Текст книги "Терракотовые сестры"

Автор книги: Мила Коротич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

На ее круглом, как луна, лице, в центре лба, подобно диадеме из сапфира в бриллиантовой оправе, сиял третий глаз. Он светился гневом. Великанша из озера взглянула на людей и крикнула:

– Прочь! – Шум падающей воды был ее голосом. Рухнувшая стена из воды понеслась пенным потоком, устремилась на остолбеневших людей. Не один, так другой шквал уничтожит их, сомнений не оставалось. Как и сил у Рика. Он упал к ногам Мэй и потерял сознание.

И тут волна соленой воды накрыла их с головой. Но, выгнувшись кошкой, Мэй, готовая принять удар всем позвоночником и устоять, как дикий бамбук, не ощутила удара. Вода мягко обняла ее и вошла в легкие, как входит утренний воздух, а затем отхлынула, согрев.

На омытой водами озера долине уже не было и следа каменных ратников. Волна оттеснила их от берега к прежним границам, и только острые углы щебенки, камни со свежими сколами напоминали Мэй о пережитой и выигранной битве с голодными духами.

Но вода унесла свою жертву: Рика нигде не было.

Зато напротив уже уставшей удивляться стояла только что виденная трехглазая великанша. Сейчас она совсем немного возвышалась над женщиной и смотрела с нескрываемым интересом. Но не третий глаз привлек внимание Мэй, а длинные крупные нефритовые серьги, опускавшиеся почти до самых плеч хозяйки озера. Затем она сделала жест рукой, одной из своих четырех рук, и вода вновь послушно поднялась до колен Мэй, и высокие тонкие струи взметнулись вверх, рассыпались в воздухе радужными брызгами, слились в воздухе в разноцветную сияющую взвесь и тут же осыпались на плечи промокшей насквозь китаянке. Стекая вниз, водяной туман застывал и твердел на лету, повисая на руках, шее, теле женщины. И вот вместо промокшего термобелья на Мэй уже тончайшего шелка халат, играющий цветом от синего до бледно-голубого.

– Так подобает выглядеть моей гостье, – без злобы сказала хозяйка-великанша. – Почему ты потревожила меня? У этого озера я хранительница!

Мэй сочла лучшим помолчать, чтобы сориентироваться в ответе. А великанша продолжала:

– Ты со своим слугой прорвала грань между Альтеррой и миром прародины, тебе ли не знать, как это может быть опасно, сводная сестрица?! И почему здесь, в моем озере? Для перехода есть официальный портал: боги равновесия заботливо оставили его. Нельзя изменять их порядок, ибо это путь к Хаосу!

Голос хранительницы журчал, как горный ручей. Гладко зачесанные спереди черные волосы, на затылке уложенные в сложную прическу, затем снова струились на плечи. Ровная белая кожа, летящие одежды, длинный шлейф нижнего платья – все жемчужного оттенка. Прекрасная дева стояла у самой кромки воды, и край ее платья уходил в кристально чистую воду, расплываясь в ней, как лист лотоса.

Красота ее была настолько неземной, что хотелось найти в ней изъян, чтобы не лишиться рассудка. И Мэй его нашла: в воде, под сенью перламутровых одежд чуть двигался темный чешуйчатый хвост.

– О мудрая дама-дракон, – китаянка еще не отошла от схватки с каменными претами. Иначе бы не решилась так назвать прекрасную великаншу. – Я и мой спутник всего лишь жертвы обстоятельств. Мы защищались, и не было в наших мыслях тревожить покой твоей долины.

Гневно взметнулся черный хвост, обдав гостью холодными брызгами:

– Вам стоило только появиться, как за вами уже потянулись силы Хаоса! Моя долина всегда была чистой от мертвых душ. Я не хочу быть вовлеченной в битвы. Покинь мои владения, сестра-чужестранка!

– Мы усмирили духов жертвой, луноликая.

Воспоминания о потере вожделенного халата, который она толком и не успела поносить, омрачили созерцание красоты собеседницы. А та же чуть изогнула губы в усмешке:

– Признаю твое мастерство и находчивость, дорогая! В моем арсенале не было этого оружия. Оно ведь из мира смертных, не правда ли?

– Так в моем мире принято, – отозвалась гостья.

– Твоя смешанная кровь дает тебе особые силы. Но ты должна уйти, не в моей долине продолжать тебе поиски пути и истины. – Хозяйка не давала сбить себя с толку. – Вот, смотри.

Жестом дама-дракон снова подняла гладь воды вертикально. Две фигуры отразились в струящемся зеркале, а потом сквозь его толщу Мэй увидела себя. Вот она в синем перламутре с мечом в руках. Вот с ней рядом у костра высокий мужчина играет на свирели, лица не разобрать. Вот она с какой-то девушкой скачет на одной лошади…

– Это твоя судьба, моей долины здесь нет, – услышала она, и зеркало снова опустилось, став озерной гладью.

Мэй хотела возразить и уже набрала в грудь воздуха. От многолетней привычки торговаться не избавишься сразу вот так, даже если окунулся в легенды по самые пятки. То, что ей придется выживать в этих странных условиях, женщина уже поняла, и приняла как новую задачу. Но надо же сначала узнать ее условия! Многорукая дева-дракон изящно повернулась. Складки шелка ярко блеснули перламутром. Но она расслышала вдох и заметила резко:

– И нечего устраивать в моей долине перекресток миров! Голодные духи не должны здесь больше появляться, они мне противны, притащат еще какую-нибудь нечисть с собой за компанию! Уходи, дорогая, пусть эта одежда останется подарком в знак того, что я проявила гостеприимство, но прошу, покинь мой дом немедля! – И хозяйка озера, точно такая, как описывали ее в легендах, снова усмирив себя, отвесила церемонный поклон, спрятав руки в широкие манжеты рукавов.

– С радостью, – так же церемонно поклонилась «сестрица». – Я понимаю, как обеспокоила тебя, и благодарна за помощь в битве. Позволь мне выйти так же, как и вошла: через твое озеро.

Недоумение отразил даже третий глаз дамы.

– Неслыханно! Так ты платишь мне за помощь?! – Одной парой рук она всплеснула, а другие сжала в кулачки. – Я только управилась с прорехой, только восстановила равновесие, как ты требуешь снова разрушить мой дом!

Великанша даже замахнулась на наглую гостью, но взяла себя в руки. Во все, какие были:

– Даже если бы я и согласилась, ты не пройдешь здесь раньше чем через семь лет. Вода моего озера стала пресной, вся соль ушла, чтобы смыть каменную мерзость. А ты – дочь соли. Хотя, – взгляд хозяйки стал лукаво-насмешливым, – можешь остаться и подождать. Мы вместе будем выгонять недостойных из долины и играть в го. Мы сможем продолжить наши споры. Я найду камешки нужного цвета, а ты расчерти берег пока…

– Боюсь, что я слишком плохо играю в го, чтобы быть достойной такой чести. – Мэй снова поклонилась. Торчать здесь еще семь лет не входило в ее планы. То, что она не умерла, не вызывало больше сомнений, а значит, надо выбираться из этого странного места… – Прошу милостивую хозяйку отпустить меня с миром, чтобы молва о ее благородстве и мудрости разнеслась далеко за пределы Тибета.

Обе думали, что добились своего: одна избавится от суеты, спровадив гостью, другая выберется побыстрее в привычную реальность, где сама сможет решать, какой легенде стоит быть рассказанной и в какой обстановке…

«Еще надо было бы спросить о Рике, хотя бы узнать, жив ли он», – подумала Мэй, ощутив что-то похожее на укол совести. Но инстинкт самосохранения колол значительно сильнее. К тому же, если спутник погиб, спасая ее, не спасти себя стало бы неуважением к его жертве.

– Твоего проводника я оставлю себе. В пути маг без сил будет тебе только обузой. Он спалил весь внутренний огонь, когда защищался. Семи лет хватит, чтобы восстановить его силы и отправить домой, если он захочет. Храбро сражавшийся воин, выполняющий свой долг, достоин отдыха и почета.

– Тогда дай мне проводника, о, справедливая, для равновесия и во славу богам. – О которых я ничего не знаю, про себя подумала Мэй, заметив шевеление в груде камней, которая раньше была войском чудовищ. – Я вижу, что твое желание покоя не напрасно.

Не укрылось подозрительное движение и от хозяйки озера. Секунду она размышляла, и ее третий глаз изменил цвет, потемнев. Китаянка думала, что в такой ситуации висит на волоске: вдруг дама-дракон решит, что нахалку проще прибить, чем выпроваживать. Она бы на ее месте точно рассматривала бы такой вариант. Но та поджала нежно-розовые губки и хлопнула в ладоши.

Из центра озера с огромными брызгами толстой белой колонной взлетело в зенит снежно-белое гибкое тело и тут же изогнулось тремя кольцами, обвившись вокруг хозяйки. Усатая морда, рога и маленькие крылья – водяной дракон потряс долину рыком, похожим на шум водопада.

– Не дает она тебе покоя, мой милый, но такова участь доброго слуги, – погладила его по щеке дева. – Возвращайся скорее! Он не будет тебя помнить, – это уже говорилось для Мэй, – но вывезет на равнину. И не зови его Рик, он достоин другого имени.

Сидеть на драконьей шее – жестко…

Глава 2

Сначала Маша думала междометиями. И все они – непечатные. А как иначе, если получаешь пендаля и – носом в соленую черную жижу! Да что там носом, с головой просто, по уши! Грязи наглоталась, промокла. Стекает эта жижа липкая с макушки по лицу и за шиворот, по ногам в кеды. Бррр! И, главное, неожиданно, что самое неприятное: ну обломила парня, так что ж теперь, вот так вот с ноги и в грязь?! А с другой стороны, правильно поступила! Вот и проверка на вшивость случайному ухажеру.

Ладонью девушка вытерла глаза и удивленно заморгала: снежные торосы торчали вокруг, а она стояла по колено в черной жидкой грязной луже на фоне снежного безмолвия, сжимая в руке найденные бусы. Никаких следов проторенной туристами дороги, не торчали из земли изъеденные солью колья, не видно черного паровозного дыма, да и голосов человеческих не слыхать. Только гора по-прежнему возвышалась на горизонте. То место и не то одновременно. Голова у Казаковой была не очень уж ясной, все-таки пить на жаре в незнакомой компании и в тряской таратайке надо уметь, а у нее столько опыта еще не накоплено. Потому все вокруг может оказаться просто бредом солнечного или теплового удара. И Маша еще раз для верности протерла грязной ладонью глаза, но ничего не изменилось. Только ясно стало, что не снег вокруг, а соль.

– Ну, хоть что-то знакомое, – сама не понимая почему, обрадовалась Казакова. И в грязную чернявую голову пришла шальная мысль окунуться еще раз! Глядишь, и все встанет на свои места.

Стараясь воспроизвести с точностью все, что она помнила до падения, Маша встала на четвереньки у края лужи, опустила руку с бусами в рапу, зажмурилась на всякий случай и подалась вперед.

Соляная корка звонко хрустнула и подломилась под девичьими коленками, обдав экспериментаторшу черными брызгами. Погрузиться глубже чем на двадцать сантиметров Казаковой не удалось. Какой уж там нырок! Она аж ругнулась с досады из-за зряшных свежих царапин на коленках.

– Ладно, – Казакова говорила вслух сама с собой, чтобы не было так жутко. Звук собственного голоса успокаивал и настраивал на критическое отношение к миру. Трезвил, проще говоря. – Если даже что, сама не понимаю… То эта штука, в которой я застряла, – Баскунчак, а на горизонте нечто очень похожее на гору Богдо. Значит, там неподалеку от горы есть пресное озеро. Пойду туда, хоть руки вымою. А то на черта, наверное, похожа…

И встав на ноги, чумазая девица тут же убедилась в верности практически всех своих предположений, начиная с последнего.

Сзади послышались изумленные восклицания – что именно, Казакова не разобрала. Но обернулась и снова замыслила словами без падежей. В сотне метров от нее на коренастой монгольской лошадке сидел какой-то азиат средневековой наружности. Все, как в исторических фильмах показывают: лохматая шапка, толстый халат, обувь с загнутыми кверху носами. Только глаза у всадника сейчас были неестественно круглые. Еще бы, не каждый день видишь, как из земли выныривает кто-то грязный, а потом пытается обратно нырнуть. Лошадка тоже зафыркала, топчась на месте в нерешительности, как и ее хозяин.

А Казакова обрадовалась и рванула навстречу с молодым журналистским задором:

– Эй, вы меня не подбросите? К жилью! Или к озеру пресному! Сто рублей!

И для убедительности похлопав себя по заднему карману бриджей, Маша рванула к человеку. А тот, дернув лошадь за уздцы, развернулся и поскакал прочь.

– Стой, стойте! Вы чего? Скажите хоть, куда идти, в какую сторону!

Но разговаривать с ней человек не стал.

– Не везет так не везет, – продолжала разговаривать с собой Маша, – но, может, он еще вернется. А с другой стороны, не в открытую же степь он поскакал. А как раз в ту сторону, куда я идти собиралась. Прогуляюсь пока по чистому воздуху пешком, подышу соленасыщенным, заодно в себя приду. И приму грязевые обертывания. Будем считать, что у меня спа-процедура. Новая методика.

И Казакова не очень уверенно отправилась в ту же сторону, в какую умчался всадник, прямо к горе. И все бы ничего, но жидкая грязь под палящим летним солнцем очень скоро превратилась в жесткую корку. Местами она отваливалась, превращая девушку и без того чудного вида в нечто пятнисто-облезлое. Но забившись в обувь и высохнув, эта же самая целебная грязь сбивала ноги Маше так, что пришлось снять кеды и идти босиком. Благо соленый берег, или что там расстилалось вокруг, позволял. И даже приятно пружинил под босыми ступнями. Маша связала кедики за шнурки и понесла в руках на манер сумочки. Можно, конечно, было бы сунуть их в сумку к помидорам и фотоаппарату, но не хотелось пачкать содержимое.

Она уже порядком устала, ей напекло голову, а до горы так еще и не дошла. А соляная долина уже сменилась степью. Заметила Казакова это, когда по подсохшей коленке ей стукнуло настоящее перекати-поле. Тогда она приложила руку к глазам на манер козырька и увидела, что стоит на самой границе зимы из соли и степного травянистого лета. Захотелось вздохнуть полной грудью и сказать что-то значительное, процитировать что-нибудь из русской классики, но тут рядом с тем же коленом в землю воткнулась стрела. Настоящая стрела с коротким белым оперением. И стало не до цитат вообще, когда почти с того же самого места и мгновения ее догнали три такие же.

Степь прорезал боевой клич, и вот уже четверо всадников-степняков неслись на Казакову. И что ей оставалось делать? Она даже не задумывалась, скинула с плеча свою сумку и обвила ручки вокруг запястья. Фотоаппарат отдавал приятной тяжестью в руке.

– Ну, хоть одного… – сказала она сама себе с неожиданной азартной злостью. И выдернула первую попавшуюся под руку стрелу, на всякий случай, и обломила с нее наконечник. Тот был металлический, острый – получилось что-то вроде маленького ножика. Мог пригодиться. План Марии был прост, как гвоздь: дать первому же, кто полезет или попадется, по монгольской его башке простым японским фотиком, как кистенем, авось удастся… Дальше этого Казакова не планировала. А здравый смысл подсказывал, что лучше сдаться.

Четверо всадников неслись на нее. Порыв ветра донес до девушки запах конского пота и слежавшегося меха. Один из степняков раскручивал над головой аркан, и не успела девушка толком испугаться, как змеей в траве забилась веревка. Казаковой повезло – петля не долетела до цели.

– Эй-эй-эй! Я просто иду к озеру! – закричала девушка, не уверенная, что ее понимают. – Отвезите к вашему начальнику!

Всадники не замедлили движения, только один чуть вырвался вперед и через мгновение, обдав Казакову волной животных запахов, подхватил ее и закинул, как мешок, на своего коня.

Обнаглев от такого поворота событий, журналистка с размаху воткнула наконечник в ногу похитителя. Точнее, она думала, что в ногу. Конь вздыбился и заржал – Казакова промахнулась. Вместо живой человечьей плоти наконечник пропорол толстый слой стеганой ткани халата и увяз в ковровом седле. Почувствовав удар, животное дернулось, но всадник умело его удержал, а строптивой гостье досталось нагайкой по джинсовой заднице. Ожог боли вынес остатки алкогольного благодушия и надежды на то, что все вокруг – неправда. Второй, умелый удар по макушке усмирил строптивость на время.

Кочевник накрыл обмякшую «добычу» все тем же пропитанным потом ковром и пустил лошадь шагом. Очнулась Казакова уже в юрте.

Солнечный свет пробивался через отверстие в крыше, освещая внутреннее убранство. Все, от стен и крыши, включая балки и войлочные валики для сидения, утварь, посуду и многочисленные резные фигурки по углам, было белым. Разного оттенка белизны, но белым. Пахло дымком и вареным мясом.

Голова, разумеется, болела. И не только голова. Ломило все тело. Мутило от скачки. Ныли руки. Силясь потереть виски, девушка потянулась рукой к голове и обнаружила, что запястья ее крепко перехвачены тонким белым же кожаным ремнем, а сама она сидит в чистых белых одеждах, и у нее длинные волосы!!! Толстая туго заплетенная коса доходила до пояса и при движении головой мелодично позвякивала серебряными подвесками на концах.

О приключении с грязевой лужей, однако, отчетливо напомнили темные лунки под ногтями. Это совсем сбило с толку и так еще не слишком хорошо соображавшую девицу. Волосы длинные – стало быть, проспала долго, а руки грязные – отмыть не успели или не смогли? Кедики стояли рядом чистые и, как оказалось, еще даже влажные от стирки.

– Тихо шифером шурша, едет крыша не спеша, – сама себе сказала Казакова. – А то, что я сама с собой разговариваю, так это допустимо человеку с легким сотрясением мозга… Я же с собой разговариваю, а не с кем-то еще, я же привидений не вижу или духов каких-то.

И тут же из за спины возникла пожилая калмычка. Та самая, которая помидоры Маше продала сегодня утром на местном базарчике. Или точная ее копия. Вся тоже в белых одеждах, с кремовыми хаотичными узорами. Длинные широкие рукава скрывали сильные загорелые руки, косынка на голове была завязана особым образом, словно закрученная в тюрбан, – видно оставалось только лицо.

Маша не упала, потому что уже сидела.

– Здрасьте, – только и смогла она произнести, не уверенная, что не видит привидений.

А молчаливая кочевница ничем не выдала удивления от встречи. Она приложила палец к губам и выразительно глянула на девушку, затем быстро опустила глаза, развязала тюрбан и накинула его себе на лицо. Шаг назад – и старая женщина исчезла, слившись со стеной.

В юрту же шагнул старик в высокой войлочной шапке, отороченной белым же мехом. Его толстый халат украшали серебряные нашивки на груди и по полам. Он степенно перебирал в унизанных перстнями пальцах крупные четки из соляных кристаллов. Из-за широкой спины выглядывал другой старик. Суше, худее, и с каким-то детским взглядом: то ли безумным, то ли просветленным. Его длинные седые космы, стянутые, видимо, на затылке в пучок, выбивались неопрятными прядями из-под мохнатой шапки-треуха.

– Да, это она, – закивал он головой, – она точно. Я узнал ее, она… Больно, больно глазам! Вышла черная из белого! Несет красное. За ней посылал дэв, что мучает, – слезы потекли по лицу вещавшего. Стало видно, что он нездоров. Задрожали его губы, пальцы рук неестественно выгнулись.

– Тише, тише, сын мой, – большой старик обнял больного. Тот еле сдерживал стоны. – Если это она, то сегодня ты станешь здоров и молод, как прежде. Позовите скорее музыканта, – приказал он куда-то в сторону, сжимая сына в объятиях. Тот уже бился в конвульсиях, лицо его побелело, и кровавая пена шла изо рта.

Как младенца передал старик обезображенного судорогами сына кому-то на руки. А тот уже выл нечеловеческим голосом. Крики одержимого раздавались еще некоторое время, но на фоне их послышалась музыка, кто-то заиграл на дутаре. Потом к струнным присоединилась флейта, а затем гортанный мужской голос стал выводить прихотливую мелодию о победах и доблестях. Но вопли не становились тише. И лишь когда невидимый певец заговорил нараспев о чем-то простом, словно убаюкивая раскричавшегося в беспокойном сне младенца, на убыль пошли и жуткие завывания. Не слышно толком, что поется, лишь слова отдельные об одиноком дереве, о птицах на ветвях, о слезах и усталости.

Маше больно было видеть старика, прячущего лицо в ладонях. Такое горе исходило от белой фигуры, что можно только молча сопереживать! Она никогда не знала своего отца, не видела мужских слез, и потому скорбь старика поразила ее в самое сердце. Не осознавая, что делает и какие будут последствия, она бросилась к нему и связанными руками дотронулась до ссутулившегося плеча. Но тот вздрогнул, резко выпрямился и, схватив девушку за запястье, отдернул. Перед Казаковой стоял восточный владыка, которому не нужна жалость какой-то пленной девки. Секунду он смотрел на Машу, рассматривая не ее, а соляные бусы на девичьей шее, а потом бросил ее на ковры и развернулся к выходу.

– Мать Цаган, я знаю, что ты здесь, хоть и не вижу тебя, – заговорил он, – приготовь дерзкую к свадебному обряду. На закате пусть будет готова, а если выживет, на рассвете я выдам ее за сына по-настоящему!

И завеса входа резко закрылась за ним. Женщина в белом тут же отделилась от стены и подошла к Маше. Тоска читалась и на ее лице. Не скрывал грусти ни разрез глаз, ни степной загар, ни платок-невидимка.

– Я отвечу на три вопроса, невеста, – произнесла она. – Только на три. Спрашивай правильно и действительно важное.

Не теряя времени, мать Цаган достала из складок одежды несколько коробков и разложила их перед Машей. Пока та хлопала глазами, пытаясь сообразить, что именно стоит спрашивать в условиях жесткого цейтнота, женщина смешивала в одной ей известной пропорции травы и разноцветные порошки из коробок в большой белой фарфоровой чаше.

Маша рискнула первым вопросом:

– Что за беда у вас тут случилась? Мать Цаган, вы только подробно все расскажите, чтобы мне больше глупых вопросов не задавать. До вечера еще далеко, и спешить мне некуда. Сбежать, видимо, тоже. – Девушка уселась по-турецки на белой кошме и демонстративно потрясла связанными руками. – Так что я не тороплюсь и слушаю внимательно, уважаемая.

Казакова улыбнулась своей профессиональной журналистской улыбкой: после такой обычно не раскалывались только профессиональные разведчики.

Мать Цаган ни на секунду не переставала растирать свои снадобья, и девушка уже подумала, что ответа не дождется, но ошиблась.

– Мудрый старейшина, чьи решения справедливы, как солнце, да сильный шаман, яркий, как луна, чьи камлания слышит небо, – вот и все, что нужно роду, чтобы процветать. Тридцать лет назад по воле небесных хозяев два этих светила сошлись в одной семье нашего племени. Единственный сын старейшины стал преемником шамана и превзошел его уже в детском возрасте. Никогда еще наше племя не знало благополучия. Мы издревле жили на горе Богдо, слушая песни ее пещер и довольствуясь тем, что давала нам степь и добыча соли. Наша соль, белая, как лед, была на столах всех уважаемых людей, от Поднебесной и Хиндустана до Земель белых людей, на которых ты похожа. Степь тоже была добра к нам, но сейчас все изменилось, и мой народ исчезает очень быстро. За пределами солончака недавно появился злой дух. Этот злой дэв не дает нам спуститься с горы и выйти к Большому пути, чтобы продать купцам соль. Он не пускает наших пастухов за соляное озеро, чтоб стада нашли свежей травы, и отгоняет дичь от охотничьих пределов. Он препятствует купцам прийти к условленному месту торга. И никакими жертвами и обрядами мы не можем задобрить его. Соль защищает нас, но за пределами соленых берегов каждого из моих соплеменников поджидает смерть. Смотри в огонь! – И белая женщина бросила щепоть снадобий в холодный белый очаг в центре юрты. Белый огонь тут же ярко вспыхнул, как фотовспышка, рассыпавшись на сотни маленьких искр, таких же ослепительно ярких, и Маша осознала, что знает, как все было.

Словно только что закрылся перед ней фотоархив, где каждая искра – цветная картинка из жизни. Вот давсны – соляной народ – в расцвете. Их юрты богато изукрашены, а табуны многочисленны. Их женщины веселы, их руки нежные, как лепестки лотоса, и простые белые одежды на каждый день вышиваются серебром. Стрелы мужчины делают из серебра. А упряжь коней – на серебряных кольцах. Вот караваны купцов из разных стран отдают менялам-давснам за чистую, как лед, соль и шелк, и меха, и железо, и пряности, а дети давснов не едят хлеба, не намазав его маслом и медом, а игрушками им самоцветные камни. И никто не ходит босой в становище на горе Богдо.

Нет в итильской степи невест красивее белых дев давсн, и нет жениха почетнее, чем парень из соляных кибиток.

Вот вождь и старейшина со своим сыном, красивым десятилетним мальчиком, сидят у семейного казана. В волосы мальчика вплетены яркие ленты и резные амулеты. Мальчик ударяет в большой шаманский бубен, и дым от костра поднимается вверх узорчатой вязью, а в казане закипает молочный соленый чай, и щедро черпает большой пиалой из дорогого поднебесного фарфора отец мальчика-шамана сытный напиток. И нет в племени больных и немощных, ибо силу дает намоленный чай, настоянный на мудрости отца и силе сына.

Вот приходят к белым юртам шаманы других племен, и камлания длятся всю ночь. И взлетают веселые искры костров, а взрослые служители духов восхищены силой мальчика из племени соли. Два десятка лет мудрость предков и сила духов весенними цветами устилали жизненную степь племени давсн.

Совсем не такими увидела Маша людей, взявших ее в плен. Да, всадники были сильными, но ветхий запах шел от ковра, в котором привезли пленницу. А мех треухов совсем не сиял на солнце.

Но вот черный туман ползет по степи и щупальца его тянутся к становищу. Ушли пастухи на весенние пастбища, и завязли копыта коней их в тонкой черной паутине мертвого тумана. Нет больше молока у кобылиц, и хворь подтачивает их хребты. Потом на стада нападают разбойники, и серебряных стрел табунщиков-давснов не хватает, чтобы отстоять своих. В семь раз уменьшилось стадо, вернувшееся к соленому озеру.

На копытах едва живых коней принесли черный туман к соленому озеру. Спасла соль своих людей – не идет злой дух по соляным торосам, прячет, обжигаясь, свои черные путы. Соль стала для них ловушкой. Не могли покинуть люди своего убежища – мертвыми падали, ступив на почерневшую от злого тумана степь. Много храбрых юношей и хитроумных мужей пыталось перейти соленое озеро, чтобы дойти до торговых путей. Но никто не вернулся.

Голод стал у порога каждой юрты, ибо как ни дорого ее убранство, а нельзя сварить похлебку из бирюзовых бусин, не заваришь чай из серебряных подвесок, не накормишь детей солью, когда просят хлеба. Под нож шли и без того поредевшие стада, а черный туман и белая соль зажали людей в смертельных тисках.

Взял молодой шаман, сын старейшины, свой бубен, разжег костер и бросил в огонь лопатку не родившегося еще ягненка. Черной паутиной трещин покрылась она, и увидел молодой шаман, единственный сын старейшины, как опутывает сеть проклятия его селение. И восемь черных стрел проступили сквозь трещины.

Сбил тогда шаман ночную птицу и заглянул в ее зрачки: истоки волшбы увидел в развалинах Мертвого города. Восемь перьев жертвенной птицы упали кругом, как стрелы. Три дня приходил в себя молодой шаман.

Достал тогда молодой шаман красных сушеных грибов, выменянных на бурдюк чистейшей соли, и смешал со степными травами, соленой водой, пеплом пряди волос любимой девушки, и ушел в поющие пещеры горы Богдо. Только ветер приносил обрывки песен из лабиринтов под горой.

Семь дней не было молодого шамана. А вернулся он совсем седой и велел всему племени не есть и не пить ничего, кроме молока кобылиц, пока он не вернется.

– Я видел лицо дэва, который губит наш народ, – сказал молодой шаман на собрании племени. И ушел к Мертвому городу.

Когда прапрадед шамана был еще младенцем, Мертвый город уже стоял в руинах. Только стоны и завывания неупокоенных душ, убитых на пороге своих домов, слышались при ясной луне. Большой город разрушили дикие племена, шедшие с заката на восход, когда вел их завоеватель с мелом в руках. Не пощадили никого, ни воинов, ни торговцев. И старики рассказывали, что степь плакала, когда горела ее столица.

Но время, как мать, лечит любые раны. Успокоились души за сотни годов, сама степь укрыла их, а мирные жертвы шаманов усыпили. Шрамом на теле степи остались развалины города. Даже дикий зверь обходил то место, чтобы не тревожить уснувших. Но именно там появился злой дэв. И растревожив сон, подчинил всех себе. И нашел в Мертвом городе сердце – разрушенный храм, и на алтаре поставил свой знак, и черный туман пополз из-под камней по степи, к белому племени.

Дальше в сознании Маши всплывали уже не застывшие картинки, а видение, напугавшее своей полнотой и простой жестокостью. Закаленные телевидением и журналистской практикой, мозги ее тем не менее вскипели, увидев битву шамана с дэвом. И там же, в потоке видений, всплыло и имя: Кайно.

Внутренним взором девушка видела, как пробирается молодой человек в одеждах, вывернутых наизнанку, по камням, бывшим когда-то жилищами. Видела все его глазами и чувствовала тяжесть кожаных мешков на плечах человека. Соль, дрова и жертва – усыпленный баран – на его сильных плечах.

Восемь пар обуви надеты на шамане, и каждая – из просоленной кожи, чтоб ступать по проклятой земле. И каждая проложена солью. А потому тяжка поступь шамана. Но надо спешить, пока солнце сияет – ночью еще сильней темные силы.

Особым чутьем своим находит он сердце города – круглый зал со множеством лестниц, и смело вступает на раскрошенные плиты. Жесткой черной травой, колючей, как рог чилима, и высокой, как ковыль, поросли камни. С черных колосьев осыпается черное семя, распадаясь в прах, и ветер несет его по степи: вот источник черного тумана. Обжигает туман, оседает язвой на коже, если заденешь черный стебель. А в центре зала большой камень. Восемь стрел, летящих во все стороны света, – знак дэва, виденный в волшебном сне.

– Он сделал все, что мог, – выйдя из транса, заговорила Казакова, – но он ошибся, мать Цаган, дэву Кайно не нужны жертвы животных. И зол он на давснов, потому что… потому что… не совсем поняла, но как-то он с солью связан был, пока не умер… И хочет он отомстить или успокоиться. Сам не поймет, и не кровь животных нужна ему, а…. Женская?

– Это второй вопрос, – остановила поток слов старица в белом. – Не ошибся мой зять, когда сказал, что ты нужна ему. Ему и тому, кто сидит в нем. Тому, чье имя назвала ты без страха.

– Твоему зятю? – оторопело спросила Казакова и прикусила язык. Да поздно, ведь она только что задала третий вопрос.

Степнячка тоже умела считать. Но заговорила, рассказав дальше сама:

– Оба ответа – да. Мой зять вернулся, состарившись на сорок лет за четыре дня. И почти сразу впал в черный сон. Ты видела его куски. В минуты просветления он говорил как ты. И по обрывкам фраз стало понятно, что за жертва нужна злому дэву. У нас почти не осталось женщин, девочка. Моя дочь, жена нашего шамана, сама ушла в Мертвый город, когда сложила слова любимого мужа одно к другому, как бусы в ожерелье. Надеялась, что спасет. Но напрасно. А теперь я все больше уверяюсь, что ты успокоишь дэва. Быстро соображаешь.