355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Милош Кратохвил » Европа в окопах (второй роман) » Текст книги (страница 7)
Европа в окопах (второй роман)
  • Текст добавлен: 6 октября 2016, 02:44

Текст книги "Европа в окопах (второй роман)"


Автор книги: Милош Кратохвил



сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

2. Жена мужу на фронт

«Мой дорогой муженек!

Уже месяц, как нет от тебя никакой весточки. Видать, из-за последних боев в Галиции почта не доходит. Со вчерашнего дня снова принимают посылки, да только в Венгрию. В Галицию и на Буковину все еще не принимают. Лишь бы ты не страдал от холода. А то бы я с радостью что-нибудь тебе послала.

У Тоноушека сегодня утром уже 37,8. Только что ушел доктор Скопал, пришел уже в половине восьмого. Говорит, вчера боялся, как бы не присоединилось воспаление легких, а нынче уже может сказать, что опасность миновала. Я всю ночь ставила Тоноушеку компрессы, через каждые два часа.

Вчера я оплатила счет у Кучеры, так что можешь не беспокоиться, он мне сказал, что архитектор Пильц вернулся с легким ранением в ногу. Говорит, все рады, что он дома. Не можешь ли и ты хоть на время к нам приехать? К. сказал, будто кое-где даже дают трехнедельные отпуска, я удивилась, но была бы очень рада, сам можешь себе представить.

Дети сегодня говорили с ясным месяцем, просили передать тебе их пожелания и просьбы.

Я знаю, тебе от того мало проку, но мы все о тебе думаем и неустанно тебя вспоминаем.

Целует тебя

твоя Фани»

«Мой дорогой и любимый муженек!

Наконец-то письмецо от тебя. Спасибо тебе за него большое. Написано в нем немного, да кабы и единое словечко было, и то оно всех нас потешит.

Здесь веселого мало. По улицам идут беженцы из Галиции, а местных почти что и не встретишь. Похоже, никто лишний раз носа не высовывает, только когда уж очень надо.

А сколько новостей чуть не каждый день услышишь, и одна печальней другой. Франтишека Томсу убило на Пьяве, его старшего брата уже сколько месяцев числят пропавшим без вести, можешь себе представить, что теперь у них в доме творится, одна пани Томсова верит, что хотя бы старший воротится. У Голанеков вчера был обыск, пришли жандармы и какие-то господа из пршеровской окружной управы, старого Голанека забрали с собой, до сей поры не вернулся. Говорят, молодой, который вроде бы тоже где-то там у вас, в Галиции, перебежал к русским. И сколько такого нынче творится!

Сегодня наш Эмилек, как проснулся, строго-настрого мне велел написать, чтобы ты поскорее возвращался. Тоноушек, наверно, уже понимает, что так быстро это не получится, а Дагмар и Эмиль все по тебе скучают, да и я каждую минуту вспоминаю, где-то теперь примостилась спать твоя дорогая головушка.

Только бы ты к нам воротился, уж до того ты тут нужен, чем времена злее, тем больше. А в остальном не беспокойся. Делаю, что могу, дети чувствуют себя хорошо, а это главное. Целую тебя

твоя верная супруга»

«Дорогой муж!

Я знаю, ты любишь читать про все, что тут у нас без тебя делается, и, я думаю, тебе и правда все интересно, а когда прочитаешь, точно побывал у нас и все вокруг повидал своими глазами. Так я подумала, когда варила детям обед. Нынче у нас были «мулаты», да ты, наверное, и не знаешь, что это такое. Это новое название кнедликов из пшеничной муки пополам со ржаной. Пшеничной уже мало, вот и добавляют ржаной. На вид некрасивые, но детям нравятся и мне тоже. Поди, скоро станем радоваться, коли вообще какая мука будет. Пайком семью не прокормишь, а сверх карточек ничего уже и за большие деньги не достать, скорее на обмен. Инженерша дала мне продуктовых талонов, но когда я пошла отоваривать, кто-то (уж и не знаю, кого за это благодарить) на меня донес, пришлось заплатить штраф. Когда видишь у некоторых излишки и расточительство, а сам живешь, вечно опасаясь, что скоро нечем будет кормить детишек, терпение лопается!

Но не хочу добавлять тебе лишних забот, покамест со всем управляюсь, можешь спать спокойно, если это там у вас вообще возможно.

Еще чтобы тебя порадовать, даю приписать Тоноушеку, что он хочет тебе сказать.

Милый папочка, нынче я получил от дедушки целое гуситское войско из магазина Куфнера, оно занимает весь стол. У меня есть Жижка, знаменосец, трубач, барабанщик, копьеносцы на конях, воины с цепами, щитами и вилами. Гуситы никогда не знали поражения и всегда побеждали. Так сказал господин учитель. Целует тебя

Тони»

«Дорогой муженек!

Спасибо тебе за еще одну открытку полевой почты. Знаю, вам не разрешено много писать, как там у вас, но верь мне, кабы ты только подписал свое имя и послал, и того бы хватило, ведь я сразу увижу, что ты жив и здоров.

Тут ничего нового, вернее – что новое, то такое же плохое, как старое, и выходит уже не новое. У нас полно пленных, говорят, в Миловицах внук Толстого. Они помогают на строительстве шоссе, а некоторые у крестьян. Этим лучше, они почти без надзору, только раз в неделю их обходит жандарм.

С отовариваньем карточек чем дальше, тем хуже, муку обычно получаю кукурузную, хлеб из нее и есть-то почти нельзя, разрежешь буханку, середка высыпается, точно песок. Да еще за ней и за другими продуктами надо стоять в очередях, а Амалка говорит, в Праге еще хуже, там люди берут с собой табуретки и занимают очередь с вечера, а потом кто из одной семьи сменяют друг дружку.

Здесь прокормиться легче, хоть кроликов можно завести. Только двух самок я хочу оставить на будущий год, трех остальных будем по одной забивать в следующий месяц.

Уж скорее бы кончилась твоя кочевая жизнь и мы бы снова встретились. Я не знаю, отчего те, наверху, не хотят понять, что мужчина должен быть с семьей, а коли он хорошо работает, хоть в мастерской, хоть в поле, так это лучше и толку с того больше, чем когда его пошлют в окопы стрелять. Я уже не раз думала, ведь пуля как раз из твоего ружья – я говорю не со зла, да ведь случай он и есть случай – могла бы лишить жизни такого же отца семейства, как ты для нас. И оттого мне ужасно грустно.

Воротись к нам, воротись здоровый и поскорее, этого желает тебе твоя горячо любящая супруга».

9. ИЗ ДНЕВНИКА ВОЛЬНООПРЕДЕЛЯЮЩЕГОСЯ ЯНУРЫ

4

«Дорогой дядюшка Вацлав, ты бы не поверил, но вчера я был у вас. У вас в Млчехвостах. Хотя путь туда из Галиции не близок, но все же это случилось.

Чтобы долго тебя не мучить неизвестностью, расскажу сразу, как все произошло.

Прежде всего я встретился тут с земляком или с почти земляком. Когда сюда прибывают новички, все «матерые волки» – а к ним теперь принадлежу и я – набрасываются на них с расспросами: кто откуда, а вдруг случайно прибудет кто-то «из родных мест» или хоть откуда-нибудь поблизости. Через минуту вновь прибывшие уже рассортированы, а те, кто может знать что-то «из дому», во всех подробностях и многократно допрошены, дотошнее, чем перед военным трибуналом.

Так я натолкнулся недавно на парня из Роудницкого края. Он говорил, что родом из Кишковиц – хоть я ту деревню не знаю, но с меня хватило и того, что она по соседству с городом, а Роуднице и Млчехвосты связаны для меня не только с периодическими наездами во время каникул, но в первую очередь с твоими рассказами. В них картины прошлого нашего Подржипска так живо возникали передо мной, что потом казалось, будто я везу с твоим отцом ржипский камень на закладку Национального театра. После этого было бы неудивительно, если бы я увидел, как прогуливаются по роудницкой площади маэстро Сметана или Манес, или если бы встретил экипаж, везущий в Бехлин пана редактора Неруду.

Разумеется, об этом мне тот кишковицкий паренек не рассказывал, но так обрадовался неожиданной возможности вспомнить родные места, что воспользовался ею сверх всякой меры. А мне ничуть не мешало, что ни я как следует не знал его края, ни он наши Млчехвосты, что он говорил о Лабе, а не о Влтаве, – ведь все равно Лаба течет из Влтавы, а в Кишковицах смотрят на гору Ржип так же, как ты из вашей «белой горницы» в первом этаже. (Только они, как он уверяет, видят Ржип целиком.) А поскольку парень – его зовут Йозеф Бенеш – к тому же говорил очень хорошо, я с удовольствием выслушал рассказ об их домике на гребне крутого косогора, который спускается к реке, а прямо по течению Лабы справа на горизонте высится Ржип, синий на фоне неба, – он сказал: синий, как мамин фартук, – с другой же, противоположной стороны, где Лаба образует изгиб среди полей хмеля и тополей, – видна широкая лента расплавленного серебра от горизонта до горизонта, и за ней сплошные леса, все больше сосновый бор, темный, лохматый, мягких очертаний… Но самое интересное, говорит, что этот вид постоянно меняется, и не только в зависимости от времен года и соответственных погодных условий, но постоянно, ежеминутно – от солнца, туч, тумана… А краски, какие краски! Да что я буду тебе рассказывать, парень говорил очень хорошо, естественно, будто слова сами просились на язык, самые точные слова без «поэтических» прикрас, так что получалось настоящее стихотворение в прозе. Мне и не повторить.

Так передо мной открылись двери в край воспоминаний о моем млчехвостском детстве. Но через их порог меня заставило переступить нечто совсем простое: соломенная пыль!

Чтобы ты понял…

Когда позавчера нас сняли с передовой и отвели на отдых, мою роту – и меня, разумеется, – затолкали в амбар на одном покинутом крестьянском дворе. Добрались мы туда к вечеру, а когда нам выдали провиант и мы его впервые за долгое время не торопясь, спокойно умяли, то потом, как суслики, зарылись в солому, которой было полно в обеих загородках, чтобы вдосталь выспаться.

Но, к счастью, уснуть мне не удалось, потому что я променял сон – не приложив к тому ни малейших усилий – на кое-что неизмеримо лучшее.

А было это так: только я плюхнулся на свое соломенное ложе, как вдруг из него поднялось прозрачное облачко пыли с неповторимым ароматом; этот запах исходит от сухих стеблей на жнивье, от покачивающихся возов со снопами, он витает вокруг пресса для соломы, что стоит у молотилки, этим запахом вдруг повеет от соломы в амбаре, когда вилы или человеческое тело потревожат ее покой. Тебе я не стану его описывать, да, наверное, и не сумел бы, это вряд ли вообще возможно, но он мгновенно перенес меня далеко-далеко от фронта, туда, к вам, где я мальчишкой на каникулах ездил в страду на поле и «помогал», а порой и действительно помогал, и где я был – только здесь я это по-настоящему понял – совсем-совсем близок к настоящей жизни, к ее закономерностям и смыслу.

Но когда я оказался в плену у запаха соломы, таких мыслей у меня вовсе не было, наоборот, я полностью отдался на волю воспоминаний, настоящее исчезло и вместо него…

…С краюхой хлеба, намазанной маслом, и с грушами-бере, раздувающими карманы, я снова топаю по деревянным ступенькам во двор, тороплюсь – как бы телега не уехала без меня. Мужчины уже прислонились спинами к решетчатому борту и уперлись ногами в противоположную боковую рею, женщины уселись на дно, на коленях кувшины с пивом и корзинки с едой. Живо проскальзываю между веревками со стороны открытого борта и едва успеваю свесить ноги через боковой брус, как Франтишек уже понукает коняг, и телега проезжает под аркой ворот. Вскоре тяжелые, обитые железными обручами колеса сворачивают с шоссе и вот уже грохочут по камням полевой дороги. За поросшей кустами акации ложбиной дорога идет вверх, врезаясь в расщелину между лесистыми склонами; носками ботинок раздвигаю стебли травы, сгибаю головки гвоздик, дотрагиваюсь до желтых одуванчиков, и мне нипочем, что доска, на которой меня подбрасывает, такая твердая, а икры ног оббиты о боковой брус. Все это неразрывно связано с поездкой, которая для меня необычайно важна, потому что я вместе со взрослыми буду делать серьезное дело. Ведь мы едем за урожаем на поле «под горами» (ах, эти низенькие, покатые холмики!). Но вот доска подо мной резко подпрыгнула – это знак, что телега покинула полевую дорогу, сейчас ее колеса начнут мягко вгрызаться в стерню. Нетерпеливо соскакиваю с телеги, бегу вдоль копен в конец ряда, где сейчас начнут грузить снопы на подводу. Франтишек вручает мне вожжи, теперь я буду ездить от копны к копне, возле каждой потяну за вожжи, кони остановятся, и я буду ждать, пока последний сноп не вознесется на вилах на самый верх воза, где Франтишек их укладывает. Потом снова дерну вожжи, кони меня слушаются, налягут на постромки и двинутся с места. До сих пор ощущаю в ладони потрескавшуюся кожу вожжей, до сих пор чувствую запах соломы, не той, что в амбаре, где я лежу, а соломы с млчехвостского жнивья.

Видишь, дядюшка, каким странным способом я к вам попал.

Унесло меня в край детства, где детеныш с любопытством обнюхивает мир, мир, замкнутый в безопасном укрытии, защищенный любовью близких людей, и еще надежнее отгороженный от всех бед неискушенностью и доверчивостью, которые не успели принести разочарования.

Да, у вас было очень хорошо – и в ту вчерашнюю ночь.

Вот бы вернуться туда!

Я должен туда еще хоть раз вернуться! С нынешнего дня жду этого с нетерпением…

В заключение письма не могу удержаться, чтобы не упомянуть еще о двух поразивших меня вещах. Прежде всего, это письмо – первое, где нет ни словечка о войне. И, во-вторых, не могу не похвастать: знаешь, дядюшка, я по запаху определил, что солома, одурманившая меня в амбаре, ячменная! А это не шутка! После стольких-то лет городской жизни!

Так до свидания на жатве!»

5

«Милый дядюшка Вацлав!

Я получил отличный streifschuss[18]18
  Легкое ранение, царапина (нем.).


[Закрыть]
в левую икру и теперь полеживаю в лазарете, в безопасном тылу, даже есть время на письма и размышления, причем второе для здоровья (душевного) не слишком полезно. Впрочем, и streifschuss мог быть поудачней; этого хватит в лучшем случае на две недели полевого госпиталя, но на поправку домой мне явно не попасть. И все же жаловаться грех: две недельки в перевалочном лазарете, – чего за это не дашь!

Однако едва человеку становится лучше, как уж ему неймется. У меня это проявилось в том, что я пустился в головоломное предприятие: хочу отыскать в том беспорядке, в котором я ныне прозябаю, хоть какой-то порядок. Порядок и смысл. Это, разумеется, завело меня в области, где я вообще ничего не смыслю, в социологию, философию, биологию и черт знает в какие еще «логии». Заранее было ясно – без этой «оснастки» моя попытка провалится, но ты ведь знаешь девиз деревенских драчунов: пускай сам буду бит, лишь бы подраться! И кроме того, я взялся за это не из какого-то каприза, но в самом деле – просто должен был!

Повод возник не вдруг. Началось с нескольких «почему», на которые я не находил ответа. Со временем этих «почему» стало больше, они сплывались и сгущались во все более непроглядный туман, лишивший окружающий мир сначала отчетливости очертаний, а затем и вообще ощущения познаваемости и какого бы то ни было смысла. Уже невозможно было дышать. До этого мой мир, наоборот, казался мне вполне осмысленным, у вещей – ложки, скамьи, велосипеда, станка – было свое предназначение, человеческое поведение имело причины и цель (иногда благие, иногда нет, но это уже другой вопрос), по инерции я стал искать какой-то смысл и в своем нынешнем мире, в его явлениях и сути. Ведь, по-моему, без смысла нельзя жить.

И потерпел полнейшее поражение!

Прямо вижу, как ты с упреком поднял брови, вспоминая, сколько раз именно на примере войн демонстрировал мне анатомию и даже патологию человеческой истории, и при этом с нее кусок за куском отваливалась эффектная внешняя окраска и обнажалась грубая материальная подоплека. А потому можешь мне поверить, я умею сопоставить как-то связанные между собой факты, знаю, сколько примерно стоит артиллерийское орудие и каждый выстрел из него, сколько стали идет на броневую обшивку боевого корабля и сколько тысяч километров колючей проволоки потребовалось, чтобы опоясать европейские фронты, и так далее, и тому подобное… знаю и то, что все это продается государству за большие деньги, что чем больше этого будет разбито, выстрелено, уничтожено, тем большие заказы получат и охотно выполнят заводы, что вся промышленность – и прежде всего производство средств уничтожения – во время войны работает полным ходом именно из-за постоянного дефицита и необходимости восполнения потерь, что большие, как никогда, доходы приносят своим владельцам сталелитейные заводы, шахты, мастерские, запасы сырья и что, таким образом, для кого-то война действительно имеет смысл, как бы к такому ее назначению ни относились другие, но это уже иной вопрос.

Точно так же война имеет явный смысл для государств, разумеется, для тех, которые ее выиграют: например, они могут присвоить себе кусок чужой территории, захватить какую-нибудь колонию или опять же вытеснить конкурента с иностранных рынков, нарушить его торговые связи и еще много чего. Но если представить себе, сколько людей, групп, классов, сколь многообразные интересы целиком или частично скрывается за понятием «государство», то станет ясно, какое множество «смыслов» – причем весьма выгодных – может иметь война.

Итак, все эти наудачу перечисленные «почему» находят простые и убедительные ответы.

Но над ними остается еще один (если только один) слой более высоких «почему». Они-то и начали меня волновать и побуждать к поискам ответов.

Когда я выяснил, что сам их не разрешу, я стал раздумывать, у кого искать такой ответ. И логически пришел к такому заключению: если существуют высшие, не доступные моему разумению «почему», стоящие над более низкими и понятными, самое разумное будет спросить о них у людей, которые знают самоочевидные ответы на первые «почему» – низшие, приземленные, утилитарные. Приведу простейший пример: для поставщика оружия, который на этом зарабатывает, война имеет неоспоримый смысл, выражаемый понятием «прибыль». Но каков смысл этой прибыли для того, кто ее наживает? В чем для него смысл непрекращающегося и все возрастающего прилива денег, денег и снова денег?

(Видишь, так путано способен выражать свои мысли только начинающий писатель, и чем больше он стремится к ясности, тем больше запутывается и напускает туману. Но ты, как всегда, поймешь меня. Несмотря на то, что я еще собираюсь продолжить свои рассуждения и либо все-таки что-то для себя уясню, либо еще сильнее запутаюсь.)

С этими «почему» второй, высшей категории я хотел обратиться к разным лицам, для которых война имеет явный, приземленный смысл первой, низшей категории. (Я выражаюсь достаточно ясно или совсем путано?) Я спрашивал себя: какую прибыль имеют они от своих сверхприбылей? Какой более глубокий смысл представляет для них эта прибыльность войны? А поскольку, разумеется, я не мог непосредственно встретиться с опрашиваемыми из-за своего нынешнего положения, мне не осталось ничего иного, как пригласить их к участию в диалоге воображаемом; понятное дело, я оставался в окопах, в нужнике, на форпосте, а они в своих директорских кабинетах, в залах заседания правлений, а то и в более приятных местах.

При таких дебатах на расстоянии они имели безусловное преимущество. Могли отказаться от ответа или вообще не явиться, если я не сумею представить их себе достаточно пластично; под словом «пластично» я подразумеваю: во всем величии власти, со всем потенциалом их воли и устремлений. Но и при таких ограничениях диалог между нами был теоретически возможен.

Начал я с поставщика оружия, даже не потрудившись уточнить, идет ли речь о владельце промышленных предприятий или о председателе какого-нибудь концерна. Мне недоставало опыта; никогда в жизни я не видел ни Круппа, ни Сименса, а что касается их французских или английских партнеров, то не знал даже их фамилий.[19]19
  Теперь, правда, мне пришло в голову одно исключение: французская оружейная фирма Селье и Белло, поскольку эти имена значились на охотничьих патронах. Помнишь, дядюшка, зимние охоты на зайцев у нас в Млчехвостах? (Примеч. из дневника Яиуры.)


[Закрыть]
Так что я больше пытался представить себе не их подобие, а главную жизненную цель, ради которой они прилагают все свои старания, шагая через трупы (что я ежедневно вижу вокруг), пытался понять, в чем видят они смысл своих действий, своей жизни, что является для них высшей мечтой, которую они хотели бы осуществить.

Поначалу я должен был удовлетвориться ответами на «почему» первой категории, поскольку ответы здесь были понятны, как бы лежали на поверхности: деятельность всех этих господ не вела ни к чему иному, как к беспрерывному повышению доходов и прибылей с их предприятий и финансовых махинаций, и потому были связаны с приобретением все растущей экономической власти и вытекающей из нее власти политической и т. д.

Мой партнер тоже довольно охотно начал мне отвечать: первым делом он напомнил мне, чтобы я постарался принять во внимание, что не все подчиняется человеческой воле, к примеру – уже сами деньги. Они как бы родятся сами по себе, часто вообще без вмешательства человека; даже примитивнейшему члену современного общества понятно: если он положит деньги в банк, то в виде процентов к ним сами собой начнут прибавляться новые. А если он вложит деньги в улучшение производства, то в свою очередь совершенно автоматически увеличит свой доход, ибо купленные на эти деньги станки за одно и то же время создадут больше товаров при меньшей затрате человеческих сил.

И мыслимое ли дело, чтобы предприниматель сам отказался от лучших станков, лучшей организации труда, лучших материалов и более дешевых источников сырья, если ему представится возможность все это приобрести? Или чтобы финансист отказался от сделки, которая обеспечит ему ожидаемую прибыль? Разве не было бы это как бы противно законам естества? Ведь в самой биологической сути каждого живого организма заложены инстинкты роста, потребность в экспансии, движущая сила, устремленная к захвату как можно большего места под солнцем!

Разумеется, на этот биологический крючок я не позволил себя подцепить. Постой, говорю ему, вы тут смешиваете две вещи, одну живую и одну неживую: себя как человека, которого жизненные силы толкают к тому, чтобы расти, распространяться вширь и множиться – все это в полном порядке, и – с другой стороны – мертвую, биологически совершенно индифферентную материю, деньги, которым ваш образ мыслей придал на практике такую силу, что она способна разметать в пух и прах нравственные устои общества, включая простейшие человеческие отношения и чувства, пока в конце концов не уничтожит и вас самих.

Мой партнер сочувственно усмехнулся:

– Вы рассуждаете нелогично, дружище. (Тут он, кажется, прав.) Бросаетесь понятиями, как неловкий жонглер мячиками, но это отнюдь не соответствует нормальному ходу вещей. Деньги, естественно, наделены определенной закономерностью воздействия, но все же остаются лишь средством осуществления процесса, о котором я говорил. Ведь в далеком прошлом известны эпохи, когда денег не было; но и тогда действовали все упомянутые биологические законы роста, размножения и усиления власти. На практике это осуществлялось с помощью копий, мечей, казней, что перешло и в эпоху владычества денег и продолжалось с помощью самострелов, пращей – вплоть до первых пушек. Появление денег оказалось благодеянием, поскольку они ускорили обращение товаров и ценностей, что в конечном счете совершенно органично привело к сегодняшней ситуации. В чем же вы хотите упрекнуть деньги и нас, то есть тех, кто лучше других понял их возможности и функции?

– Минутку, – уже сытый по горло этим петлянием, остановил я поток его красноречия, – так мы с вами не сдвинемся с места. Что ж, пускай остается в силе ваша биология, подогнанная и причесанная на вашу потребу, пускай остаются в силе и все ваши теории о деньгах как о посреднике; но пойдем дальше: у вас есть деньги, есть сила, влияние, и нас в данный момент абсолютно не интересует, как вы этого достигли. Теперь ответьте мне лишь на несколько совершенно примитивных и наверняка глубоко наивных вопросов.

Допустим, вы едите трижды или даже пять раз в день, сможете ли вы съесть больше – я имею в виду значительно больше – чем любой другой нормальный человек?

Он отрицательно покачал головой.

– А если бы вы, допустим, ежедневно ели устрицы, черную икру и не знаю что еще, играло бы это хоть какую-нибудь роль в ваших расходах?

Он пренебрежительно махнул рукой.

– А сколько костюмов в год вы себе шьете? Сто? Или на каждый день новый?

С минуту он размышлял:

– Не знаю, пожалуй… пожалуй, десять.

– В неделю?

– В год.

– Разумеется, у вас есть вилла, а помимо нее, возможно, еще где-нибудь маленький замок на Лазурном берегу у Антиб и дом в швейцарских Альпах. Ответьте, пожалуйста, и за остальных.

– Примерно так оно и есть. Кое-кто живет еще шире, кое-кто поскромнее.

– Знаете сказку о принце, который был так богат, что в одной спальне ложился, в другой спал, а в третьей просыпался?

Он ответил с сострадательной усмешкой:

– Это невыполнимо.

– Чтобы не забыть: возможно, у вас есть яхта, наверняка несколько автомобилей, шикарная «liason»[20]20
  Здесь: любовная связь (фр.).


[Закрыть]
(надеюсь, я выразился достаточно изысканно), безусловно, во что-то обходится и прислуга и, наконец, забота о собственном физическом состоянии.

Он начал проявлять нетерпение:

– Это все текущие расходы, размеры которых существенно не увеличиваются.

– И сколь же они велики?

– О чем речь!.. – Он встал, точно собираясь уйти. – У каждого свои личные траты, но в сравнении с производственными расходами они лишь мизерная частичка и никак не обременяют общий бюджет.

– Или сказать проще: все, что я тут перечислял, не стоит и упоминания, верно? Постойте же, не уходите, у меня остался действительно последний вопрос: если вы не можете съесть больше, чем прочие люди, если можете надеть на себя всего один костюм и больше, чем в одну машину, не сядете, точно так же, как можете спать лишь в одной постели, и если, даже добавив к этому в несколько раз большие потребности членов вашей семьи, вы считаете все это обычной суммой, по поводу которой не стоит и голову ломать, так – черт возьми! – для чего вам все эти головокружительные доходы, для чего еще деньги, которые ни в малейшей степени не предназначены для удовлетворения ваших личных потребностей, как вы только что изволили заметить? Ведь вы не можете не только использовать, но даже иметь сто вилл, сто автомобилей и невесть что еще. Вы сами сказали, что все это бессмыслица. Для чего же вам несметные деньги? Зачем вы и вам подобные пытаетесь приобрести новые рынки, отечественные и заморские, новые источники сырья в колониях, которые в первую очередь для вас должно завоевывать ваше государство? К чему вам новые территории, к чему усиливать свое могущество, к чему все, за что вокруг меня заплатили, платят и еще будут платить жизнью тысячи, сотни тысяч, миллионы солдат? Еще совсем недавно они были живы, дома их еще ждут дети, жены… Так зачем же? Для чего? Какой вам от этого прок? Звучит ужасно, но поверьте, я бы согласился, что вы имеете на это право, если бы… Если бы вы могли привести хоть один-единственный довод, способный действительно перевесить все то зло, которое принесла человечеству нынешняя тысячекратно проклятая война!

Но на этот вопрос он мне уже не ответил. Только – пока я говорил – долго смотрел на меня, поначалу как бы недоумевая: что, мол, такое я несу, как вообще возможно думать таким образом, – но потом его взгляд становился все равнодушнее и равнодушнее; он явно счел разговор со мной напрасной тратой времени.

И наконец исчез.

Почему?

Очевидно, я не сумел представить себе своего собеседника. Точно и до конца. Иначе мне удалось бы вывести из его сущности соответствующие ответы, пусть упрощенные и совсем наивные. Но я, и правда, не смог представить его себе как живого человека. А ведь это живые люди, еще какие живые! И наверняка все знают о себе, о своих жизненных устремлениях.

Но мне они ничего не сказали, и я кажусь себе дураком, потому что диалог окончился полным фиаско, и виноват в этом я сам! (Ведь в моем сегодняшнем собеседнике не было ничего метафизического. Абсолютно ничего. Именно в нем-то и не было.)

Боюсь, из-за этих последних страниц я в конце концов свой дневник в письмах вообще тебе не пошлю. Или вырву их как предельно наивные и, в сущности, глупые.

Впрочем, мне это мало поможет.

Под конец хочу поделиться еще одной взбалмошной идеей, очевидно, даже более наивной, однако я не в силах от нее избавиться – она звучит в моих ушах во время всех тех мысленных бесед, одну из которых я тебе здесь описал.

Представь, вот что не идет у меня из головы, но одновременно не умещается в ней.

Как могут люди не сознавать, что, когда кончится их жизнь, для них вообще все кончится. Абсолютно все! Почему эта мысль их не мучает? Ведь они выпадут из бытия, из жизни человечества, земного шара, мира, вселенной и никогда-никогда больше не возродятся. Пройдут тысячелетия, миллионы и миллиарды лет, все в космосе тем временем как-то перемешается, переформируется, а их просто-напросто не будет. Они перестали существовать, стали совершеннейшим ничто, а ничто никогда не сможет превратиться в нечто, навек, навек останется – ничем.

Если бы люди помышляли об этом, возможно, в тот микроскопический отрезок вечности, в который нам дано промелькнуть на сцене жизни, кое-что они понимали бы иначе.

Именно сейчас и именно здесь мною овладела навязчивая мысль, что неверно тот думает о жизни, кто мало думает о смерти».


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю