Текст книги "Золотой человек"
Автор книги: Мор Йокаи
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]
Внезапно в Тимее проснулось упрямство. Слова капитана приободрили ее, пробудили в душе какие-то дремлющие силы. Она перестала бояться хозяев и впредь решила считаться только с его вкусом и во всем ему угождать. Закрутив косу, она закрепила ее на затылке так, как подсказал ей капитан.
Госпожа Зофия в душе смеялась: «Ну и заморочили же голову наивной девчонке». Пока Тимея заплетала волосы, она придвинулась к ней вплотную и, чтобы расположить ее к себе, снова стала рассказывать:
– Хочешь, я доскажу тебе про обряд венчания? На чем же прервал нас этот шутник? Если бы он знал, о чем мы с тобой беседовали! Да, помнится, я остановилась на том месте, когда жених и невеста пьют из одной чаши. В это время хор поет «Гос-по-ди по-ми-луй!». Священник читает Евангелие, а шафера тем временем держат венцы над головами новобрачных. Потом священник снова берет в руки венцы, кладет их на серебряный поднос и торжественно говорит, обращаясь к жениху: «Будь прославлен, как Авраам, благословен, как Исаак, и приумножься, как Иаков». Затем, обращаясь к невесте, произносит: «Будь прославлена, как Сарра, возвеселись, как Ревекка, и приумножься, как Рахиль!» После этого благословения жених и невеста целуются три раза перед алтарем, на глазах у всех свадебных гостей.
Тимея опустила глаза, чтобы не видеть этой сцены.
* * *
Вернувшись с визитов, Аталия с изумлением увидела, что волосы Тимеи заплетены в косу.
– Кто тебе позволил испортить прическу? Где же твой высокий гребень? Где бант? А ну-ка сделай все, как было! Сейчас же, слышишь!
Но Тимея лишь сжала губы и упрямо тряхнула головой.
– Ты сделаешь, как я сказала, или нет?
– Нет!
Аталию поразило столь необычное упрямство девушки. Слыханное ли дело, чтобы кто-нибудь ей перечил? А тем более эта живущая в их доме из милости приживалка. Что с ней случилось? Всегда такая покорная и смиренная. Даже ноги ей, Аталии, целовала…
– Нет? – спросила она, подойдя вплотную к Тимее и приблизив свое пылавшее гневом лицо к бледному, как всегда, лицу девушки; казалось, она хочет испепелить ее взглядом.
Госпожа Зофия не без злорадства наблюдала за этой сценой:
– Говорила я тебе, что Аталия задаст тебе трепку?
Но Тимея, не отводя взгляда от сверкающих яростью глаз Аталии, решительно повторила:
– Нет!
– А это почему же? – взвизгнула Аталия, точь-в-точь как мать, и в ярости выпучила глаза, как это делал ее отец.
– Потому что я так красивее! – смело ответила Тимея.
– Кто это тебе сказал?
– Он…
Пальцы Аталии сжались, словно когти орла, готового броситься на свою жертву. Стиснутые зубы блеснули меж злобно искривившихся губ. Казалось, вот-вот она вцепится в девушку и растерзает ее.
Но тут неожиданно Аталия разразилась саркастическим хохотом и, резко повернувшись спиной к Тимее, удалилась в свой будуар.
В тот же день вечером г-н Качука пришел к своей невесте. Его пригласили на ужин. За столом Аталия необычайно ласково обращалась с Тимеей, выказывая ей самое нежное внимание.
– Не находите ли вы, капитан, что гладкая прическа очень к лицу Тимее, что она делает ее гораздо интересней?
– Несомненно, – подтвердил гость.
Аталия ехидно улыбнулась. Теперь она твердо решила не в шутку, а всерьез отомстить дерзкой девчонке.
До свадьбы оставалось всего два дня.
Все это время Аталия относилась к Тимее с подчеркнутой нежностью. Она не отпускала ее от себя, а прислуге приказала обращаться с Тимеей как с барышней и целовать ей руку.
Госпожа Зофия даже называла ее маленькой невестой.
Вскоре портниха принесла подвенечный наряд.
Как восхищалась Тимея роскошным платьем! Она хлопала в ладоши и, как ребенок, приплясывала вокруг него.
– А ну-ка, примерь свое подвенечное платье, – с коварной улыбкой предложила ей Аталия.
Девушка позволила надеть на себя подвенечное платье, узоры на котором она вышила своими руками. Тимее не нужны были ни корсет, ни корсаж, платье чудесно сидело на ее стройной фигурке. С каким целомудренным самодовольством вертелась она перед огромным трюмо, разглядывая себя в зеркале. Ах, как она будет прекрасна в этом подвенечном наряде! Кто знает, может быть, в эту минуту в девушке впервые вспыхнуло пламя страсти, с ее блаженством и муками? О, такого, конечно же, не могла предвидеть особа, решившая сыграть с Тимеей злую шутку!
Горничная, одевавшая ее, кусала губы, чтобы не прыснуть со смеху. А жестокая Аталия со злорадством наблюдала за ничего не подозревавшей девушкой, охваченной не изведанными ранее чувствами, которые читались на ее беломраморном лице.
Затем Аталия велела принести фату с флердоранжем, примерила ее сама и водрузила на голову Тимеи. Мирты и белые жасмины красиво обрамляли головку девушки и удивительно шли к ее тонкому лицу.
– Какой прелестной невестой будешь ты послезавтра!.. А теперь я сама его примерю! – воскликнула Аталия, заставив Тимею снять подвенечное платье. – Уж очень хочется мне посмотреть, как я в нем выгляжу!
Прежде чем надеть платье, Аталия затянулась в корсет, который подчеркивал ее красивую фигуру. На голову ей надели фату с флердоранжем, и Аталия тоже стала вертеться перед зеркалом, любуясь собой.
Тимея смотрела на нее с искренним восхищением.
– Ах, какая ты красавица! В этом наряде ты прямо восхитительна! – прошептала она.
«Пожалуй, хватит валять дурака», – подумала Аталия. Впрочем, нет. За свою дерзость и глупость девчонка должна испить чашу мести до дна.
Все, кому не лень было, весь день глумились над несчастной Тимеей, с беспримерным коварством разыгрывая ее. Бедняжка потеряла голову от бесконечных намеков. Притаившись возле парадной двери, она поджидала г-на Качуку и, когда он появлялся, стремглав убегала прочь. Она вздрагивала при звуках его имени и отвечала невпопад, когда ее о чем-нибудь спрашивали.
Догадывался ли Качука об этой недостойной комедии?
Возможно.
Вызывало ли это его негодование? Вполне вероятно, что в душе он не имел ничего против этой затеи.
А возможно, капитан предвидел развязку, о которой не подозревали насмешники, глумившиеся над Тимеей, и потому с редким хладнокровием ждал рокового дня.
Накануне венчания Аталия сказала Тимее:
– Нынче ты весь день должна поститься. Ведь завтра великое торжество. Тебя поведут к алтарю – сперва окрестят, затем обвенчают, и чтобы предстать перед алтарем кристально чистой, ты должна соблюдать строгий пост.
Тимея послушалась и весь день не брала в рот ни крошки.
А между тем молодые девушки в пору созревания обладают отменным аппетитом: растущий организм требует своего. До сих пор голод был единственным чувством, которое Тимея могла удовлетворять. Теперь же она поборола его. Она молча смотрела в тарелку, сидела за обедом и ужином, ни к чему не прикасаясь, хотя, как нарочно, подавались самые любимые ее кушанья. В прихожей служанки и кухарка подговаривали ее тайком отведать вкусных яств, специально для нее припасенных: дескать, пост все нарушают и никто ничего не узнает. Но Тимея выдержала искушение и, глотая слюнки, стойко терпела голод. На кухне ей пришлось участвовать в приготовлениях к свадебному пиршеству – печь всевозможные торты, пироги, делать желе из фруктовых соков. Груды соблазнительных лакомств; множество деликатесов, сладостей и пикантных кушаний громоздились перед ней на кухонном столе. Но Тимея не смотрела на них. А между тем на ее глазах Аталия, тоже помогавшая на кухне, лакомилась вовсю. Но Тимея решила честно и стойко соблюдать пост! Вечером она рано улеглась спать, сославшись на озноб. Это была правда: девушка дрожала, как в лихорадке, даже под теплым одеялом и долго не могла сомкнуть глаз. Аталия, ложась в постель, слышала, как Тимея стучит зубами, но у нее хватило жестокости шепнуть девушке: «Погоди, завтра ночью тебя еще не так в дрожь бросит!»
Бедная девочка! Разве могла она заснуть, когда все ее чувства, до тех пор мирно дремавшие в юном сердце, были преждевременно и столь коварно пробуждены?
Она испытывала страх, трепетную радость, жгучие, еще не изведанные чувства. Затаенные желания всю ночь искушали ее. Радужные грезы, призрачные видения проносились перед ее сомкнутыми глазами. Она попыталась молиться, но в душевном смятении никак не смогла припомнить подобающую случаю молитву. Она заучила немало молитв, но никто не научил ее пользоваться молитвенником и по-настоящему молиться. Ведь все это делалось шутки ради. Наконец она стала вслух повторять всплывший в памяти отрывок библейского повествования о казнях египетских, который начинался словами: «И вся вода в реке превратилась в кровь», а кончался строкой: «И не могли пить из реки».
Бессердечная Аталия злорадствовала и в душе смеялась над смятением девушки. Она даже не подумала поправить Тимею: «Помилуй, это же отрывок из Библии, а в этом случае нужно читать молитву, ту, что начинается словами: „Отче наш“. Давай помолимся вместе». Да, в канун свадьбы, даже такой красивой и богатой невесте, как Аталия, не мешало бы прочитать молитву вместе с Тимеей, от начала до конца, заключив ее словами: «Но избави нас от лукавого!»
До рассвета Тимею лихорадило, нервы ее были предельно напряжены. Ей не спалось. Вконец истомившись, она под утро, словно в бездну, погрузилась наконец в глубокий сон. Не проснулась она даже от шума и невообразимой суматохи, поднявшейся с самого раннего утра.
А ведь наступил день свадьбы!
Аталия велела прислуге опустить шторы на окнах спальни, чтобы там царил полумрак, и ни в коем случае не будить Тимею, пока она, Аталия, не облачится в подвенечный наряд.
Наряжать невесту – дело хлопотливое, оно требует немало времени. Тщеславная Аталия решила предстать перед женихом и гостями во всем блеске своей неотразимой красоты. Из самых отдаленных уголков страны уже съехалось немало родни, друзей, представителей делового мира. Свадьбу единственной дочери богатого купца Бразовича готовились отпраздновать торжественно. Пленительней и краше ее трудно было отыскать во всем мире!
Мать невесты, г-жа Зофия, тоже была одета с иголочки; с превеликим трудом натянула она на себя нарядное платье и новые, на беду, очень тесные ей туфли, «Скорей бы прошел этот проклятый день!» – уныло думала она.
Вот уже и жених пожаловал, как всегда учтивый, с маской любезности на лице.
Капитан привез для невесты традиционный букет. В те времена камелия еще не вошла в моду, и букет был составлен из разноцветных роз. Преподнося его невесте, г-н Качука галантно заявил, что он счастлив вручить эти нежные розы прекраснейшей из роз, за что был вознагражден гордой улыбкой, озарившей лицо Аталии.
Собрались все, не было лишь Тимеи и хозяина дома. О Тимее все словно позабыли, но появления г-на Бразовича ждали со все возрастающим нетерпением.
Рано утром он укатил в экипаже в крепость на прием к самому коменданту и с минуты на минуту должен был вернуться. Домашние и гости никак не могли дождаться его возвращения. Встревоженная невеста несколько раз подбегала к окну, взглянуть, не подъехал ли экипаж отца.
Лишь один жених не обнаруживал ни малейшего беспокойства.
Но куда же все-таки запропастился г-н Бразович?
Накануне вечером он находился в отличном расположении духа. Кутил с друзьями и всех встречавшихся ему знакомых приглашал на свадебный пир. Поздно ночью, проходя мимо дома, где жил Качука, он постучал к нему в окно и пьяным голосом крикнул с улицы: «Завтра выложу тебе сто тысяч форинтов чистоганом!»
Да, настроение у него было превосходное.
Комендант крепости сообщил Бразовичу, что план фортификационных работ в целом одобрен советом министров и уже отдано распоряжение о закупке земель, подлежащих отчуждению. Более того, выплачены суммы за участки на острове Чаллокёз, выписаны другие ассигнования: бумаги за подписью министра ожидаются нынче ночью. Так что можно считать, что деньги уже в кармане!
Рано утром, едва дождавшись часа приема посетителей, г-н Бразович первым явился в приемную.
Комендант не заставил себя долго ждать и встретил Атанаса словами:
– Тут, видите ли, возникла маленькая загвоздка.
– Ежели маленькая, то не беда.
– Слышали вы когда-нибудь о государственном совете?
– Ни разу в жизни.
– Да я сам уже добрых пятнадцать лет о нем не слыхал. Однако он существует и сейчас дал о себе знать. Как я уже вам говорил, совет министров утвердил проект фортификационных сооружений, а также план приобретения участков, подлежащих отчуждению. Но внезапно поступило заявление от неизвестного лица, убедительно доказывающего, что намеченный план выкупа земель принесет убыток государству. Разумеется, нельзя было компрометировать совет министров. Поэтому решили созвать экстренное заседание государственного совета, о котором целых пятнадцать лет не было ни слуху ни духу. Деятельность этого высокого учреждения выражалась лишь в том, что его члены исправно получали из года в год солидный оклад и немалую сумму на канцелярские и прочие расходы. Итак, спорный вопрос был поставлен на рассмотрение государственного совета. После всестороннего обсуждения было принято весьма мудрое решение: постановление правительства в принципе одобрить, но осуществить его в два этапа. Земельные участки, намеченные под строительство укреплений на острове Чаллокёз, подлежат выкупу немедленно. Что же касается моношторских земель, то они будут скуплены правительством только после завершения фортификационных работ первой очереди, а эти работы затянутся лет этак на восемнадцать-двадцать. Стало быть, выходит, что владельцам моношторских угодий придется обождать с получением выкупных сумм. Вот и все. Всего вам доброго, господин Бразович.
Ошеломленный Бразович не в состоянии был произнести ни звука. В самом деле, никто из спекулянтов не вспомнил о существовании государственного совета. Они заручились поддержкой всех министров и мечтали поскорее сорвать солидный куш, уверенные в том, что не найдется ни одного сумасброда, который бы стал действовать в ущерб своим интересам.
А теперь – пожалуйста!
Решения государственного совета окончательны и их не оспоришь!
Сто тысяч форинтов внезапно ускользнули из рук Бразовича! Пропали и те сто тысяч, которые пошли на покупку заброшенных виноградников, теперь не стоивших и ломаного гроша. Рушились и другие радужные мечты Бразовича: постройка роскошного барского особняка, новые груженные товарами галеры, плывущие по Дунаю, ярко освещенная церковь, переполненная блестящей толпой гостей… Все это лишь мираж, который вместе с туманными очертаниями моношторской крепости развеется при первом же порыве ветерка, как меркнет свет, когда набежит туча и закроет солнце.
Бразович вышел из кабинета коменданта, и ему почудилось, будто у часовых, стоявших на посту, по два кивера на голове, по два ружья на плече. Окна здания комендатуры как-то странно заплясали, река словно катила волны вверх по пологому склону горы, а крепостные стены грозили обрушиться на него…
* * *
Но вот наконец и Тимея!
Она с трудом пробудилась в полумраке спальни и долго не могла очнуться. Спросонья, кое-как одевшись и никого не найдя в смежных комнатах, она неуверенной походкой, пошатываясь, добрела до зала, где наряжали Аталию.
Войдя в залитый ярким солнечным светом зал, где было множество корзин с цветами и свадебных подарков, она сразу же пришла в себя: ведь сегодня день ее свадьбы! Тут она заметила г-на Качуку с букетом роз в руках, и сердце ее дрогнуло: да ведь это жених! Потом она взглянула на Аталию и подумала: «А вот мое подвенечное платье!»
Стоя с широко раскрытыми глазами и с разинутым от изумления ртом, девушка вызывала и смех и жалость.
Прислуга, гости, хозяйка дома г-жа Зофия едва удерживались, чтобы не расхохотаться. Аталия подошла к девушке с горделивым видом, словно сказочная королева, и, взяв ее рукой, затянутой в белую лайковую перчатку, за тонко очерченный подбородок, процедила со снисходительной улыбкой:
– Нынче, милая деточка, под венец пойду я! А тебе еще придется походить в школу и подождать годков пять, тогда уж и выскакивай замуж, если, конечно, найдется охотник жениться на тебе.
При этих словах Аталии женщины так и покатились со смеху. Все потешались над одураченной наивной девушкой.
Потрясенная Тимея стояла в оцепенении, опустив голову и беспомощно уронив руки. Ее лицо оставалось мраморно-бледным, оно даже не покрылось румянцем. Никакими словами не выразишь то, что испытывала девушка в эту минуту.
Видимо, Аталия почувствовала, что переборщила и что пора прекратить издеваться над Тимеей, иначе это произведет неблагоприятное впечатление на гостей, восхищавшихся ее, Аталии, блистательной красотой. И она тут же попыталась загладить злую шутку.
– Иди сюда, Тимея! – наигранно ласковым тоном обратилась она к девушке. – Я тебя дожидалась. Прикрепи мне фату к прическе.
Подвенечная фата!
Онемевшими, непослушными пальцами Тимея взяла фату и словно во сне подошла к Аталии. Надо было приколоть фату булавкой в виде стрелы к пучку на затылке Аталии. Руки Тимеи дрожали, золотая заколка не слушалась ее и никак не входила в крепко затянутый узел волос невесты. Тут Аталия сделала нетерпеливое движение, и Тимея слегка уколола ее булавкой.
– Ах, какая ты неловкая! – раздраженно вскрикнула Аталия и ударила Тимею по руке.
Брови Тимеи дрогнули и насупились: бранить и бить ее в столь торжественный день, да еще перед женихом! Две тяжелые слезы навернулись ей на глаза и покатились по бледным щекам. И, должно быть, именно эти слезинки явились той каплей, которая переполнила чашу весов в деснице богини справедливости.
Свою горячность Аталия попыталась оправдать нервным состоянием. Как же тут не нервничать! Все уже в сборе – и шафера и подруги, – а отец невесты запаздывает.
Ее беспокойство невольно передалось всем присутствующим, за исключением жениха, как всегда, невозмутимого.
Уже прибегали из церкви сообщить, что священник в полном облачении ждет жениха и невесту, что уже и колокола отзвонили в честь новобрачных. Аталия тяжело дышала от ярости, негодуя, что отца все нет и нет. Одного гонца за другим посылали в крепость за г-ном Бразовичем.
И вот наконец все увидели в окно подъезжавший к дому застекленный экипаж Бразовича. «Ну вот, наконец-то прикатил!» Невеста еще раз взглянула в зеркало на себя, погладила рукой жемчужное ожерелье, обвивавшее ее прекрасную, как у Юноны, шею. Тем временем с парадной лестницы донесся странный шум, как будто множество людей, тяжело ступая, поднималось вверх. За дверью зала раздались испуганные голоса, сдавленные крики ужаса, и всполошившиеся гости бросились к выходу.
Подруги невесты тоже выбежали посмотреть, что случилось. И странное дело, ни одна из них не вернулась назад, чтобы сообщить невесте о происшедшем!
Вдруг Аталия услышала за стеной пронзительные крики г-жи Зофии. Впрочем, зная крикливость матери, она не слишком встревожилась.
– Посмотрите-ка, что там стряслось? – обратилась она к жениху.
Капитан вышел из комнаты, и Аталия осталась наедине с Тимеей.
Глухой испуганный шепот за дверью становился все громче, и теперь уже Аталия встревожилась не на шутку.
Но вот в комнату вернулся жених. Остановившись на пороге, он сухо бросил невесте:
– Господин Бразович скончался!..
Аталия в ужасе всплеснула руками, словно хватаясь за воздух, и упала без чувств. Не подхвати ее Тимея за талию, она разбила бы себе голову о мраморный, выложенный мозаикой столик.
Гордое лицо красавицы невесты стало теперь бледнее белого мраморного лица Тимеи.
А Тимея, держа голову Аталии на коленях, подумала: «Мое подвенечное платье валяется в пыли».
Жених все еще стоял в дверях, пристально всматриваясь в черты Тимеи. Потом он круто повернулся и, никем не замеченный в поднявшемся переполохе, покинул дом. Даже не помог поднять невесту!
Тимея
«Мое подвенечное платье валяется в пыли…»
Вместо свадебного пиршества в доме Бразовичей пришлось справлять поминки.
Вместо роскошного, расшитого шелками подвенечного платья Аталии пришлось облачиться в скромную траурную одежду.
Траур сглаживает различие между бедными и богатыми. Аталия и Тимея, обе в черном, казались теперь равными.
Если бы горе выражалось только в траурной одежде!
Вслед за скоропостижной смертью Атанаса Бразовича на его семью, словно по воле рока, одна за другой нагрянули страшные беды. Так, предвещая зимние бури, на крышу дома слетается воронье.
Вот закаркал первый ворон: жених неожиданно возвратил Аталии обручальное кольцо; он даже не нашел нужным присутствовать на похоронах и в скорбный час не протянул руку помощи убитой горем невесте, когда та провожала гроб на кладбище; а ведь по обычаю, установившемуся в этом провинциальном городе, все близкие, друзья и знакомые усопшего, богатые или бедные, должны были смиренно, с непокрытой головой идти пешком за гробом до самого кладбища.
Многие сурово осуждали г-на Качуку за его якобы непростительный поступок, упуская при этом из виду веские соображения житейского характера: поскольку г-н Бразович нарушил слово и не вручил ему, жениху, в качестве приданого обещанных ста тысяч форинтов, то и он, жених, вправе был считать себя свободным от всяких обязательств…
А воронье все слеталось на кровлю Бразовичей. Кредиторы настойчиво требовали немедленного возврата ссуд с процентами.
И вот благосостоянию Бразовичей пришел конец, оно рассыпалось, как карточный домик.
Первый же кредитор, подавший в суд иск на Бразовичей, лишил их домашнего очага. А потом на Бразовичей посыпались иск за иском, и дело кончилось катастрофой: так ледяная глыба, сорвавшись с горной кручи, стремительно катится вниз, по пути обрастая снегом, и грозной лавиной низвергается в долину. Скоро выяснилось, что жених поступил благоразумно, убежав от надвигающейся беды. Торговое предприятие Бразовича, казалось бы, такое солидное и процветающее, на деле оказалось в крайне запущенном состоянии; велось оно неряшливо и неумело. Бразович занимался закулисными сделками, приносившими одни убытки. В результате наросли огромные долги, на покрытие которых не хватило целого состояния умершего. Вдобавок оказалось, что этот с виду благочестивый и респектабельный купец бесчестно распорядился крупными суммами, которые доверили ему сограждане. Он растратил достояние сирот, пожертвования на благотворительные цели и на богоугодные заведения, деньги, принадлежавшие больницам и полученные им в залог от своих агентов, а также коммунальные фонды, ассигнованные на общественные нужды. Бесчисленные притязания, обрушившиеся на дом Бразовичей, словно мутный поток, захлестнули его по самую крышу, забрызгав грязью хозяев.
Тимея тоже потеряла состояние, доставшееся ей от отца, так как Бразович не потрудился вложить его в недвижимость.
Вслед за кредиторами в доме Бразовичей стали появляться стряпчие, гласные муниципального совета и судебные исполнители. Немедленно были опечатаны шкафы, комоды и вся мебель. Бездушные чиновники то и дело без предупреждения нагло врывались в дом, шныряли по всем закоулкам, громко переговаривались, понося и проклиная покойника в присутствии убитых горем жены и дочери. Они тщательно описывали все имущество, оценивая на глаз ту или иную вещь, картины в рамах или без рам и даже подвенечный наряд.
Затем они назначили срок и вывесили на парадной двери дома объявление о предстоящих торгах, на которых распродавалось все имущество, начиная с чудесного подвенечного платья и кончая домом.
Итак, дом пойдет с молотка, его обитатели будут выброшены на улицу, и красавице Аталии негде будет приклонить голову.
Что оставалось делать осиротевшей дочери банкрота, у которой отнято все, даже доброе имя, от которой отступились друзья и знакомые?
Из всех драгоценностей ей удалось припрятать лишь две ценные вещицы: халцедоновую шкатулку и возвращенное женихом обручальное кольцо.
Шкатулку Аталия спрятала в карман костюма. Ночью, оставшись одна, она достала ее и принялась разглядывать хранившиеся там сокровища.
Сокровища эти были не что иное, как самые разнообразные яды. Взбалмошная Аталия собрала эту зловещую коллекцию во время путешествия по Италии. Обладая набором ядов, она давала волю своему строптивому нраву. Убедив себя и всех в том, что ей даже от малейшего огорчения ничего не стоит покончить с собой, она всячески терроризировала родителей и жениха. Если ее прихоть не исполнялась, она грозилась, что достанет заветную шкатулку, примет быстродействующий яд, и в комнате найдут лишь ее хладный труп.
И вот настал момент великого искушения! Перед ее мысленным взором предстала картина ожидающей ее в будущем безотрадной жизни. Отец обрек свою дочь на нищету, а жених бросил свою невесту в самый день свадьбы. Все погибло.
Встав с постели, Аталия открыла шкатулку и стала перебирать пузырьки, выбирая для себя самый сильный яд.
И тут только ей стало ясно, как безумно боится она смерти! Нет, она оказалась неспособной оборвать свою жизнь.
Аталия задумчиво разглядывала себя в зеркало. Да разве хватит духа уничтожить такую красоту!
Захлопнув шкатулку, она снова спрятала ее и достала вторую свою драгоценность – обручальное кольцо. Оно тоже таило яд. Еще более страшный, смертельный, убивающий душу. И она упивалась этим ядом, испила горькую чашу до дна. Она любила человека, вернувшего ей кольцо. Не только питала к нему чувство нежной привязанности, но была страстно в него влюблена.
Шкатулка с ядами давала ей дурные советы, а кольцо – еще более страшные.
Аталия стала машинально одеваться. Теперь уже некому помочь ей одеться, вся прислуга покинула дом. Зофия и Тимея спят в людской. Двери барских покоев опечатаны судебными исполнителями.
Сколько сейчас времени – она понятия не имела. Великолепные часы уже несколько дней никто не заводил, с тех пор как стало известно, что их тоже продадут с торгов. Одни часы показывали раннее утро, другие – послеполуденный час. А в сущности, не все ли равно, который теперь час? Отыскав ключ от парадного, Аталия крадучись выбралась из дому, оставив все двери открытыми. Что могут здесь украсть?
Выскользнув из дома, она пошла по темным безлюдным улицам. В те времена улицы по ночам были погружены в кромешную тьму. Во всем городе было лишь три подслеповатых, тусклых фонаря: один перед «святой троицей», второй у подъезда ратуши и третий у караульного помещения.
Аталия направилась к гостиному двору «Англия». Это место пользовалось дурной славой. Там находился городской сад, отделявший жилые кварталы от крепости. По его темным аллеям обычно бродили по ночам падшие, бездомные женщины, когда их выгоняли из притонов, находившихся близ рынка. Аталии на пути к гостиному двору предстояло встретиться с этими намалеванными, встрепанными распутницами. Но на этот раз она не испытывала ни отвращения, ни боязни. Яд, излучаемый обручальным кольцом, пропитал все ее существо и сделал ее неустрашимой. Человек боится грязи лишь до тех пор, пока сам не ступит в нее.
На углу стоял стражник. Аталия старалась идти бесшумно, чтобы ее не остановил грозный окрик: «Стой, кто идет?»
Здание гостиного двора, выходившее фасадом на рыночную площадь, было обнесено галереей, где днем торговали свежеиспеченным хлебом. Под сенью этой галереи и пробиралась Аталия. В спешке она обо что-то споткнулась. Это какая-то напившаяся до потери сознания оборванка растянулась поперек галереи. Потревоженная женщина разразилась потоком непристойной брани, но Аталия, переступив через нее и не обращая внимания на ругань, продолжала свой путь. Она почувствовала облегчение, лишь завернув за угол гостиного двора, когда от ее взора скрылся фонарь над будкой стражника. Наконец Аталия вошла в парк и очутилась в густой тени деревьев и кустарников. Ей посчастливилось – вскоре она увидела сквозь заросли сирени свет в окнах одного из домов. В этом доме жил ее жених.
Подойдя к входной двери, на которой красовалось изображение двуглавого орла, она схватила колотушку в виде львиной головы и тихонько постучала. Рука ее дрожала от волнения.
На стук вышел денщик.
– Дома капитан? – спросила Аталия.
Бравый малый, плутовато ухмыльнувшись, кивнул головой: дескать, хозяин у себя. Ему не раз случалось видеть Аталию. Немало звонких монет получал он из ее холеных ручек, когда по поручению капитана приносил барышне-красавице букеты цветов или ранние фрукты.
Капитан еще бодрствовал и сейчас работал в своем кабинете. Кабинет был обставлен весьма скромно. По стенам были развешаны карты, на столах грудами лежали книги, инженерные инструменты. Входившего сюда поражала суровая солдатская простота в обстановке комнаты. Казалось, вся мебель, фолианты справочников и даже пол пропитаны дымом и горьковатым запахом табака.
Сюда, в квартиру капитана, Аталия до сих пор лишь изредка украдкой заглядывала, когда в воскресные дни после обеда они с матерью ходили послушать военный оркестр на плацу. Что и говорить, апартаменты, в которые они собирались перебраться сразу же после свадьбы, выглядели куда роскошней. Но в тот злополучный день они были опечатаны по требованию кредиторов.
Господин Качука крайне поразился. Визит дамы в столь поздний час? Его лиловый мундир, в нарушение воинского устава, был расстегнут на три верхние пуговицы, более того, он даже снял галстук, сплетенный из конских волос. Аталия понуро застыла на пороге с опущенными руками.
Капитан бросился к ней навстречу.
– Ради бога! Что с вами? Как вы очутились здесь?
Аталия не в силах была вымолвить ни слова. Припав к его груди, она горько зарыдала.
Но капитан даже не обнял ее.
– Прошу вас, садитесь, – предложил он Аталии и, взяв ее за локоть, подвел к простому кожаному дивану. Затем он спешно привел себя в порядок, надел галстук, застегнул до ворота мундир и, придвинув к дивану стул, уселся против Аталии.
– Так что же все-таки с вами?
Аталия вытерла слезы и долго, красноречиво смотрела в глаза капитану, словно пытаясь обворожить его взглядом, без слов объяснить цель своего прихода. Неужели он так и не поймет ее?
Но нет, ее многозначительный взгляд явно не произвел на него никакого впечатления.
И когда ей пришлось все-таки заговорить, голос ее дрожал, она будто исторгала из себя стоны.
– Сударь, пока я жила в полном благополучии, вы были весьма добры ко мне. Сохранилась ли сейчас в вашем сердце хоть капля доброты?
– Да, безусловно, – ответил Качука с холодной вежливостью, – я остаюсь вашим почитателем и другом. Несчастье, постигшее вас, затронуло и меня – мы оба лишились всего. Я тоже в отчаянии, все мои надежды рухнули, и я не вижу никакого выхода. Я мечтал о карьере, но мечты мои пошли прахом. Ведь у нас бедный офицер не имеет права жениться.
– Я это знаю, – заметила Аталия, – и пришла сюда не для того, чтобы напомнить вам об этом. Да, теперь мы очень бедны, но наша судьба еще может измениться к лучшему. У отца есть богатый дядя. Мы его прямые наследники, не сегодня-завтра он умрет, и мы снова разбогатеем. До этого времени я буду ждать вас, ждите же и вы меня. Я возвращаю вам обручальное кольцо, вот оно. Отвезите меня к своей матушке, и, видит бог, я буду ей послушной дочерью.
