Текст книги "Пожирательница гениев"

Автор книги: Мизиа Серт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава седьмая

Графиня де Шевинье – Друг Дягилева графиня де Греффюль – Прекрасная маркиза – Леди Рипом

Если я позволяю себе мысленно блуждать в прошлом и во время этого путешествия встречаю женщин, с которыми пересекся мой путь, то немедленно четыре лица возникают на экране моей памяти. Они не принадлежали к тем, кто играл очень важную роль в моей жизни. Не были и художниками, произведения которых оказали на меня влияние. Просто эти очень редкие женщины, на поверхностный взгляд праздные и бесполезные, до такой степени своей индивидуальностью отметили свою эпоху, что она от них неотделима. Каждая из этих женщин так типична для своего народа, что все вместе они служат мне своеобразным учебником географии. Так же, как Россия мне представлялась светло-зеленой, Греция – розовой, Германия – темно-коричневой, потому что в атласе я узнавала их по цветам, в которые они там были окрашены, – Франция явилась мне в облике графини де Шевинье[148]148
  …в облике графини де Шевинье… – Лор де Сад, графиня Адеом де Шевинье, в ней видят один из прототипов герцогини Ориан де Германт в романе Пруста «В поисках утраченного времени».


[Закрыть], Италия – маркизы Морозини, Бельгия – графини де Греффюль[149]149
  Греффюль Элизабет, графиня де (1860–1952) – друг Дягилева; играя важную роль в великосветской жизни Парижа, способствовала успеху всех его начинаний. Для Марселя Пруста, восхищавшегося графиней, она послужила одним из прототипов герцогини де Германт – персонажа романа «В поисках утраченного времени».


[Закрыть], и если я могу отдать частичку сердца Англии, это, безусловно, из-за леди Рипон[150]150
  …леди Рипон. – Леди Грей, с 1909 г. маркиза де Рипон (ум. в 1917 г.), фрейлина английской королевы. «Она была большим другом “Русского балета”, первая, кого я полюбил в Англии, и первая, кто оценил нашу работу», – говорил Дягилев.


[Закрыть].

Все они принадлежали к тому миру, куда, как считал Клод Ане, вход мне был заказан, к миру «людей света», от которого нелегко отречься после того, как тебя там приняли с энтузиазмом. Но эти четыре женщины так чудесно олицетворяли образ своей страны, что они выходили далеко за пределы одного социального класса. Они достигали своего рода королевского величия – им хотелось сделать реверанс.

У этих исключительных женщин общими были только элегантность и красота[151]151
  Эти качества, по-моему, так важны в женщине, что я никогда не могла иметь уродливых подруг. Часто говорят, что соседство непривлекательной женщины выгодно оттеняет вашу красоту. Мне это кажется абсурдом. В театре в моей ложе собирались самые красивые женщины. – Примеч. Мизии Серт.


[Закрыть]. В них они достигали совершенства. Странный и злой умысел судьбы помешал мне осуществить одно из самых заветных желаний: увидеть их всех четырех вместе за моим столом.

Образ графини де Шевинье остался в моей памяти словно вырезанный тонким резцом гравера. Стремительная, стройная, остроумная, любопытная до всего, что заслуживало внимания. Она гордилась своим предком Садом[152]152
  …предком Садом… – Сад, маркиз де (1740–1814), французский писатель. Тридцать лет провел в тюрьмах за преступления на сексуальной почве. От его имени произошло понятие «садизм».


[Закрыть] и могла позволить себе говорить то, что не простили бы никогда никому другому. В ее салоне бывали люди ее круга, но дверь всегда была открыта и для тех, кто просто этого стоил, – интуиция никогда не подводила графиню.

Моя близкая дружба с Дягилевым быстро сблизила меня с ней, так как лучшим другом графини была великая княгиня Мария Павловна, супруга великого князя Владимира[153]153
  …великая княгиня Мария Павловна, супруга великого князя Владимира… – великая княгиня Мария Павловна (1854–1923) – президент Санкт-Петербургской академии художеств с 1909 г. Великий князь Владимир Александрович (1847–1909) – сын Александра II. С 1876 г. президент Академии художеств. Президент комитета по организации художественных выставок в Париже (1906). Под его покровительством осуществлялись «Русские исторические концерты» (1907) и открытие Русских сезонов Дягилева.


[Закрыть], первого покровителя Сержа. Здесь мы нашли взаимопонимание, которое не переставало расти.

Графиня де Греффюль является мне в облаке тюля, живая и грациозная, как лань. С ней неразрывно связаны мои детские годы в Бельгии, лето в Алле, парадная столовая, пианино в комнатах дома, старая королева с ее кофе с молоком. Часто сестра графини, Гилен, говорила мне, что лучшие воспоминания переносят ее в дом моей бабушки, где она играла в наши «адские игры».

В свой большой особняк на улице д’Астор мадам де Греффюль сумела привлечь все лучшее в художественной жизни Парижа. Ее меценатство было так же органично, как и ее приветливость. Никто из женщин не умел так сочетать величие с простотой. У нее Дягилев тоже всегда находил самый сердечный прием и умную действенную помощь. Графиня де Греффюль – настоящая Дама в лучшем смысле слова.

Маркиза Морозини не была, может быть, так изысканна и не обладала таким тонким умом. Но она являла собой всю красоту Италии. Тот, кто видел, как пересекала она площадь Сан-Марко или поднималась по ступенькам своего венецианского дворца, оставался ослепленным. Она обладала сполна всеми достоинствами и недостатками своей страны и в результате была шедевром. Экспансивная, бестактная, лакомка, снобка, безумно любящая драгоценности, с легкой походкой породистой лошадки, переливчатым заразительным смехом, она была подобна солнечному сиянию. Казалось, что жизнь ее проходит под звуки музыки, освещенная тысячами огней, как нескончаемый праздник.

Однажды, сидя рядом с ней в экипаже, увидев через ее фиолетовую вуаль, как блестят большие зрачки, полные радости жизни, я сказала: «Боже, как прекрасны ваши глаза». – «И сколько слез они пролили, моя дорогая!..» – ответила она, тяжело вздохнув.

Но из всех этих женщин та, о которой я думаю с наибольшим восхищением и сожалением, безусловно леди Рипон. Не сознавая того, я очень многому научилась у нее. Долгие годы спустя после ее смерти, если мне было дано увидеть что-то прекрасное, я страдала, что не могла разделить свою радость с ней. Во время моего первого путешествия с Сертом в Лондон я имела случай познакомиться с леди Рипон. К счастью, она сразу расположилась ко мне. Ее прекрасное лицо поражало своими классическими чертами. В ту пору у нее уже были чуть подсиненные седые волосы, но высокая фигура еще гнулась пополам при приступах неудержимого и неотразимого смеха. Царственная в своей простоте, с самыми изысканными манерами, маркиза де Рипон обладала чрезвычайно приятным даром: она заставляла вас блистать. Все вокруг нее, как по мановению волшебной палочки, обретало гармонию. Леди Рипон, насколько мне известно, была единственной женщиной, которая могла позволить себе сделать все что угодно. Я вспоминаю обед, который она дала в честь королевы Александры[154]154
  …в честь королевы Александры… – жены короля Эдуарда VII, дочери датского короля Христиана IX.


[Закрыть]: леди Рипон не задумываясь посадила Нижинского[155]155
  Нижинский Вацлав Фомич (1890–1950) – русский танцовщик и балетмейстер. В 1909–1913 и в 1916 гг. ведущий танцовщик и балетмейстер труппы Дягилева.


[Закрыть] по свою правую руку. Никто и глазом не моргнул, и пиршество развернулось, как настоящий балет. В Лондоне она была для Дягилева доброй феей, устраняющей и улаживающей все трудности.

Ее мужа видели мало. Быть может, он и часто бывал вместе с ней, но ее блестящая индивидуальность затмевала маркиза. Он был маленький, краснолицый и мирный человек. Каждое утро пешком отправлялся к своему другу-антиквару, чтобы замшей натирать до блеска любимые безделушки. И другие безобидные причуды заполняли его жизнь в тени исключительной женщины, какой была его жена.

Англии я всегда немного робела, может быть, потому, что не знала ее языка. Нужна была леди Рипон, чтобы я почувствовала себя там непринужденно. И нужна была ее дочь леди Джульетта[156]156
  …ее дочь леди Джульетта… – Джульетта Дафф. В интервью 1929 г. английской газете «Обсервер» Дягилев назвал ее «главной патронессой нашего нынешнего сезона».


[Закрыть], ради которой я всегда с удовольствием возвращалась туда. Мне нравится, что англичане не хотят знать о личной жизни своих современников. Этой темы не касались с таким тактом, что я могла бывать в обществе с Сертом в ту пору, когда мы еще не были женаты, и это не смущало ни нас, ни кого другого. Маркиза Рипон открыла нам все двери: ее поступки не обсуждались.

Когда она приезжала в Париж, то заранее предупреждала меня, чтобы я устроила ей обед с «новыми людьми». Ее интересовали все, кто что-то бесспорно собой представлял. Будь то блестящий политический деятель, поразительная красавица, вдохновенный художник или гадалка – все равно. Она не знала даже смысла слова снобизм, так далека она была от всякой предвзятости. Если она приходила в восторг, встретив у меня Филиппа Бертело или Марселя Пруста, то в той же степени ее восхищало знакомство с Дамиа[157]157
  Дамиа (Мариза Дамиен, 1892–1978) – эстрадная певица и актриса. Дебютировала в Париже в 1911 г. Ее называли «Сарой Бернар песни». Оставила сцену в 1949 г.


[Закрыть]…

Когда в последний раз маркиза приехала в Париж, то была уже слишком больна, чтобы самой подняться по лестнице в мою квартиру на набережной Вольтера. Мысль о том, что она не сможет прийти обедать, была для нее невыносима. И она нашла способ: наняла двух людей, которые на руках внесли ее по лестнице. Серт пришел в восхищение от ее живости и веселости без малейшего видимого усилия. Он тоже был очень привязан к леди Рипон, любившей подшучивать над ним. Во время одной из его поездок в Лондон она попросила заказать туфли у ее парижского сапожника – огромного размера, так как у нее были очень большие ноги, а она была слишком умна, чтобы не знать этого. «Позаботьтесь о моих туфлях, – писала маркиза Серту, – и, главное, не надевайте их в дороге, если даже вам очень захочется».

Уверена, что она была единственным человеком на свете, кому Серт дарил украшения. Леди Рипон обладала талантом вызывать щедрость. Картье[158]158
  Картье – знаменитая французская ювелирная фирма, основанная в 1847 г., носящая имя своего основателя.


[Закрыть] каждый год подносил ей свою последнюю модель. Она вызывала у вас желание отдать ей самое прекрасное, чем вы обладали: как королевы, маркиза умела принимать дары.

Недели за две до ее смерти я получила письмо, в котором она просила меня приехать. Она чувствовала, что конец близок. Я, потрясенная, примчалась в Лондон – ее нежность и привязанность были для меня неоценимы.

Я думала найти ее в постели, но, несмотря на ужасающие страдания, нарядная, как всегда, она сидела в маленькой гостиной на первом этаже своего лондонского дома. Никаких жалоб. Спокойно говорила со мной о смерти с таким благородством, что я слушала затаив дыхание. Я не заметила ни печали, ни горечи, только ее обычную приветливость. Всю жизнь эта Дама принимала. Теперь она готова была принять смерть. С улыбкой на устах она встретит ее с сердечной приветливостью действительно выдающихся людей.

Леди Рипон – единственная женщина, которая меня поражала.

Глава восьмая

Бони де Кастеллан – Марсель Пруст

«Мадам и дорогой друг, как я завидую Вам: Вы в стране солнца и цветов. После Вашего отъезда мы жили в грязи и тумане, в печальном Париже…

Люди, которых я вижу, также наводят уныние. Ничего не изменилось. Политика очень скучна. Будущее – черное или красное, как Вам захочется. Моя квартира заброшена. Бэйби[159]159
  Бэйби Леон – в 1905–1932 гг. директор французской ежедневной политической газеты «Л’Энтрансижан».


[Закрыть], как всегда, мягкосердечен и услужлив, сумасшедшие так же безумны, мужчины так же тщеславны и суетны, Сорель[160]160
  Сорель Сесиль (1875?–1966) – французская актриса, устраивавшая роскошные приемы в своем особняке на набережной Вольтера.


[Закрыть] такая же обуржуазившаяся куртизанка; старые красотки все более и более похотливы; болтуньи бредят, театры скучны. Что же касается меня, то с улыбкой на губах, с нездоровым румянцем, – думая обо всем, что любил, желал, хотел, надеялся, – я внешне равнодушен, полон здоровья, которое бросает вызов годам и недоверию. Вот в нескольких строках новости последних дней. Вы видите, что нет ничего нового под парижским небом.

Я часто, очень часто, очень, очень часто думаю о Вас.

Чем несчастнее, тем сентиментальнее. Мысленно вызываю Ваш образ, который в минуты уныния и подавленности особенно глубоко проникает в сердце. Сегодня в одиночестве я испытываю потребность сказать Вам все эти вещи, потому что слишком много думаю о них, чтобы не выплеснуть наружу почти помимо воли…»

Это письмо, которое я вынула из конверта в Риме, было написано Бони де Кастелланом 19 января 1912 года.

1912-й! Возможно ли, что Париж до такой степени не осознавал своего счастья? Это было время[161]161
  Это было время. – Мизиа, очевидно, имеет в виду время, которое во Франции называют бель-эпок.


[Закрыть], когда курица стоила три франка, время Френч Канкана, «Дамы от Максима»[162]162
  «Дама от Максима» — пьеса французского драматурга Жоржа Фейдо (1862–1921). Первая постановка в театре «Нувоте» в 1899 г. Пьеса Фейдо и в наше время появляется в театрах на Бульварах.


[Закрыть], ужинов в «Шато де Мадрид», время фиалок за два су, счастливых гризеток и «Ша Нуар»[163]163
  «Ша Нуар» («Черный кот») – знаменитое парижское артистическое кабаре на Монмартре, основанное в 1881 г. художником Родольфом Сали (1851–1897). «Бог сотворил мир, Наполеон – орден Почетного легиона, а я – Монмартр», – говорил Сали. В кабаре выступали молодые поэты, музыканты, певцы, артисты. Здесь начинала карьеру известная певица «Мюзик-холла» Иветт Гильбер (1867–1944), одна из любимых моделей Тулуз-Лотрека. При кабаре Сали открыл «Театр теней». С 1882 по 1895 г. издавался выходивший каждую субботу журнал «Ша Нуар». Среди посетителей кабаре были Верлен, Рембо, Дебюсси, Тулуз-Лотрек, Мизиа и Таде Натансоны, Сати, Доннэ. В 1897 г. после смерти Сали кабаре прекратило существование.


[Закрыть]. Ослепительных праздников и визитов иностранных монархов. Феерии «Русского балета», страстных споров между друзьями Родена[164]164
  …между друзьями Родена… – Огюст Роден в жарких спорах о «Послеполуденном отдыхе фавна» в зрительном зале и в прессе в нескольких газетных статьях решительно встал на защиту балета, назвав его «шедевром».


[Закрыть] и хулителями «Послеполуденного отдыха фавна»[165]165
  «Послеполуденный отдых фавна» — одноактный балет на музыку Дебюсси по стихотворению Малларме. Сценарий, хореография и исполнение роли Фавна В. Нижинского. Художник Л. Бакст. «Русский балет», Париж, 1912 г.


[Закрыть], искрящейся легкости театра «Варьете»[166]166
  Театр «Варьете» — основан в 1807 г. мадемуазель Монтасье (Маргерит Брюне, 1730–1820), известным театральным деятелем, на бульваре Монмартр. Театр мелодрамы, легкой комедии, водевиля, оперетты. Фредерик-Леметр играл там «Кина» Дюма-отца, Сара Бернар – «Даму с камелиями» Дюма-сына. На сцене «Варьете» выступали такие большие актеры, как Рэмю, Сесиль Сорель, Эльвир Попеско, Мишель Симон, Фернандель, Жанн Моро, Даниэлль Даррье, Жак Дюфило и др. Там сыграла одну из первых своих ролей Анн Парийо – Никита́ в знаменитом фильме Бессона. С 1991 г. «Варьете» принадлежит Жан-Полю Бельмондо, сыгравшему там в числе прочих ролей Сирано де Бержерака и Кина.
  В годы, о которых говорит Мизиа, на сцене «Варьете» дебютировала великая эстрадная певица Мистангет (1875–1956), с огромным успехом шла «Парижская жизнь» Оффенбаха.


[Закрыть], завсегдатаев Больших бульваров[167]167
  …завсегдатаев Больших бульваров. – Парижские бульвары, тянущиеся от площади Мадлен до площади Республики. Наиболее фешенебельная их часть (бульвары Мадлен, Капуцинок, Итальянцев, с их кафе, ресторанами, магазинами) вошла в моду в 1750 г. как излюбленное место прогулок праздных парижан.


[Закрыть]. Время признания импрессионистов, дебютов Стравинского и зарождения кубизма. Золотого франка и сбалансированного государственного бюджета… И Бони де Кастеллан в своем дворце из розового мрамора на авеню де Булонь, построенного благодаря бесчисленным долларам его жены, пишет мне, чтобы пожаловаться на трудности и скуку жизни!

Бони, который имел всё и в избытке! Его брат, граф Станислав де Кастеллан, сказал мне однажды: «Нас было три брата: Бони – сын Любви, Жан – Долга, а я – Отвращения». Это потому, что Станислав считал себя уродливым. На самом деле я не знала облика более изысканного и одухотворенного. И его поведение, его манеры так совершенны, что он являет собой, возможно, последний образец безукоризненного французского дворянина.

У Бони, имевшего много дарований, вначале не было того, чего требовали его вкусы: огромного состояния.

Женитьба заполнила этот пробел. Я вспоминаю завтрак в «Вуазене» после его развода. Увидев новую мадам де Таллейран[168]168
  …мадам де Таллейран… – бывшая жена Бонни де Кастеллана, богатая американка Анна Гулд, вышедшая вторым браком за его кузена, герцога де Таллейрана.


[Закрыть], я не могла удержаться и сказала ему:

– Возможно ли, что вы когда-нибудь любили эту женщину не из-за ее денег?

– Всегда любят кого-то за что-то, – ответил он, разрезая лангуста.

Бони был единственным человеком из тех, кого я знала, кто, лишившись двух миллионов ренты, преспокойно ездил на автобусе.

Но у него еще сохранились кастовые предрассудки. Из-за этого я постоянно воевала с ним. Как-то, собираясь дать торжественный обед, Бони сказал мне: «Старый герцог де Люинес[169]169
  Люинес де — одна из знатных старинных фамилий Франции. Самый известный из де Люинес, Шарль, был фаворитом Людовика XIII.


[Закрыть] умер; мальчика, унаследовавшего титул, я должен посадить по правую руку от хозяйки дома». Я возмутилась. Молодому Люинесу было семнадцать лет, а на обед Бони пригласил двух выдающихся художников, один из них преклонного возраста.

– Если бы воскрес старый Виктор Гюго, вы посадили бы его после этого молодого человека?

– Не колеблясь, – ответил Бони, – вне всякого сомнения.

Для многих титул играл еще огромную роль. Моя жизнь была настолько отдана людям искусства, что меня не интересовала тьма мелочных историй, какими питалось общество, к которому я формально принадлежала. Часто я подтрунивала над Марселем Прустом за чрезмерную важность, какую он придавал ничтожным светским происшествиям. Меня удивляло в этом столь одухотворенном человеке, как серьезно он относится к таким пустякам. В конце концов я спросила его, не сноб ли он. Мой вопрос его очень шокировал.

Много лет спустя, когда, уже тяжелобольной, он слег в постель, Пруст все еще помнил об этом. Надеясь как-то его развлечь, я послала ему приглашение в мою ложу на спектакль «Русского балета». В письме, которое он прислал мне с извинениями, Пруст вспоминает этот раздраживший его вопрос:

«Я так сожалею… “Русский балет”, ужин у Вас – все это делает живыми дорогие воспоминания и заставляет почти верить, что прошлое счастье возвращается. Я снова слышу: “Не сноб ли вы?” Тогда этот вопрос показался мне очень глупым, а теперь я чувствую, что в конце концов полюблю его, потому что слышу, как Вы это произносите. Сам по себе он бессмыслен. Если среди редких друзей, которые по привычке приходят справиться обо мне, попадается еще какой-нибудь герцог или князь, то других друзей – камердинера и шофера я встречаю с большей радостью. Они этого заслуживают. Камердинеры образованнее герцогов и говорят на самом красивом французском. Но они более педантичны в соблюдении этикета, менее просты, более обидчивы. В общем, они стоят друг друга. У шофера больше чувства достоинства. Но эта фраза “Не сноб ли вы?” мне в конце концов понравилась, как платье, которое было на Вас в тот день; в нем Вы были так красивы. Но уверяю Вас, Вы единственная, кто мог сказать, что я сноб. Это не так. И Вы единственная, кто мог предположить, что я посещаю Вас из тщеславия, а не потому, что восхищаюсь Вами. Не будьте так скромны…»

Может быть, он немного и восхищался мною, но я была слишком цельной, слишком неудержимой и неистовой в своих пристрастиях и привязанностях, чтобы не возмутить его утонченный ум, склонный к тысячам извивов.

Уверена, что общество Серта ему было приятнее, чем мое. Между ними могли происходить бесконечные состязания в красноречии.

Высокая культура Серта и образование, полученное у иезуитов, помогали ему ориентироваться в лабиринте прустовской мысли как рыбе в воде.

Мое здоровье, смех, веселье немного шокировали Марселя Пруста. Мне, однако, нравились в нем изысканность и деликатность, делающие из него зеркало эпохи, когда учтивость еще что-то значила. Пруст воскрешает во мне память о двух розах, глазированных фруктах на красном бархате театральной ложи, салоне мадам де Шевинье, остротах Робера де Монтескиу[170]170
  Монтескиу-Фезенак Робер де (1855–1921) – французский поэт. А. Бенуа назвал его «законодателем и арбитром подлинной элегантности». Послужил прототипом барона Шарлюса из «Поисков утраченного времени» Пруста и Пассавента из «Фальшивомонетчика» А. Жида.


[Закрыть], утонченности языка и красивых вещах, о которых читали в то время, когда еще умели писать письма. Письма Пруста[171]171
  Письма Пруста… – Женни Брадле рассказала биографам Мизии, как спустя годы после смерти Пруста Мизиа однажды удивила своих гостей, заявив: «У меня есть куча писем Пруста, которые я даже не давала себе труда вскрыть». Когда раздались недоверчивые возгласы, она попросила свою племянницу пойти за ними. Мари-Анн принесла целую пачку писем, старательно перевязанную лентой. Мизиа спросила: «Кто-нибудь хочет взять их?» Мадам Брадле, страстно желающая их получить, постеснялась признаться в этом. Другие, менее щепетильные, унесли письма с собой.


[Закрыть] были всегда бесконечно длинные, восхитительные, неразборчивые, исписанные вдоль, поперек и по диагонали больших листов, с массой скобок.

В последние годы жизни Пруста я вспоминаю его не иначе как во фраке. Он жил ночной жизнью, вставал только на закате дня. Долгие годы страданий, которые позволили ему из бесконечных заметок создать грандиозное произведение, не лишили его ностальгии по легкому и праздничному свету. Он плакал, что не может больше посещать его. Ни кашель, ни жар не могли удержать его в кровати, если он находил силы подняться. В последнем письме Пруста ко мне, полном обаяния его мысли, звучит неискоренимый для него соблазн света:

«…Целые годы я не бывал на вечерах и не думаю, что смогу быть там 24 декабря. Но в первый раз я полон искушения сделать это.

Ничего не было бы мне приятнее, чем прийти к Вам, увидеть Вас. Это одна из очень редких вещей, которые доставили бы мне удовольствие.

Бывают дни, когда с удивительной ясностью вспоминаю Ваше лицо, злое и прекрасное. В иные дни меньше. По-прежнему ли Вы дружны с моим месье Сертом? Я чрезвычайно восхищаюсь им, но он так плохо относится ко мне: сказал, что не знает никого более антипатичного, чем я. Какое преувеличение…»

За три месяца до смерти у него еще хватило сил шутить по поводу Серта. Бог, который позволил Мольеру испустить последний вздох на сцене, должен был бы позволить Прусту умереть на балу.

Глава девятая

Влюбленность Эдвардса – Женевьев Лантельм – Встреча с Хосе-Мариа Сертом

Альфред восхищался Режан, бывшей идолом французской публики, и для нее целиком перестроил «Театр де Пари», который стал «Театром Режан». К несчастью, он не остановился на этом, а решил написать пьесу. Правда, это была одноактная пьеса, дававшаяся в начале представления. Но, на мой взгляд, это все равно было уж слишком. При всем желании я не могла оценить его талант драматурга. Он был задет, но у него все же хватило вкуса и такта ограничиться этим единственным опусом[172]172
  …единственным опусом. – Кроме «Потерянного попугая» Эдвардс написал по крайней мере еще одну пьесу для Лантельм, «Рикошетом», сюжетом которой послужила его победа над Таде Натансоном, превращенная им в легкую комедию. Пьеса была поставлена в «Театре де Капюсин», где роль Мизии (выведенной, разумеется, под вымышленным именем) играла сама Лантельм.


[Закрыть].

Режан нашла исполнительницу для его пьесы, молодую актрису, больше известную в полусвете, чем на сцене. Это была Лантельм[173]173
  Лантельм Женевьев (1887–1911) – актриса. Дочь хозяйки борделя, главной приманкой которого она была. В 14 лет поступила в Парижскую консерваторию драматического искусства. Ее приглашали в «Комеди Франсэз», но она предпочла театры на Бульварах. Помимо красоты славилась своей сексуальностью, равной склонностью как к мужчинам, так и к женщинам. Эдвардс познакомился с ней весной 1906 г., когда она дебютировала в труппе Режан.


[Закрыть]. Эдвардс не нарушил традицию, которая требовала, чтобы автор влюбился в исполнительницу главной роли, а я не замедлила это заметить. Я, которая целые недели проводила в запертом на ключ номере мадридского отеля, считала себя вправе выразить справедливую ревность. Однако не хотела устраивать сцену, не имея достаточных доказательств.

После зрелого размышления я решила отплатить Альфреду его же монетой: он цинично признался мне, что когда-то установил за мной слежку. Ну что же, сделаю то же самое…

Я тщательно разработала план, и когда пришел подходящий день, последовала за Эдвардсом в своей белой машине до улицы Фортюни. Там жила Лантельм. Увы, не будучи еще опытным детективом, я неосторожно высунула голову из автомобиля. Эдвардс увидел меня. Он пришел в ярость и отвез домой, бранясь всю дорогу: что я – сошла с ума? Не стыдно ли мне вести себя, словно героиня бульварного романа? Что вообразит прислуга? Неужели мне нравится компрометировать и делать посмешищем человека его возраста?

Но его ярость и выговоры я восприняла достаточно холодно. Ведь я своими глазами видела, что он ехал к Лантельм. Кроме того, в последующие недели нельзя было не заметить его тревоги и волнения. Эдвардс был в том возрасте, когда мужчинами овладевает бес неудержимых сексуальных желаний.

Однажды у нас завтракал Форен. Раздался телефонный звонок, Альфред поспешил к аппарату. По его репликам я поняла, что он в свою очередь установил слежку за Лантельм… У него это было манией!

Нанятый им детектив сообщил, что наконец она была застигнута на месте преступления[174]174
  …застигнута на месте преступления… – с любовником, актером Полем Ардо.


[Закрыть]…

– Ну вот, – сказал Форен, – до сих пор он думал, что любит ее. С сегодняшнего дня он будет одержим ею, она станет ему необходимой.

И действительно, начался ад. Каждый день, приходя домой завтракать, Эдвардс падал в кресло и, обхватив голову руками, начинал кричать:

– Черт возьми!.. Что со мной?!.. Это ничтожество! Она страшна!.. Она в подметки тебе не годится!.. Если бы ты видела ее без косметики! Она безобразна, слышишь? Безобразна!

– Оставь меня в покое. Что ты мне без конца сказки рассказываешь! – говорила я. – Она очаровательна, я это знаю, и ты любишь ее больше, чем меня.

– Я запрещаю тебе так говорить, – стонал он, – я люблю только тебя, она мерзость, гадость!

И он вынимал из кармана подарок, который только усиливал мое раздражение. Я уходила, хлопнув дверью, запиралась у себя, чтобы скрыть слезы.

Раздобыла портрет Лантельм, поставила его на туалетный столик и отчаянно старалась стать на нее похожей, копируя ее прическу, ее туалеты… как знать? Мне она казалась верхом совершенства, потому что мужчины были у ее ног.

Эдвардс погибал. Каждый день повторялась неизбежная сцена сожалений, извинений, слез, но каждый вечер он возвращался к ней. Этот человек, которому было около шестидесяти, стал совершенно одержимым. Париж начал жалеть меня.

«Не могу заснуть, дорогой друг, – писала мне Режан[175]175
  …писала мне Режан… – вероятно, Мизиа, чтобы как-то отвлечься от терзаний, уехала в Кобур в Нормандию, где тогда находились ее друзья: Вюйар, Сем, Бернар, Люсьен и Сашá Гитри. Она остановилась в «Гранд Отеле», в котором жил и Марсель Пруст. И там произошел случай, как будто специально созданный для бульварного фарса. О нем со злым юмором рассказал Пруст, не очень благоволивший к Мизии, в письме к Рейнальдо Ану (письмо это приведено в книге Голда и Фицдейла). За завтраком в ресторане отеля Мизиа увидела того самого Шарко, который несколько лет назад уговаривал ее стать любовницей Эдвардса. За другим столиком сидел сам Эдвардс с Лантельм и, наконец, из глубины зала ей улыбался Таде Натансон.


[Закрыть], – не поблагодарив Вас за Вашу телеграмму… Почти благословляю состояние отупения, в котором Вы должны находиться. Оно успокоит Ваши бедные нервы, а это сейчас самое лучшее… Я могу только одобрить то, что Вы говорите, так как сама в Вашем возрасте не действовала бы иначе… Альфред, мне кажется, растерян, нервен, смущен, грустен… мне кажется, он скоро вернется к Вам, приведет Вас к нам. Мы все очень любим Вас, Вы это чувствуете.

Он не вызовет никаких симпатий и сочувствий, если не предстанет перед всеми таким, каким действительно является по существу: добрым, любящим Вас и только Вас. Посмотрите – деньги все портят и пачкают… это его деньги привлекают эту женщину… Вы с Вашей деликатностью закрываете глаза и не можете понять. Он слишком хорошо знает, что такое деньги. Может быть, это заставит его понять, какую глупость он совершает!»

– Потерпи, – умолял меня Эдвардс, – я чувствую, что это конец. Я не выношу больше эту потаскуху. Пойди к ней. Объяснись. Скажи, чтобы она оставила меня в покое, и мы с тобой отправимся путешествовать.

И вот снова у меня на руках беззащитный ребенок! Решительно, меня преследует этот рок – меня, которая так нуждается в поддержке!

Наша жизнь становилась невыносимой. «Если бы ты повидалась с ней… Если бы ты повидалась с ней…» Эта фраза постоянно вертелась в моей голове. В конце концов, почему бы не попробовать? Чем я рискую? Я решила попросить ее по телефону о свидании. Боясь, что могу передумать, немедленно приказала подать машину и отвезти меня на эту злополучную улицу Фортюни, куда до сих пор приезжала только шпионить за большим красным автомобилем Альфреда.

Состояние духа во время дороги, которая вела меня к предмету всех моих несчастий, было героическое. Я представляла себе нашу встречу в стиле драм Анри Батайя. «Я люблю этого человека, мадам, и он любит меня, – скажу я ей. – Вы убиваете его. Вы женщина, у вас есть сердце… Верните его мне!» И я протяну ей руки… неотразимый жест. Она расплачется и бросится ко мне в объятия… Я отчетливо видела эту сцену, она казалась прекрасной.

Итак, я храбро позвонила. Лакей, открывший дверь, во что бы то ни стало хотел взять мою муфту и обыскать ее. Появилась горничная, которая проводила меня в маленький будуар. Проверила, нет ли карманов на моем платье. Я поняла: «мадам» приказала убедиться, что у меня нет оружия! Успокоившись, прислуга оставила меня в будуаре – типичном будуаре кокотки. Лантельм вошла. Она сразу же начала разговор в таком веселом и жизнерадостном тоне, что заготовленная мною трогательная речь стала неуместной. Я была оглушена лавиной комплиментов. В то же время она мельком бросала на меня убийственные взгляды. Из потока ее слов выходило, что ей наплевать на Здвардса, зато я ей очень нравлюсь…

Ошеломленная, я спрашивала себя, как следует понимать подобное заявление. Но Лантельм была особой очень прямой и не замедлила поставить все точки над «i». Она вернет Альфреда, но с тремя условиями: ей нужно жемчужное ожерелье, которое было у меня на шее, миллион франков и… я сама. Кроме третьего условия, какое я отказывалась принимать всерьез, я готова была заплатить ее цену. Сняла свои жемчуга и положила на стол. «Дайте мне несколько дней, чтобы собрать миллион. Его нет, разумеется, при мне, но вам не придется долго ждать».

Я покинула улицу Фортюни озадаченная: можно ли уже торжествовать победу? Я была так шокирована ее бесстыдством, что захотела немедленно принять ванну. Поехала в «Отель дю Рейн», в котором оставила за собой апартаменты, где мы жили до особняка на улице де Риволи и где мне нравилось время от времени уединяться. Не прошло и получаса, как я увидела подъехавший с улицы де ла Пэ большой красный автомобиль. Шофер принес мне пакет и письмо. В пакете были жемчуга. В письме на фиолетовой бумаге Лантельм писала, что, как следует подумав, она отказывается от жемчуга и миллиона, но настаивает на третьем условии…

На другой день Альфред пришел завтракать на улицу де Риволи в превосходном настроении. Я не знала, что сказать и что делать.

Спустя несколько дней у нас обедало множество друзей. Слуга что-то шепнул на ухо Эдвардсу: он забыл, что очень важный политический деятель будет сегодня вечером на улице Фортюни и настойчиво просит его прийти туда. Он ушел и не вернулся.

Я чувствовала себя совершенно потерянной, проводила целые дни, запершись в своей комнате, и плакала, плакала.

Время от времени появлялся Альфред, заверял в своей любви, бушевал, стонал, награждал Лантельм мерзкими эпитетами… и возвращался к ней.

Однажды вечером после театра он позвонил, чтобы спросить мою горничную, не забыла ли я убрать и запереть бриллианты. Меня охватила такая ярость, что я схватила картонку для шляп, бросила туда как попало все драгоценности, добавив все, что подвернулось под руку, – коробочки и другие предметы из золота, – и приказала немедленно отвезти картонку Лантельм.

На другой день Эдвардс устроил мне отвратительную сцену. Спрашивал, не сошла ли я с ума, послав фамильные драгоценности подобной женщине. На этот раз она их не вернула…

Занимаясь своей профессией, Лантельм не могла накопить такие сокровища за целую жизнь. Это ударило ей в голову. Действительно, несколько недель спустя она явилась в мое отсутствие на яхту и попросила проводить ее в ванную комнату, чтобы «привести себя в порядок». Оказавшись там, не теряя ни секунды, она сунула в сумку роскошный золотой туалетный прибор, который я всегда оставляла в нашем плавучем доме. Она уже не видела никакого резона в том, чтобы не присвоить решительно все. С этого момента моей ноги не было на яхте, которую я так любила.

Однако, прежде чем все окончательно рухнуло, к Эдвардсу еще один раз внезапно вернулась ясность ума. После особенно унизительной сцены с Лантельм он порвал с ней – окончательно, говорил он, – и, казалось, понемногу выздоравливал от этой позорной одержимости. Увы! Это длилось не более двух недель. Какую новую стратегию изобрела она, чтобы вернуть его? Как бы то ни было, однажды вечером я нашла в своей спальне патетическую записку, в которой Альфред писал, что обожает меня, что он проклят судьбой… и ушел жить к ней[176]176
  …и ушел жить к ней. – Эдвардс женился на Лантельм через четыре месяца после развода с Мизией в 1909 г.


[Закрыть].

Я, разбитая, истерзанная, полная отвращения, поехала на несколько дней в Италию повидаться с друзьями. Никогда еще после расставания с Таде я не чувствовала себя такой растерянной. По злой иронии судьбы в Риме в «Гранд Отеле» дирекция пожаловала меня номером с огромной кроватью, сверх меры украшенной амурами и купидонами. Как-то вечером я почувствовала себя до такой степени одинокой, безутешной и крошечной в этой громадной кровати, созданной для любви, окруженная этими глупыми купидонами с их стрелами и улыбками, насмехающимися надо мной, что внезапно и неудержимо, как приступом тошноты, мною овладело возмущение. Я накинула пеньюар, открыла дверь и остановилась на пороге, поклявшись, что приглашу первого же мужчину, который появится в коридоре, разделить мое одиночество, мою постель и улыбки купидонов.

Единственный раз в жизни подобная идея родилась у меня. Один бог знает, что произошло, если бы за эти добрые четверть часа ожидания того, кому решила отдаться, – дрожа от страха, холода, волнения и негодования, – я увидела кого-нибудь другого, а не ночного портье[177]177
  …ночного портье… – существует версия, что это был не портье, а давний обожатель Мизии писатель Ромэн Коолюс, который пригласил ее в Италию, а она его в свое ложе с купидонами. Проведя несколько дней с ним в Риме и Неаполе, Мизиа вернулась в Париж и больше не давала о себе знать, «разбив ему сердце», как сетовал Коолюс в письме к ней. Это была не единственная эскапада Мизии, чтобы, пробудив ревность Эдвардса, вернуть его. Лиан де Пужи рассказывает в своих мемуарах, что несколько дней в Баден-Бадене у Мизии был роман с драматургом Анри Бернстайном. На этот раз брошенной оказалась она. Бернстайн в ужасе писал Лиан, что не знает, как от нее избавиться. Мизиа постаралась отомстить, призвав в качестве рыцаря своего бывшего мужа Таде. Встретив Бернстайна, Натансон нашел способ оскорбить драматурга. В результате последовала дуэль, которая прекратилась, как только Таде увидел капли крови на руке Бернстайна.


[Закрыть]…

Усталость взяла свое, я заснула на подушке, мокрой от слез, под взглядом верного легиона маленьких амуров, охраняемая их луками. Утром я уехала в Париж. Положение не изменилось. Альфред, полубезумный, оставался в сетях дамы, которой так нравились мои драгоценности.

Я не могла больше выносить этого существования, полного драм и бурь. От горя у меня началось нервное истощение. Надо было покончить с этим невозможным, невыносимым положением. Я была погружена в горькие раздумья, когда доложили, что пришел Форен. Он привел с собой молодого испанского художника, с которым хотел меня познакомить. Художника звали Хосе-Мариа Серт.