Текст книги "Валькирия рейха"

Автор книги: Михель Гавен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– У вас все в порядке? – спросил он, поприветствовав ее, – мы задержались, – добавил, извиняясь, – моторы остыли за ночь, было невозможно завести.

– Зато здесь было жарко, – язвительно ответила Лина, – здесь бы и погрелись. Впрочем, – она презрительно махнула рукой, – могли бы и вовсе не приезжать. Толку от вас.. Я сообщу обо всем рейхсфюреру, обязательно. Сколько раз я предупреждала вас, – она демонстративно отвернулась от оберштурмбанфюрера. Ей не хотелось препираться с ним. Пусть получит выговор от Гиммлера, впредь будет расторопней. Ей сейчас не до него. Она не могла налюбоваться на своих детей, обнимала их, целовала, прижимала к груди.

– Пташки мои, чуть-чуть я вас не потеряла…

– А где фрау Райч? – спросил вдруг озабоченно Кранц, оглядываясь, – вы не видели ее, фрау? Она направилась в замок.

– Фрау Райч? – Лина поморщилась. Конечно, это была она. Вопрос эсэсовца только утвердил ее в догадке. Но правда, куда она пропала? Разве она не последовала за детьми?

– Та женщина, которая спасла вас, – обратилась Лина к детям, – она выбралась вместе с вами?

– Нет, мама, – ответил Клаус, – фрау Хелене осталась там, в доме.

«Фрау Хелене…» Лину как обухом по голове ударило.

– Откуда ты ее знаешь? – сердито спросила она Клауса.

– Я видел ее с папой, когда папа был жив, – ответил Клаус виновато. Он не понимал, почему мама сердится.

– Почему ты мне ничего не сказал? – набросилась она на него.

– Папа не велел говорить.

– Папа не велел…

– Послушайте, – прервал ее Кранц, – о чем вы говорите? Где фрау Райч? В доме? Ее здесь капитан ищет. По поручению самого рейхсмаршала, – он махнул рукой куда-то в сторону. Лина обернулась. От головной машины к ним подбежал молодой летчик.

– Капитан Хартман, фрау, – представился он, – где Хелене Райч?

Подняв Гайдера наверх, Хелене снова спрыгнула на горячий пол в комнату. Все? Никого больше не осталось? Вдруг сверху что-то упало, раздался треск. Хелене обернулась: горящая деревянная балка, застряв в окне, перегородила ей выход. Она оказалась внутри огненного котла. Огонь подступал со всех сторон. Разглядев дверь, ведущую в соседнюю комнату, Хелене бросилась к ней. Распахнула ее – там все уже пылало, занялась обшивка на стенах. Дышать становилось все тяжелее. Глаза слезились. Хелене закашлялась. Вдруг мелькнула, казалось бы, посторонняя мысль: «Что это за комната?» Что-то очень знакомое. С окном, выходящим на озеро. К окну уже не подойти, но сквозь пляшущие языки пламени она видит, видит все. Конечно, здесь была библиотека и второй кабинет Рейнхардта. Он любил его даже больше, чем тот, основной, официальный, в главной части здания. Потом Лина все здесь переместила, поселила сюда детей. При жизни Рейнхардта детские комнаты располагались в другом флигеле. Конечно, как она могла не узнать? По этим комнатам она бежала, счастливая, ему навстречу в тот ласковый, осенний день! Он ждал ее, стоя у этого стола, а потом, пройдя через боковой выход, они пошли к озеру… Нет, это не должно сгореть. Неужели все теперь останется только в ее памяти? Книги… Почему никто не спасает их? Она бросилась к стеллажам. Задыхаясь, схватила один том, другой… Он любил эти книги. Неужели все должно кануть в небытие? Вдруг между книг она увидела спрятанное фото. Дрожащей рукой взяла его. Уголки фотографии оплавились и загнулись. На фото она увидела себя – не в летной форме, не при орденах, а полуобнаженную, с растрепанными ветром волосами. Она прижала фотографию к сердцу. Огонь подступил совсем близко. Она уже чувствовала, какой горячей стала на ней одежда. Еще несколько мгновений – и мундир вспыхнет, она погибнет…Что ж, она всегда была готова к такому концу. Смерть в огне, в горящей машине – обычная участь летчиков. Спасения нет, бежать некуда – огонь сзади, огонь впереди, везде огонь. Пусть так. Она сама поразилась охватившему ее спокойствию. Хоть какая-то определенность. Мысли уже путаются в голове, она вот-вот потеряет сознание. Перед глазами мелькают красочные картины: мать, детство, игры с сестрой Эльзой, голодное детство в двадцатых. Летная школа, первые полеты. Гейдрих… Поворот на Холесовичи, искореженный бомбой «мерседес». Странно, она не видела разбитой машины, а теперь словно видит воочию. Наверное, это и к лучшему, что приходит смерть. Она оборвет страдания. Пусть будет страшно больно, когда вспыхнет живая кожа, но это недолго потерпеть – все быстро кончится. Неужели ей придется умереть здесь, в комнате, в которой они были счастливы вдвоем? Умереть, как и ему, от взрыва партизанской бомбы? Хелене покачнулась. Сознание ускользнуло от нее. Последнее, что она слышала, падая в огонь, странный крик, который она не узнала, уже не могла узнать:

– Хелене!

– Господин офицер, куда вы?! – Лина крикнула летчику, который бежал к дому, – вы с ума сошли?

– Да помолчите вы, – одернул ее зло Кранц, – вы знаете, что нас ждет, если фрау Райч погибнет? Воду, воду давайте, – кричал он эсэсовцам. – Да поживее там!

Облившись водой, Эрих Хартман поднялся по стене на второй этаж, цепляясь за выступы камней. Каждое мгновение он рисковал сорваться в огонь. Оставшиеся внизу солдаты СС, слуги замка, сама Лина с детьми, затаив дыхание, следили за ним. Не выдержав, Лина зажмурилась. Сам он не думал о риске. Не позволял себе думать. Главное, там, внутри, была Хелене, и ее жизнь была в опасности. Внизу его пытались подстраховать, но сорвись он, ему уже никто бы не помог. Узнав о случившемся, в Паненске Брецани из Праги примчался сам гауляйтор Франк с многочисленной охраной. Пожар затихал, его тушили. И только в тех комнатах, где находилась Хелене, загоревшихся позже, он бушевал в полную силу. Медленно, но неуклонно Эрих приближался к пылающему окну. По приказу Франка эсэсовцы поливали весь этаж из пожарных шлангов, стараясь не задеть карабкающегося по стене человека. Про себя Эрих проклинал их: от их усердия камни становились скользкими, и он едва держался на них. А огонь все полыхал. Гауляйтор Франк осведомился о здоровье Лины и детей. Но все его помыслы были сосредоточены на спасении Райч. Он даже сник лицом от напряжения. «Еще бы, – подумала про себя Лина, – за Райч ему придется отвечать перед Герингом и перед фюрером…» Прижимая к себе детей, она наблюдала за отважным молодым летчиком, и сама не знала, желала она Райч спасения или нет. Не случись того, что произошло сегодня, она бы однозначно сказала – пусть исчезнет с лица Земли. Так продиктовало бы самолюбие оставленной жены, ненависть, копившаяся годами. Но сегодня Хелене Райч спасла ее детей. Как странно, что это оказалась именно она, проклятая ею, разбившая ее жизнь, обрекшая на позор после развода, который не состоялся, – Лина знала наверняка, – только потому, что Рейнхардт погиб. Нет, сегодня благодарность матери явно пересилила переживания обманутой жены. Она хотела, чтобы Райч спаслась. Она хотела бы взглянуть на нее вблизи. Что было в ней такого, ради чего Рейнхардт был готов бросить семью? И конечно, она хотела поблагодарить ее за спасение детей.

Добравшись наконец до окна детской спальни, где должна была находиться Хелене, Эрих выбил ногой перегородившую ему путь балку и спрыгнул в комнату. Здесь уже горели стены и паркет. Он оглянулся, ища взглядом Хелене. Ее не было. Дверь в соседнюю комнату была распахнута, и Эриху показалось, что он услышал доносящийся оттуда стон. Перепрыгивая через очаги пламени, он подбежал к двери, рискуя провалиться на первый этаж. Языки огня дохнули ему жаром в лицо, едва он переступил порог соседней комнаты. Сквозь дым он увидел Хелене. Закрыв глаза и задыхаясь, она стояла, схватившись одной рукой за тлеющий дубовый стол, другой – что-то прижимая к груди. Еще мгновение – и она упадет в пламя.

– Хелене! – забыв об опасности, он бросился к ней сквозь огонь. Не чувствуя ожогов, подхватил на руки и закрывая собой, вынес из пламени. Теперь – к окну, на подоконник. Тем же путем, которым она выводила детей. Хорошо, что хоть не убрали лестницу. Только бы не поскользнуться и не сорваться. Еще несколько ступеней… Крепкие руки солдат, посланных Кранцем, подхватили их обоих и вытащили на крышу. Только теперь он заметил, что мундир на нем обгорел, все тело ноет, из рук сочится кровь. Теряя сознание, он успел схватиться за плечо солдата, поддержавшего его, а очнулся уже в просторной, светлой комнате, на мягком, уютном диване, перевязанный и умытый.

Эрих никак не мог сообразить, где он находится. Впрочем, он и не собирался долго размышлять об этом. Первая его мысль была о Хелене – где она, как она. Он прислушался: из коридора доносились чьи-то голоса. Преодолевая боль, Эрих встал и вышел из комнаты. В конце коридора он увидел группу людей в военной форме. Они столпились вокруг какой-то двери и что-то обсуждали между собой. Среди них Эрих заметил генерала. Приблизившись, он узнал гауляйтора Богемии и Моравии Франка, вокруг него толпились штабисты. Все стало ясно: они в поместье Гейдриха, как оно там называется? Как-то вычурно.. А пожар? Эрих выглянул в окно. Пожар уже потушили. Остались только обугленные развалины. Жаль, портят весь пейзаж. А что они стоят под этой дверью? Быть может, там Хелене? Ну да, безусловно, там Хелене. Что с ней? Он подошел и отдал Франку честь. Вытянуться ему было тяжело, да группенфюрер и не требовал этого. Он дружески похлопал Эриха по плечу:

– Вы – герой, капитан, – сказал он и заботливо осведомился, – не сильно пострадали?

– Никак нет, герр гауляйтор, – стараясь говорить бодро, ответил Эрих.

– А вот ваш командир до сих пор не приходит в себя, – сокрушенно сообщил Франк, – мы уже начинаем беспокоиться. Вызвали из Праги врачей.

Действительно, рейхспротектор выглядел крайне озабоченным. Он уже представлял себе, как будет докладывать Герингу о случившемся. И что скажет ему рейхсмаршал. Дело точно дойдет до фюрера. Как неприятно. Вот уже два часа он мерил шагами коридор, стараясь унять волнение.

– Можно мне пройти к ней? – спросил Эрих. Что хочет этот капитан? Войти к Райч? Пусть войдет. Только чему это поможет? Придется докладывать Герингу, ох, придется… Сегодня там какое-то совещание, да еще день рождения рейхсмаршала. Ее точно хватятся, начнут искать. А тут еще эта Лина со своими претензиями. Напоет Гиммлеру. Как неприятно. Все одно к одному. И все из-за ее детей! Навязались на голову.

– Идите, капитан, – гауляйтор равнодушно махнул рукой и снова заходил взад-вперед по коридору. Эрих вошел к Хелене. Эта комната, вероятно, была предназначена для гостей, посещавших замок. Она была богато и нарядно убрана. Посередине стояла широкая кровать с алым пологом. На ней и лежала Хелене, укрытая расшитым шелковым одеялом. Рядом с ней на подушке он заметил обгоревшую фотографию, она сжимала ее в руке, когда он вынес ее из огня и не отпустила, даже потеряв сознание. Он понимал, почему эта фотография была ей так дорога: на ней что-то было написано знакомым ему почерком. Но сейчас он не испытывал ревности. Его наполняло чувство радостного удовлетворения, что это он ее спас, и с ней все благополучно. Когда он подошел, Хелене открыла глаза. «А говорят, она без сознания, – удивленно подумал он, – наверное, просто не хочет разговаривать с ними», – мелькнула догадка. Он присел на край кровати. Хелене внимательно посмотрела на него усталыми синими глазами и вдруг спросила:

– Пьешь?

Он даже улыбнулся, услышав ее вопрос. Нашла о чем спросить, когда они такое пережили. Но с оттенком шутливости в голосе ответил:

– Пью.

– Тебе надо бросить это, – серьезно сказала она, – ты губишь себя.

– Считай, что уже бросил, – он сдался без сопротивления. Глаза ее посветлели. Похоже, она улыбнулась про себя, но все также строго задала следующий вопрос:

– Как ты оказался здесь? Почему не в полку?

Ответить он не успел. Открылась дверь, и вошла фрау Гейдрих, как всегда гладко причесанная, чопорно застегнутая на все пуговицы от воротника до манжета, без толики косметики на лице – образцовая нацистская мать и вдова. Вся в черном. Эриху она показалась живым приговором, готовым пригвоздить виновного на месте. Взглянув на нее, Хелене приподнялась в постели, спрятала фотографию и попросила Эриха:

– Оставьте нас одних, капитан. Нам надо поговорить.

– Слушаюсь, госпожа полковник, – Эрих встал, склонив голову, щелкнул каблуками и вышел. Лина с удивлением и любопытством проводила его взглядом. По тому, с какой самоотверженностью капитан бросился спасать своего командира, она заподозрила, что причина его преданности коренится не только в уставных отношениях. Однако сейчас по холодно-сдержанному виду офицера нельзя было прочесть никаких сердечных тайн, он был подчиненным Райч – и не более. Но он молод и хорош собой – это Лина заметила сразу, еще на улице. Да и как можно было не заметить – просто красив. Где-то она уже видела это красивое, арийское лицо. Быть может, в газете? Сейчас уже не вспомнить. Лина молча приблизилась к кровати, на которой лежала Райч, придвинула кресло, села. Она не знала, с чего начать разговор. Начала с самого обычного:

– Как вы себя чувствуете?

– Спасибо, теперь лучше, – просто ответила Райч. Лине неловко было открыто рассматривать летчицу. Но она не могла удержаться от соблазна – она впервые видела Райч близко. Когда-то она мечтала встретиться с ней, чтобы плюнуть в лицо. Но теперь, после того, что Райч сделала для нее, это было неуместно. Прежде Лина видела Райч только на фотографиях в газетах и на рекламных плакатах. Она была удивлена, обнаружив, что в жизни та была совсем другой. Правда, она никак не предполагала, что такие женщины могли привлекать Рейнхардта: бледная, тонкая, даже хрупкая, несмотря на профессию. Не похожа на могучую женщину-воительницу, какой ее всегда рисовала официальная пропаганда. Лине даже показалось, что она слишком худа. Сама фрау Гейдрих, которая всегда была в теле, могла поклясться, что это отнюдь не соответствовало вкусам ее супруга. Как, оказывается, она его плохо знала! Правда, у Райч красивые глаза, с немного восточным разрезом, густого фиалкового цвета, и как ни придирайся, она полна очаровательной женственности, которую не скрывает даже военный мундир. Наверное, она была великолепной любовницей, самозабвенной в постели и тем пленила страстную, неудержимую натуру Рейнхардта.

– Я так благодарна вам, – прервала Лина затянувшуюся паузу.

– Не стоит, – казалось, Райч совсем не придавала значения риску, которому подвергала себя. Возможно, на войне ей приходилось переживать и не такое. Хелене спросила серьезно:

– Почему вы до сих пор не уехали из Чехословакии? Здесь уже давно небезопасно оставаться.

– Это больная тема, – Лина вздохнула с горечью, – я давно уже думаю об этом. Но, во-первых, жалко было оставлять замок. Впрочем, теперь, – она безнадежно махнула рукой, – его восстановление потребует стольких средств, что у меня таких нет и в помине. Я ведь получаю от СС мизерную пенсию за погибшего мужа. Так что легче все это бросить. А во-вторых, – она удрученно покачала головой, – и, пожалуй, это главное, Гиммлер не хочет, чтобы я возвращалась в Германию и всячески отговаривает меня. Не знаю, чем я ему мешаю, но он заинтересован, чтобы я оставалась здесь. А без его поддержки мне не осилить переезд. Где я там буду жить?

– Рейхсфюрер не хочет, чтобы вы возвращались, потому что для него ваше присутствие здесь – уловка, трюк, – заметила Хелене, – пока вы здесь, он всегда может уверить фюрера, что Чехословакия полностью лояльна, а все сведения о происках партизан – дезинформация, интриги завистников и только. Ему неважно, что вас в любой момент могут здесь убить. Знаете что? – Хелене многозначительно взглянула на Лину, – собирайтесь. Собирайтесь прямо сейчас. Подготовьте детей и все самое необходимое. Я сама отвезу вас в Берлин и поговорю с Гиммлером, а если потребуется, и с самим фюрером.

– В Берлин?! – Лина ахнула, но тут же обреченно покачала головой, – нет, Франк не даст нам самолет.

– Даст, – уверенно пообещала Хелене, – иначе уже сегодня вечером на приеме у фюрера рейхсмаршал доложит, как на самом деле обстоят у Франка дела с партизанским движением. Он не преминет нанести ущерб авторитету Гиммлера. А виноват будет Франк. Тогда ему не поздоровится. Он сам прекрасно это понимает и не будет ссориться со мной. Вот увидите. Собирайте детей, Лина. Мне надо лететь в Берлин. На совещание я уже не успеваю, но на прием еще попаду.

– А как же мебель, вещи? – Лина растерялась.

– Мебель заберете потом. Франк все запакует и вышлет вам по новому адресу. Куда теперь вы денете эту мебель? Поставите Гиммлеру в кабинет? Боюсь, что в этом даже я не смогу вам помочь. В крайнем случае, возьмите с собой самое ценное: золото, фарфор, деньги, чеки, акции, картины. Все, что есть. Не знаю, суждено ли вам вернуться сюда. Не исключено, что скоро здесь окажутся большевики.

– Большевики?! – Лина побледнела от испуга. И Гиммлер хотел оставить ее здесь, дожидаться прихода большевиков?! Чтобы они вздернули на виселице ее и детей?! О, господи…

– Наши дела на фронте оставляют желать лучшего, – продолжала Райч с удивительным для Лины хладнокровием, – что бы ни твердил Геббельс о выравнивании линии фронта, поверьте, это так. Затруднительно рассчитывать, что в ближайшее время положение исправится. Лучше бы вам с детьми вообще уехать куда-нибудь в Швейцарию, – предложила она, – пока еще ситуация не так трагична. Но сначала надо попасть в Берлин. Вам надо было сразу обратиться ко мне, – с легким укором попеняла Хелене, и словно предупреждая ее возражения, сказала: – какими бы ни были наши с вами отношения, дети не должны страдать от всего этого. Сегодня ночью вы едва не потеряли их. Это может повториться. Обстановка сейчас такова, что в протекторатах немцы уже не могут чувствовать себя в безопасности, как прежде. Гиммлер забыл про свои обещания. Это не удивительно, с ним нередко такое случалось и прежде. Но у меня еще есть некоторое влияние в высших кругах, и я могу ему напомнить. Обещаю вам, что сделаю это. И вы, и я любили Рейнхардта, – без обиняков она коснулась болезненной для обеих темы, – но теперь его нет с нами. Будь он жив, возможно, наши судьбы, да и судьба Германии складывались бы по-другому. Но сейчас уже ничего не исправишь. Остались дети. Его и ваши. Ваш долг – сохранить им жизнь в том хаосе разрушения, который нас ожидает. А мой долг – помочь вам, коли уж так сложилось, что у меня для этого больше возможностей. Поэтому не теряйте время, Лина. Собирайтесь. Пока я здесь, в Праге, в Берлине. Завтра я уже вернусь на фронт, и все будет сложнее. Позовите Франка, – попросила она, – мне надо обсудить с ним кое-какие детали.

Лина была потрясена. На глазах у нее выступили слезы признательности. Она сжимала в волнении пальцы и не могла найти слов, чтобы выразить свою благодарность. Слова застряли в горле. Она бросилась к двери, нашла Франка и проводила его к Райч. Хелене уже встала. Затянутая в летный мундир, она сразу как будто переменилась в мгновение ока. Теперь в ней вполне можно было узнать женщину с плаката, героиню рейха, любимицу Геринга. Франка она встретила сурово. С неприятным изумлением Лина наблюдала, как подобострастно лебезит самонадеянный гауляйтор перед влиятельной фавориткой рейхсмаршала. Казалось, еще немного – и он начнет шаркать ножкой на манер лакея, превознося самоотверженность Райч, ее смелость – все то, про что читал у доктора Геббельса и весьма кстати вспомнил. Хелене холодно оборвала дифирамбы.

– Я удивлена, господин гауляйтор, – заметила она с уничтожающим безразличием, – с какой нерадивостью вы относитесь к обеспечению безопасности проживающих в протекторате немецких семей. Прошедшей ночью от провокации, устроенной партизанами, едва не погибли дети человека, имя которого стало легендой для рейха, к памяти которого с огромным уважением относится сам фюрер! Что же тогда говорить об остальных? Более того, ваши люди опоздали и с ликвидацией последствий покушения. Их промедление можно назвать преступным. А отсутствие охраны в замке? – Хелене сделала паузу, – фактическое отсутствие, господин гауляйтор?! Я сама спаслась только потому, что здесь оказался мой подчиненный, капитан Хартман. Я полагаю, мне будет, что описать в беседе с рейхсфюрером сегодня за ужином. Здесь неуместны никакие оправдания, – Хелене не дала Франку вставить ни слова, – я полагаю, – продолжала она, – будет справедливо, если после всего случившегося вы без излишних проволочек, прямо сегодня, предоставите госпоже Гейдрих и ее детям самолет для возвращения в рейх, а также поможете эвакуировать вещи. Это было бы минимальной компенсацией за тот огромный моральный и материальный ущерб, который вы ей нанесли этой ночью по причине безответственности ваших людей. Мы с капитаном Хартманом сегодня летим в Берлин и могли бы там позаботиться о фрау. Если вы возражаете, я обращусь к армейскому командованию и к моим коллегам, летчикам. Они, как мне кажется, более ответственные люди. Человеческая жизнь для них – не пустой звук. Тем более, жизнь вдовы германского генерала, известного аса, кстати.

– Что вы, что вы, госпожа Райч, мы все организуем, – поспешил заверить Хелене Франк. Она даже вспотел, вообразив себе, какими неприятностями грозит ему вечерний разговор летчицы с Гиммлером. Всегда виноват исполнитель. Не признается же рейхсфюрер, что он сам не хотел возвращения фрау Лины в рейх и намеревался оставить ее здесь до прихода большевиков. А Райч обязательно исполнит свое намерение, доложит рейхсфюреру. И не преминет упомянуть, что сама едва не погибла. У нее слава, у нее Геринг, ее послушают.

– Вот так-то лучше, – немного смягчившись, заключила Райч, – вы починили связь? – осведомилась она, – тогда соедините меня с рейхсмаршалом. И позаботьтесь, чтобы фрау Гейдрих вовремя предоставили транспорт, чтобы довезти ее до Праги.

Перед отъездом из Паненске Брецани Хелене навестила полуобгоревшие развалины флигеля. За ее спиной, на площади перед замком, солдаты СС грузили в военный грузовик коробки и ящики. В них были упакованы вещи, которые Лина Гейдрих собиралась взять с собой в рейх. Сама фрау Гейдрих и ее дети, одетые по-дорожному, стояли у бронированной штабной машины, присланной Франком, – им предстояло ехать в ней до Праги. Они уже были готовы к отъезду. Лина отдавала последние распоряжения мажордому. Отряд СС, расквартированный в соседней деревне, вскоре тоже должен был оставить эти места. По приказанию Франка они оставались для охраны замка, пока не вывезут всю мебель, картины и прочие принадлежности Гейдрихов. Из числа эсэсовцев Франк назначил целый почетный эскорт, который должен был сопровождать фрау Лину до Праги. Возглавлять его поручено было оберштурмбанфюреру Кранцу. С такой помпой Лина ездила в последний раз еще при жизни Рейнхардта. Замок осиротел и обезлюдел. Хелене обошла руины, прошла по аллеям парка. Он был холоден и мертв. Деревья тянули в бесцветное зимнее небо голые черные ветви. Озеро скрылось подо льдом. Наверное, от того, что не было солнца, все вокруг казалось серым и печальным. А может, это пепел от пожарища покрыл всю округу – наверняка, так. Парк напоминал Хелене кладбище, а деревья – остовы воспоминаний. Она понимала, что это – прощание. Вряд ли она когда-нибудь приедет сюда снова. Разве только, когда фронт докатится до этих мест. Но этого ей не хотелось бы. Страшно было представить, что когда-нибудь в Паненске Брецани будут падать бомбы и рвать в клочья остатки ее воспоминаний, неразрывно связанных с этим местом. Все ее погибшие надежды теперь хранят эти черные, промерзшие на ветру стволы, скованная панцирем от мороза земля. Пройдет несколько месяцев, здесь все оживет, расцветет, потянется к солнцу. Но только ее уже не будет здесь. И его – тоже. Никогда. В новый наступивший теплый и солнечный сентябрь здесь уже не будет никого…

– Фрау Райч! – подойдя, Клаус осторожно тронул ее за рукав, – извините. Мама говорит, что уже пора ехать.

– Да, конечно, – его голос возвращает ее к действительности. Хелене грустно улыбается и обнимает мальчика за плечи: – Конечно, уже пора. А то мы опоздаем. Пошли.

К вечеру, едва стемнело, большой транспортный самолет в сопровождении двух истребителей, одним из которых был легендарный «черный вервольф» Хелене Райч, приземлился на аэродроме в Берлине. По приказанию Гиммлера, быстро оценившего обстановку, семью Гейдриха поджидал комфортабельный штабной автобус, который должен был доставить их на бывшую квартиру обергруппенфюрера, до сих пор стоявшую опечатанной, под особой охраной СС. Известие о возвращении Лины фактически застало Гиммлера врасплох. Сам фюрер, не без старания Геринга, сообщил шефу СС о ее приезде как о решенном деле. И Гиммлеру ничего не оставалось, как уверить Гитлера, что он и сам давно уже думает об этом, и очень рад, что все так легко и быстро устроилось. О взрыве в Паненске Брецани, о котором ему доложил Франк, рейхсфюрер предпочел благоразумно умолчать. Скрыв раздражение, он решил состроить хорошую мину при плохой игре и предоставить Лине знаки внимания, на которые она была вправе рассчитывать благодаря заслугам покойного мужа. Лина нисколько не сомневалась, что всем этим она обязана Хелене Райч. Ее отношение к летчице за последние сутки в корне переменилось. Райч была права, им больше нечего делить. И если Райч столь бескорыстно и мужественно борется за ее детей, Лине ли помнить старые обиды. Ведь, не окажись Хелене в замке, все могло сложиться для Лины плачевно. Прощаясь с Хелене на аэродроме, Лина искренне благодарила ее.

– Я желаю вам… Я даже не знаю, что вам пожелать, – со смущенной улыбкой произнесла фрау Гейдрих, пожимая руку Райч. – Счастья? Нам всем так хочется счастья. Вы еще так молоды.

– Счастье, наверное, не приходит дважды, – грустно ответила Хелене и поймала на себе быстрый взгляд Эриха. Он стоял невдалеке, ожидая, пока Хелене распрощается со своей бывшей соперницей. Этот взгляд уколол Хелене, она поняла, что зря выразилась столь откровенно и поспешила добавить: – лучше уж пожелайте мне остаться в живых. Это пожелание пригодится мне уже завтра, когда я вернусь на фронт.

– Подобные слова даже страшно произносить, – покачала головой Лина, – Знаете, я хочу передать вам одну вещь. Она по праву принадлежит вам. Признаюсь, когда Рейнхардт умер, – голос Лины дрогнул, – я хотела выбросить ее, но не посмела. Я должна вам сказать, как бы это ни было мне больно, он вас сильно любил, Хелене. Больше, чем когда-то меня. Больше даже, чем своих детей. Мне кажется, там, на фронте, во всей этой страшной обстановке, – Лина поежилась, – вы должны помнить об этом. Чтобы выжить. Вот эта вещь, это ваш портрет, – она открыла ридикюль и достала фотографию в золоченой раме, копию той самой, что едва не сгорела в библиотеке Паненске Брецани. Лина протянула фото Хелене. Взглянув, она увидела себя – полунагую, с растрепанными ветром волосами, с чувственной, пленяющей, зовущей улыбкой.

– Такой он любил вас, – тихо продолжила Лина, – когда его не стало, я в отчаянии бросила этот портрет в камин. Но огонь потух, совершенно неожиданно. Я поняла, что не могу этого сделать, Рейнхардт проклянет меня с того света. Этот портрет стоял у него в рабочем кабинете на столе. Он не скрывал от меня своих чувств к вам. Я знала, что развод предрешен. Он хотел, чтобы вы всегда были рядом с ним. Я знаю, вы нашли такую же фотографию в библиотеке. Это была копия. Я спрятала ее между книг, чтобы дети случайно не нашли. Тогда я не хотела, чтобы они знали о вас. Та фотография почти сгорела. Возьмите эту. Я часто смотрела на нее, – Лина с трудом подавила всхлип, – и думала: чем же она околдовала его, чем увлекла? Теперь я знаю. Берегите себя, Хелене. Берегите ради него. И ради меня тоже. Я буду молиться за вас. Чтобы вы остались живы. Ведь может статься, что скоро, кроме вас и меня, о Рейнхардте уже никто и не вспомнит.

– Спасибо вам, – Хелене с трепетом взяла портрет из рук Лины, – я тоже вас прошу, берегите детей. Возможно, дальше будет только хуже. Но не теряйтесь. Если Гиммлер откажет вам в помощи, обращайтесь к Герингу, к Геббельсу, через его жену Магду, я предупрежу ее. К генералу фон Грайму, к любому армейскому начальнику, в конце концов. Везде вы можете пользоваться моим именем, говорить от моего лица, если это пойдет на благо детям. Я разрешаю. Мое имя еще имеет силу. Пока я жива, конечно.

– Но что б я делала без вас, – Лина обняла Хелене и заплакала. – Мы бы просто погибли.

– Ничего, все уже позади, – успокаивала ее летчица, – вам пора ехать. Вас ждут. Да и меня тоже. Ведь я на службе и не могу опаздывать к рейхсмаршалу.

– Да, да, конечно, я понимаю, – утирая слезы, спохватилась Лина. Вместе с детьми она села в автобус. Автобус тронулся. За его замерзшими стеклами уже не видно было людей. Хелене долго смотрела им вслед. Сгущались сумерки. «Надо же, как все обернулось» – мелькнуло у нее в голове. Даже Лина стала ей другом. На некоторое время. Как только она почувствует себя в безопасности, она снова станет прежней, можно не сомневаться – такова уж Лина. Однако испытывать терпение Геринга нельзя – оно тоже небезгранично, при всем его расположении. К тому же холодно. Эрих подошел к Хелене. Обернувшись к нему, она сказала:

– Едем к рейхсмаршалу, капитан. Мы и так опоздали. Кстати, – она вдруг вспомнила, – вы до сих пор не доложили мне, как вы оказались в Праге? И с какой стати я должна теперь вести вас к рейхсмаршалу?

– Нас никто не слышит, Хелене, – ответил он. В светлых глазах, устремленных на нее, она прочитала затаенную грусть, – почему ты говоришь мне «вы»? Репетируешь, чтобы не оговориться перед Герингом? – действительно, ей стало неловко, она улыбнулась.

– Ладно. Мне и так все понятно. Садись в машину. Я еще поговорю с Лауфенбергом на эту тему.

– Он просил передать, что он возражал, – как и обещал, Эрих попробовал защитить приятеля.

– Я представляю, – кивнула Хелене, закуривая сигарету в машине, – я сейчас позвоню ему из штаба, а заодно выясню, как он выполняет распоряжения генерала фон Грайма по поддержке передвижения танковых колонн.

– Я думаю, он будет рад наконец услышать твой голос, – Эрих был не расположен шутить. И не обращая внимания на шофера Геринга, который вез их в резиденцию рейхсмаршала авиации. И, вспомнив свой разговор с Андрисом перед отлетом в Прагу, сообщил:

– Я все сказал ему, прости. Так получилось. Случайно. Поэтому он и отпустил меня.

– Что сказал? – Хелене в недоумении обернулась к нему, но в глазах ее мелькнула тревога: – о чем сказал?

– О ком, – поправил он, – о тебе и обо мне… О том, что я люблю тебя.