Текст книги "Шлиман"

Автор книги: Моисей Мейерович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Мой друг, я открываю вам свое сердце, как на исповеди. У меня нет никого на свете, кому я мог бы доверить тайны моей души.

Вместо ста посылаю вам двести франков, заплатите за переплет и раздайте оставшиеся бедным».

Итак, вот в чем смысл задуманного развода: не просто освободиться от связывающего брака, но жениться на гречанке! Интернационалист по самой своей сути, путешественник, полиглот, с необычайной легкостью акклиматизирующийся в разных странах, он хотел жениться только на гречанке, потому что в Греции он нашел свое великое увлечение, смысл и содержание своей жизни.

Он не мог изучать Гомера аналитически, «со стороны». Он уже чувствовал себя греком, гомеровский мир должен был окружать его в ненарушимой гармонии. Любая греческая девушка может стать его Пенелопой, если разделит с ним любовь к Гомеру и Греции. Поэтому он спокойно доверил деловитому и услужливому архиепископу выбор невесты.

Архиепископ решил оправдать ожидания и устроить дело ко всеобщей выгоде. Его двоюродная сестра, чьими достоинствами так восхищался Шлиман, была замужем за небогатым лавочником Кастроменосом. В семье были три дочери, все на выданье. Собрался семейный совет. Девушкам устроили смотр. Выбор пал на младшую. Она, несомненно, была самой красивой и умной. Несмотря на свои шестнадцать лет, она уже готовилась сдать экзамен на учительницу начальной школы. Ее звали Софьей – хорошее имя, означающее по-гречески «мудрость».

Много хлопот доставило путешествие к фотографу. У Софьи не было хорошего платья. Пришлось надеть платье старшей сестры, не по росту длинное. Кое-как платье подкололи, затянули, и девушка неподвижно выстояла несколько минут перед фотоаппаратом. Лицо получилось напряженное, улыбка не вышла, но Вибос был доволен. Он раздобыл несколько фотографий самых уродливых афинских девиц и послал их Шлиману вместе с. портретом племянницы. Мог ли кто-нибудь колебаться в выборе? Шлиман получил эту необычайную коллекцию уже в Америке, в Индианополисе. Увидев портрет Софьи, он с отвращением выкинул все остальные карточки.

Вспомнил ли он старую бродячую сказку о принце, который влюбился в портрет таинственной незнакомки? Пересняв с фотографии двенадцать копий, он одну послал Дорис в письме, где сообщил о своем твердом намерении жениться на Софье Кастроменос.

Но сначала нужно было покончить с первым браком. Как Шлиман и рассчитывал, в Америке это оказалось нетрудно. Адвокаты быстро оформили развод – вызов второй стороны не понадобился.

В августе 1869 года Шлиман уже вернулся в Афины и немедленно отправился в гости к своей нареченной.

Вначале он испугался: ему навстречу высыпала вся многочисленная семья Кастроменос – какие-то тетки, дяди, кузины. Все жали ему руки, усаживали, смотрели в глаза. На столе стояло лучшее вино, какое только можно было достать.

Невеста смотрела дичком, но крепилась и заставляла себя отвечать на вопросы.

А вопросы были испытующие:

– Хотелось бы вам совершить длительное путешествие?

– Вы не помните, когда император Адриан посетил Афины?

– Что вы знаете наизусть из Гомера?

Софья прочитала несколько строк. Ее забавлял и немножко пугал нареченный жених. Невысок, худощав, немолод, подтянут. Миллионер. И, кажется, добрый человек, хотя и со странностями. Лучше было выйти замуж за него, чем за какого-нибудь полуграмотного мануфактурного торговца из числа приятелей отца.

Но Шлиман хотел, чтобы его любили. Через несколько дней, сидя с Софьей в саду, он спросил напрямик:

– Почему вы хотите выйти за меня замуж?

Софья пристально посмотрела на жениха. Лгать она не умела.

– Потому что… родители говорят, что вы богач.

Чего мог Шлиман ожидать, задавая свой вопрос? И все-таки он почувствовал себя тяжело удрученным. Он встал и ушел. Снова деньги стояли у него на пути. В молодости у него не хватило денег, чтобы купить свое счастье с Минной. Теперь он мог получить счастье, но тоже только за деньги. Сам он, независимо от денег, ничего не стоил для этой глазастой девочки с черными косами.

В тот же день посыльный принес ей письмо:

Меня очень расстроило, дорогая Софья, что вы, образованная девушка, дали мне такой рабский ответ. Я честный, простой человек. И если я хотел на вас жениться, то затем, чтобы вместе заниматься раскопками, вместе упиваться Гомером. Послезавтра я уезжаю в Неаполь, и, вероятно, мы никогда больше не увидимся. Но если когда-нибудь вам понадобится друг, вспомните и обратитесь к вашему преданному

Генриху Шлиману Dr. phiiosophiae, Place St. Michel 6, Paris.

Письмо это вызвало страшный переполох. Немедленно собрался семейный совет. Папаша Кастроменос, человек геркулесовского сложения, сгоряча едва не отвесил дочке пощечину. Софья тихо плакала. Родственники предлагали десятки способов вернуть утерянного жениха, вплоть до похищения. Наконец остановились на том, что надо написать письмо. Сбегали в лавочку, купили пачку почтовой бумаги. Под диктовку дяди Софья писала, и искренние слезы падали на бумагу.

«Дорогой Генрих! Мне грустно, что вы уезжаете. Не сердитесь на ответ, который я вам дала сегодня утром. Я думала, что молодая девушка не должна была ответить иначе. Я и мои родители будем рады, если вы завтра снова к нам придете».

Второпях с письмом сунули в конверт всю купленную чистую бумагу, запечатали и отнесли в гостиницу.

Шлиман не уехал. Несколько дней он провел в колебаниях. И, наконец, написал Софье несколько слов. Она ответила – опять под диктовку дяди. Через несколько дней Шлиман согласился на встречу. Софья была бледна и сдержанна – гораздо сдержанней, чем ее письма. Но рассказы о Трое слушала по-прежнему с интересом…

Осенью Генрих и Софья Шлиман уехали в свадебное путешествие по Европе. Собственно говоря, это была одна бесконечная экскурсия по музеям. Шлиман водил молодую жену от картины к картине, от статуи к статуе, вкладывая в свои объяснения все знания, почерпнутые из книг и лекций сорбоннских профессоров. Бывали курьезы. Однажды в галерее Мюнхенского дворца они увидели портрет Какой-то дамы в греческом национальном головном уборе. На следующий день Шлиман заставил Софью надеть такой же убор и притащил ее в галерею, чтобы все посетители наглядно убедились, насколько фрау Шлиман красивей дамы на портрете. Софья простояла минуту у картины, расплакалась и убежала.

Зиму они провели в Париже. Снова в гостиной на Place St. Michel стало собираться избранное общество – ученые, художники, путешественники. Гостей принимал хозяин, Софья лишь смиренно улыбалась всем и молчала. Она не умела говорить по-французски, ей было скучно. Всем парижским развлечениям она в душе предпочитала цирк и гастроли знаменитого фокусника Гудена. Она познакомилась с двумя молодыми гречанками, которые приходили к ней по утрам, когда Шлиман работал у себя в кабинете. Молодые женщины тайком играли в куклы.

Но Шлиман твердо решил сделать свою жену образованной женщиной, достойной своего мужа. Конечно, нужно было начать с языков. Софье пришлось засесть за французские, а затем немецкие книги. Метод преподавания остался неизменным, и он вновь дал блестящие результаты: Софья в несколько месяцев овладела обоими языками. Зато она сильно похудела, и весной врачи посоветовали ей вернуться в Афины.

С мекленбургскими родными Шлиман по-прежнему изредка переписывался. Однажды он получил телеграмму о том, что умер отец.

Несколько дней Шлиман не мог заставить себя приняться за работу. Сорокалетней давности воспоминания одолели его…

Эрнст Шлиман прожил завидно долгую жизнь: он умер в девяностолетнем возрасте.

Но Шлиман не променял бы своей торопливой жизни, своего беспрестанного труда, своих бесконечных путешествий на мирное и долгое существование деревенского пастора-расстриги.

В эту зиму Шлиман много учился. Он все больше углублялся в историю и литературу Древней Греции, готовясь к раскопкам в Трое. Одновременно он стал бомбардировать письмами турецкого министра публичных работ Саффет-пашу: нужно было получить разрешение на раскопки. Письма были написаны по-турецки – за эту зиму Шлиман успел научиться турецкому языку.

Настоящие хлопоты начались весной. Обеспокоенный неопределенными ответами Саффет-паши, Шлиман поехал в Константинополь. Оказалось, что министр просвещения не имел ни малейшего представления ни о Гомере, ни о его поэмах. Шлиман принялся горячо рассказывать, объяснять и убеждать. Из всех объяснений Саффет-паша понял только, что этому богатому чудаку обязательно хочется раскопать какой-то холм в Дарданеллах.

Турки из Кум-кале, владельцы Гиссарлыка, долго не хотели продавать свой участок, бесконечно оттягивали, повышали цену. Когда Шлиман был уже готов заплатить за Гиссарлык запрошенную сумму, вдруг выяснилось, что холм куплен за гроши… самим Саффет-пашой. Министр предложил Шлиману копать на Гиссарлыке с условием, что половина найденного будет принадлежать ему, Саффет-паше. Разъяренный археолог отказался наотрез.

Но первые пробные раскопки уже были начаты во время переговоров в апреле 1870 года; в северо-восточном откосе холма Шлиман обнаружил остатки огромной каменной стены в шесть с половиной футов (Почти два метра) толщиной. Было безумием бросать начатое. Шлиман пустил в ход свои связи. Американский посол в Константинополе хлопотал о султанском фирмане (Фирмам – указ султана (или шаха)) для Шлимана. Саффет-паша всячески старался настоять на своем.

Неожиданные события вдруг заставили Шлимана оторваться от троянских раскопок. Началась франко-прусская война. Дипломаты и министры занялись более важными делами, чем хлопоты об археологических изысканиях на месте древней Трои.

Отношение Шлимана к прусскому вторжению во Францию и к политическому положению внутри страны достаточно ясно видно из следующей записи в его дневнике:

«Гарибальди с черной неблагодарностью отослан потому, что, несомненно, только он завоевывал прусские знамена и готовил пруссакам поражение. Мы, наверное, снова получим монархию, окажемся под орлеанцем, Луи-Филиппом II (Луи-Филипп (из младшей, так называемой орлеанской, ветви династии Бурбонов) – король Франции с 1830 по 1848 год. Вступил на престол в результате половинчатой, революции 1830 года. Шлиман намекает на возможность незавершенной революции во Франции и в 1871 году), потому что демократия была бы для такой отсталой страны слишком большим счастьем.

Совершенно очевидно, что эти гневные и иронические строки направлены не против «отсталой страны», а против тех, кто стоял у власти и вел Францию к поражению и попытке реставрации. Эти строки были написаны в начале февраля 1871 года, за полтора месяца до великого взрыва народного гнева, до Парижской коммуны. Потрясенный варварством пруссаков, потрясенный героизмом французского народа, боровшегося против иностранных интервентов, Шлиман с болью чувствовал, что из своего «прекрасного далека» ничем не может помочь ни осажденному Парижу, ни… своей библиотеке оставшейся там. И тогда он решил лично пробраться в Париж Объявленным в это время перемирием воспользоваться не удалось, и снова, как при путешествии в Мекку, Шлиман предпринимает бесстрашную авантюру, которая могла ему стоить головы. Вот как он описывает этот эпизод в письме, посланном из Парижа 14 марта 1871 года, за четыре дня до Коммуны: «Между Бисмарком и Жюлем Фавром заключено соглашение о том, что до прекращения перемирия никто не будет пропущен в Париж. Однако в моем пылком нетерпении я воспользовался пропуском почтмейстера Шарля Клейна из Ланьи и надел его форму. К несчастью, этому добряку только тридцать лет, что дважды отмечено в его документе. С большой опасностью пришлось мне пройти две саксонские и одну прусскую заставы, где везде был записан мой фальшивый паспорт и я был с ног до головы обыскан. Если бы они открыли обман, меня без долгих разговоров арестовали бы и расстреляли. Но мое самообладание меня спасло; каждого солдата я титуловал «господин полковник» и каждого лейтенанта «господин генерал», и каждый раз мне удавалось так ослепить этих чудаков высоким титулом, что они с глубокими поклонами объявляли: «Все в порядке, г. почтмейстер!»

Пока я пробирался через германскую линию фронта, я забыл обо всем. Я вспомнил о своем доме, лишь когда миновала смертельная опасность, и, дрожа от страха, приблизился к моему жилищу и расположенному напротив принадлежащему мне дому на бульваре Сен-Мишель, 5. Дважды до того я останавливался на улице, чтобы справиться об их судьбе, и оба раза мне отвечали, что вся эта часть города разрушена. Когда я, наконец, добрался и нашел все неэредимым, радость моя была совершенно неописуема, и я целовал свою библиотеку, как целовал бы воскресшего от смерти любимого ребенка. Три остальных моих дома тоже не пострадали от германских бомб».

Библиотека была, к счастью, невредима. Но что Шлиман мог сделать для осажденного Парижа? Он отдал распоряжение: до конца войны не брать квартирной платы с жильцов принадлежавших ему домов… Но эта помощь была каплей в море.

В нашем распоряжении нет документов, прямо свидетельствующих об отношении Шлимана к Парижской коммуне (Все упоминания и высказывания об этом периоде тщательно вытравлены из изданного в 1936 году в Берлине, уже при власти гитлеровских фашистов, тома его избранных писем – лучшее доказательство тому, что ничего реакционного в этих высказываниях нет). Вероятней всего, он был напуган. Крупный буржуа по своему общественному положению, он, естественно, тяготел больше к «демократии» американского типа, чем к героической борьбе пролетариата за подлинную власть трудящегося народа. Шлиман был человек «из низов». Он на своей спине, испытал в молодости тяжесть бесправия и эксплуатации. Но его личный «успех в жизни» связал его с другим классом. Он навсегда остался чуждым активной политической деятельности.

Летом 1871 года, когда пала Коммуна, мы застаем его снова в «троянских» хлопотах – то в Афинах, то в Константинополе. Наконец в сентябре министру-резиденту Соединенных Штатов в Константинополе Мак-Вигу и драгоману американского посольства Дж. П. Броуну удалось выхлопотать султанский фирман. Можно было начинать раскопки.

Шлиман давно уже уговаривал Софью поехать с ним вместе в Трою. Из осажденного Парижа он писал ей об этом в Афины:

«Ведь ты более фанатично, чем я, увлечена Троей… Несомненно, тебе доставит величайшее удовольствие написать о наших раскопках книгу по-гречески и выпустить ее в свет под твоим именем, чтобы увековечить Софью Шлиман… Там страшно жарко, мы будем жить в палатке. Ранним утром мы будем купаться в Скамандре, целебные воды которого тебе принесут больше пользы, чем морские купания в Пирее…»

К счастью для своего здоровья, Софья Шлиман не спешила воспользоваться «целебными водами» Скамандра: она ждала первого ребенка. Имя его уже было заранее известно: Одиссей. В мае Софья родила… девочку. Шлиман не растерялся. Дочь была названа Андромахой в честь доблестной супруги Гектора.

Была ли Софья в действительности так глубоко увлечена Гомером и Троей? Скорее, на первых порах она больше заботилась о том, чтобы не внести диссонанса в благородные устремления своего мужа. Во всяком случае, было подвигом с ее стороны, что 27 сентября она вместе с Генрихом Шлиманом высадилась на дарданелльский берег, оставив четырехмесячную дочь в Афинах на попечении кормилицы.

Великий труд предстоял Генриху и Софье Шлиман – труд восстановления гомеровской эпохи, труд возрождения древнего города, его культуры, искусства и истории.

Город в земле

Но забудут (про стену), которую я с Аполлоном

Около града царю Лаомедону создал, томяся!

«Илиада», VII, 452-453.

Еще никогда археолог не ставил перед собой столь грандиозной задачи. Шлиман в своем восторженном дилетантизме вначале хотел просто снести весь холм, несомненно состоявший почти целиком из так называемых «культурных наслоений», и докопаться до «материка», то есть до почвы, на которой был построен первый троянский дом.

Осуществление этой задачи требовало много денег, много рабочих и, самое главное, много терпения.

Терпения у Шлимана не было. В наше время при раскопках курганов археологи осторожно, слой за слоем, снимают землю, просевают ее, отбирая каждую бусинку, каждый черепок. Но если бы Шлиман применил подобный метод к Трое, открытие города отодвинулось бы на много лет. Он же хотел немедленно иметь общую картину города, чтобы представить веские и неопровержимые доказательства правильности гипотезы, выдвинутой им столь самоуверенно.

Турецкая администрация в Дарданеллах, несмотря на фирман, продолжала, в чаянии бакшиша, чинить формальные препятствия раскопкам. Но Шлиман не дал ни копейки, забрасывал Константинополь истерическими телеграммами и, наконец, при содействии того же Дж. П. Броуна получил возможность начать работу. 10 октября Шлиман и его жена в сопровождении приставленного к ним надзирателя отправились из Дарданелл в Троаду. Надзиратель этот, чиновник судебной канцелярии Саркис, получал двойное жалованье: Шлиман был обязан платить ему по 23 пиастра в день.

Супруги Шлиман поселились в деревне Хыблак, в двух километрах от Гиссарлыка, и стали набирать рабочих. Прослышав о «кладоискателе», рассчитывая кой-чем из найденного поживиться, к Шлиману стали стекаться не только крестьяне из окрестных деревень, но и разные бродячие, деклассированные люди из числа любителей легкой наживы. В своем гомеровском экстазе Шлиман готов был видеть в каждом из них потомка ГеКтора и принимал всех без разбору.

Место для первой разведки было намечено давно – откос на северо-западном краю Гиссарлыка. Отсюда Шлиман повел раскоп в глубь холма. Уже в первые дни явственно обнаружились остатки зданий, сложенных из гладко обтесанных, плотно пригнанных камней. Присмотревшись, Шлиман пришел к убеждению, что перед ним руины позднего поселения, Нового Илиона. Они не представляли для него интереса.

Трудней стало, когда ниже обнажилась стена хорошо сохранившегося здания. Оно тоже, очевидно, принадлежало к позднейшему времени, а по найденным на камнях надписям Шлиман предположил, что здесь находился булевтерий, или местный сенат. Стена была крепкая, видна была умелая, тщательная работа. Но эта «молодая» (не старше двух тысяч лет) стена стояла на пути к гомеровской Трое, и Шлиман велел ее проломить и разобрать, даже не потрудившись точно измерить и зарисовать ее.

Под проломленной стеной начался странный, «нищий» слой. На двухсаженную глубину зарылся Шлиман, а находил лишь какие-то жалкие стенки, камни, назначения которых он не был в состоянии определить, и глиняные изделия – необожженные, грубо сформованные от руки. Казалось, с каждым вершком все меньше и меньше предметов, все более тощей становится почва. Шлиман мрачнел, Софья нервничала. И вдруг под «нищим» слоем начались находки! Каждый день рабочие откапывали множество странных изделий из глины, каменные круги (очевидно, жернова), стены из грубо сложенных камней, слепленных глиной.

Неужели Троя?

Он копал дальше. На глубине от двадцати до тридцати футов от поверхности холма открылись новые стены – на этот раз сложенные из полуобожженных или сушенных на солнце кирпичей. Наконец между тридцатым и тридцать третьим футом глубины рабочие наткнулись на новую стену из полуобтесанных камней и на разбросанные в беспорядке огромные каменные блоки. Казалось, это была стена, разрушенная землетрясением.

И все. Никаких надписей, ничего такого, что дало бы возможность определить время постройки стен. К какой эпохе отнести эти стены? Где доказательства, что это – Троя Гомера? И, наконец, почему их тут так много – стена над стеной, стена над стеной?

Сплошные загадки, неясности, неопределенности толпились вокруг Шлимана, И разобраться в них он не умел.

Керамика – наиболее характерный материал для выводов. По ее особенностям археолог с несомненностью датирует открытое им поселение или могилу. Но найденные Шлиманом вазы и другие предметы были явно не греческими: они принадлежали к какому-то «варварскому» типу.

Обычный ученый-археолог хранил бы все эти вопросы и недоумения про себя до поры до времени. Шлиман не мог так поступить: он горел нетерпением рассказать всему миру, что Гиссарлык действительно оказался археологическим раем, сверху донизу набитым памятниками старины. Ряд подробных отчетов и писем был послан в «Аугсбургер альгемейне цейтунг». Первые отчеты там действительно были напечатаны. Но вскоре редакция прекратила печатание и даже не отвечала на письма. Это была еще одна пощечина от бывшей «родины». Шлиман не удивился: он знал, какую ненависть возбудил в касте гелертеров (Гелертер (нем.) – ученый, оторванный от жизни) к себе и к своим смелым поискам. Дальнейшие отчеты он посылал в «Таймс» («Таймс» (англ.) – солидная консервативная лондонская газета). Англичане живо заинтересовались работой Шлимана, все его письма газета аккуратно печатала. Завязалась переписка с рядом видных английских ученых. Но не только на ученых рассчитывал Шлиман: он последовательно описывал ход раскопок в надежде привлечь к гомеровской проблеме широкое общественное внимание.

– Действительно, многие заинтересовались раскопками Трои. Шлиман стал получать десятки писем – не только насмешливых, но и благожелательных. Какой-то провинциальный немецкий юстицрат (Юстицрат (нем.) – советник юстиции), господин Плато, в пространном письме выразил даже свое восхищение. Шлиман ответил ему краткими словами признательности. Обрадованный юстицрат забросал Шлимана письмами, в которых давал советы и предлагал услуги. В одном письме Плато спрашивал, не нуждается ли господин доктор в греческом словаре, чтобы облегчить себе чтение Гомера в подлиннике. Шлимай вежливо ответил, что Гомера читает без словаря и не ложится в постель, не прочитав двухсот-трехсот строк из «Илиады». Но были вопросы и серьезней. В частности, Плато советовал после Трои начать раскопки Олимпии, поскольку там можно рассчитывать на интересные находки.

Олимпия, священное место греков, находится в Элиде, в западной части Пелопоннеса. Здесь было сосредоточено много храмов, происходили знаменитые олимпийские народные игры (отсюда слово «олимпиада»). Еще в 1767 году великий Винкельман писал о необходимости произвести здесь раскопки: «Я убежден, что добыча превзойдет всякие возможные представления и что посредством точных раскопок будет пролито много света в области искусства». Много раз пытались различные ученые и любители старины начать эти раскопки. Некий немецкий князь Пюклер-Мускау даже хотел купить Олимпию, чтобы перестроить храм в виллу и украсить ее статуями, выкопанными из земли. К счастью для искусства и науки, эта варварская затея не осуществилась. В 1853 году археолог Эрнст Курциус стал добиваться возможности произвести эти раскопки, но безуспешно. Объявленная Л. Россом общественная подписка на сбор средств для раскопок дала смехотворную сумму в 262 талера…

Идея осуществления раскопок Олимпии давно привлекала Шлимана. Но он ответил Плато:

«Об окрестностях Олимпии я сейчас, к сожалению, не могу думать, потому что сначала я должен благополучно закончить раскопки Трои, и невозможно предсказать, как долго еще мне придется там работать… Я хочу и обязан прежде всего вернуть Греции венец ее славы».

В конце ноября Шлиман покинул Гиссарлык. Наступила зима, продолжать раскопки было невозможно.

В течение зимы Шлиман усиленно готовился к новой троянской кампании. Старый знакомый, лондонский купец Шредер, получил заказ на поставку большой партии первоклассного инструмента – кирок, лопат и вагонеток. Были наняты не только десятники, но и архитектор-инженер француз Лоран.

В конце марта 1872 года Шлиман с женой были уже на месте. Первым долгом сколотили на вершине Гиссарлыка несколько деревянных бараков: кладовую, кухню и жилище для Шлимана. Таким образом отпала необходимость ютиться в Хыблаке и каждый день возвращаться туда на ночевку. Число рабочих было доведено вначале до ста, а потом до ста пятидесяти человек.

В помощники себе Шлиман пригласил отца Софьи. В письме к знакомому Шлиман откровенно объясняет, почему его выбор пал на почтенного господина Кастроменоса: «Он – геркулес и очень годится для командования… Ничто так не заставляет себя уважать, как физическая сила, и мой тесть, тем более что он грек, будет считаться там величайшим археологом на свете».

Организационный размах раскопок на этот раз уже соответствовал серьезности поставленного задания. Шлиман решил прорезать широкой траншеей весь холм с севера на юг.

Сейчас сама эта идея кажется кощунственной всякому, кто что-нибудь смыслит в археологии. Если разведочные траншеи еще допустимы при обследовании какого-нибудь могильного кургана, то уж никак нельзя вскрывать целый город, «на вырез», словно арбуз. За двадцать лет до Шлимана, при исследовании ассирийских городов, Лэйард пользовался подземными траншеями – туннелями, которые не грозили гибелью вышележащим пластам. Но Шлиману нужно было возродить стены Трои под солнцем, он хотел сразу охватить взглядом священный город и показать его своим потрясенным современникам.

Поэтому траншея была задумана гигантская: в семьдесят метров шириной и глубиной в шестнадцать – восемнадцать метров, то есть от вершины почти до материковой скалы. Начали рыть с севера.

Первой находкой было… змеиное гнездо. Десятки встревоженных змей выползли из своих нор. Среди змей были так называемые антелии – маленькие, коричневые, не толще дождевого червя. Рабочие говорили, что укушенный антелией не доживает до захода солнца, но тем не менее довольно храбро топтали змей ногами и даже хватали руками. Однажды антелия укусила рабочего. Шлиман испугался, но рабочий, смеясь, успокоил его:

– Мы знали, что здесь водятся змеи, и заранее выпили отвара из «змеиной травы», которая растет на болоте. Теперь нам никакие укусы не страшны.

Вечером в дневнике Шлимана появилась следующая неподражаемая запись: «Я попросил принести мне этого отвара, чтобы тоже стать неуязвимым. Но мне очень хотелось бы знать, может ли «змеиная трава» сделать безвредным укус очковой кобры, от которого в Индии на моих глазах человек умер в течение получаса. В таком случае можно устроить недурную спекуляцию, занявшись разведением «змеиной травы» в Индии…» Рабочие не принесли Шлиману «змеиной травы».

Вслед за змеями начались настоящие находки. Траншея вскрыла на большой глубине остатки стен, сложенных из грубо обтесанного известнякового камня. Над этими стенами находились другие, из камней покрупнее, отличавшихся более тщательной обработкой. Но нигде не было ни следа пожара – того страшного пожара, который уничтожил Трою Приама. Глиняные черепки и предметы здесь также находились в изобилии, но они решительно отличались по стилю от тех, которые были найдены, в прошлом году. Мало того, в разных слоях черепки были разные, и это указывало на то, что они принадлежат к разным эпохам. Все больше усложнялась задача, и все жарче становилось нетерпение Шлимана. Траншея продвигалась вперед слишком медленно, гомеровская Троя еще не была вскрыта.

Шлиман начал рыть встречную траншею с юга. Она вскоре наткнулась на мощную стену, тщательно сложенную из обтесанных камней. Можно было думать, что это – бастион стены Лисимаха, которая относилась к «историческому» периоду, не имела отношения к Гомеру и должна быть разрушена, чтобы не мешать движению вперед. Так же, к сожалению, были снесены стены доисторического здания из камней, слепленных глиной, найденные на трехсаженной глубине: они относились к четвертому снизу, не гомеровскому слою. Пострадали и некоторые другие сооружения. Но главная цель осуществлялась: обе траншеи неудержимо стремились на соединение.

В это же время Шлиман получил разрешение начать раскопки в северо-восточном углу холма, принадлежавшем Франку Кальверту. Уже первые дни принесли поразительную находку. Среди огромного числа обломков дорических колонн была найдена чудесная мраморная метопа с изображением солнечного бога Гелиоса (Гелиос – в древнейшей греческой мифологии – бог солнца, впоследствии отождествленный греками с Фебом-Аполлоном – богом искусств и прорицания) на колеснице, запряженной четырьмя конями. Эта великолепная скульптура была несомненным шедевром греческого гения эпохи расцвета. Шлиман пришел к убеждению, что в позднегреческую эпоху здесь находился храм Аполлона, впоследствии настолько разрушенный, что от него не осталось камня на камне.

На значительной глубине под храмом вновь были найдены стены. Одна – циклопической кладки, из гигантских каменных блоков, щели между которыми были заложены более мелкими камнями. Шлиман признал ее принадлежащей ко второму сверху, предпоследнему городу. Рядом была другая стена, загадочная: она поднималась не вертикально, а с наклоном в 45 градусов. Можно было предположить, что она предназначалась для укрепления откоса горы. Относительно ее датировки Шлиман колебался. В обстоятельном письме он поделился своими сомнениями с английским профессором Сейсом (Сейс Арчибальд Гёнри (1846-1933) – английский языковед и археолог. В 1874 году доказал существование хеттского царства). Тот ответил, что, судя по описанию, стена относится к древнейшему периоду и, вероятно, являлась границей первого доисторического города Трои.

Письмо к Сейсу важно не тем, что Шлиман не сумел сам определить возраст наклонной стены (дальнейшее показало, что и Сейс ошибся). Важно, что это-первая попытка Шлимана привлечь к работе ученого-специалиста. Постепенно освобождаясь от воодушевления самоучки-открывателя, Шлиман стал понимать значение коллективного научного творчества, в котором разные стороны единой проблемы разрабатываются отдельными специалистами. Шлиман понял, что человек не может знать все, и с этой минуты он начал становиться истинным ученым.

Траншея сквозь холм шла чрезвычайно медленно. Известняковая почва была тверда как камень. Шлиман придумал новый способ проходки: на расстоянии в шестнадцать футов друг от друга закладывались вертикальные шурфы, огромные куски породы отделялись ими от почвы, подкапывались снизу и при помощи мощных рычагов и лебедок отламывались. Но от этого способа скоро пришлось отказаться: он не только грозил разрушением таившихся в почве находок, но был попросту опасен. Один такой обломок объемом в 2560 кубических футов при падении завалил двух рабочих, которые только чудом остались живы. Это глубоко потрясло Шлимана. Он стал гораздо осторожней.

Чтобы облегчить и ускорить продвижение траншеи, он решил сузить ее до шестидесяти пяти футов у основания и девяноста восьми футов наверху. Дело пошло быстрей. Опять траншея наткнулась на мощную стену. Происхождение ее было неясно. Шлиман решил не разрушать ее, а окопать. Каково же было его удивление, когда сразу вслед за этой стеной открылась другая. Обе стены шли параллельно, на расстоянии пятнадцати футов одна от другой. Они были одинаковой вышины, одинаковой длины! Снова гомеровы гекзаметры ожили перед Шлиманом: в этих стенах он признал Большую башню Трои. С ее вершины старец Приам наблюдал за битвой Гектора с быстроногим Ахиллом, сюда спешила Андромаха, чтобы уговорить мужа не идти на роковой бой. Эти стены заслуживали названия гомеровских уже потому, что были величественны. Резко отличаясь от тщательно отделанных сооружений более позднего периода, они в то же время мощью и массивностью своей во много раз превосходили жалкие постройки древнейшего города, первого от материка. Именно к ним могла относиться рассказанная Гомером легенда о том, что боги Посейдон и Аполлон построили городскую стену для первого троянского царя Лаомедона. Возле Большой башни было найдено очень много керамики: удивительные вазы со схематическим изображением лица (В своем увлечении Шлиман было решил, что на вазах изображено не человеческое лицо, а сова – священная птица богини Афины, и на этом основании пытался толковать свои находки как предметы ритуала. Впоследствии Шлиман отказался от этого домысла), тысячи непонятных круглых глиняных предметов с дырками посредине, каменные орудия, в том числе несколько топоров из нефрита (Нефрит – мягкий минерал зеленоватого цвета), и т. п.