сдержанное, словно голос за закрытой дверью.
В прошлый раз нож ответил на кровь. Но Изольда не могла оставить путь, который открывался бы одной кровью. Это было бы глупо. Валериус мог добыть кровь. Грэхем мог добыть кровь. Любой человек с достаточно острым лезвием и полным отсутствием совести мог добыть кровь.
Значит, дело было не в крови.
Я положила ладонь на стену и заставила себя отпустить главные слова этой ночи – медальон, Ройс, Валериус. Все эти слова уже успели стать ловушками. Я думала о комнате, где женщина из Города Теней прятала книги без золотого тиснения и травы в глиняных горшках. О ноже с семью чужими обещаниями. О том, как Орен говорил о записи без тела. О том, как Валериус ударил тростью по плите только после вопроса «куда».
Имя было всего лишь вывеской. Опасность пряталась в направлении, куда она вела.
– Я не беру чужое, – сказала я тихо. – Я предъявляю обещание, которое не закрыли.
Камень под ладонью дрогнул.
Сначала я решила, что мне показалось. Потом дрожь пошла ниже, под пол, и у самого основания северной стены проступил тонкий шов.
Шепот вскинул голову.
– Похоже, обещания тут работают лучше крови.
