Текст книги "Заговор адмирала"

Автор книги: Михель Гавен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Признаться, я тоже, – добавил Эстерхази, а Илона застенчиво улыбнулась и спросила, взглянув на Маренн: – Ваше высочество не откажется разделить с нами скромную венгерскую трапезу? Посуда не габсбургская, конечно. Да и сервировка не по императорскому протоколу. Мы не трогаем то, что принадлежало императорской семье. Свёкор категорически запретил делать это с самого начала. Он всегда говорит, что надо помнить, кто мы, и не позволять себе лишнего, так что вся посуда из личного имущества его высокопревосходительства. Если вы сочтете возможным, ваше высочество…

– Я не привередлива, – мягко ответила Маренн. – Мне часто приходится есть из солдатской миски, и я благодарна судьбе даже за это. Всё лучше, чем лагерь, так что ваш ужин – для меня роскошь. Благодарю, графиня. Поужинаю с удовольствием. Путешествие сюда было довольно долгим. Хоть я прилетела специальным самолетом, но от границы с Австрией ехали на машинах, потому что ни один венгерский аэродром ещё не готов был принять нас – мы опередили германские войска. К тому же у меня был длинный день. Утром я ещё оперировала в клинике, после чего успела только выпить кофе в коротком перерыве, а дальше – перелёт, переезд. Сказать по правде, я утомилась, и тоже испытываю голод.

Илона тут же вызвала горничных, которые унесли остывшую пищу, заменили тарелки и поставили ещё один прибор, а через четверть часа разогретый ужин был снова подан.

Во время трапезы граф Эстерхази галантно ухаживал за дамами и развлекал их светской беседой, чтобы те немного отвлеклись от ужасов войны.

– Я распорядилась, вам отведут бывшую спальню императрицы Зизи, – вполголоса сообщила Илона, когда граф в очередной раз рассказывал что-то пустяшное и весёлое. – Там очень красиво и удобно.

– Я не сомневаюсь, спасибо, – ответила Маренн, чувствуя растерянность, – но я не императрица. Я бы обошлась комнатой поскромнее.

* * *

Мягкий желтый свет двух высоких ночников на бронзовых подставках слабо освещал затянутую кремовым шелком спальню императрицы. На кровати под пологом из жёлтого бархата, наполовину поднятым, поблескивали вышитые золотом подушки и покрывало. Тонкий тюль занавески шевелился от лёгкого ветерка, задувавшего в окно, чуть приоткрытое для того, чтобы проветрить помещение, где давно никто не жил. Зизи не была здесь уже почти полвека, но в комнате всё равно витал приглушённый аромат крепко настоянного зелёного чая, которым императрица каждое утро увлажняла волосы, чтобы они оставались такими же прекрасными, длинными и густыми долгое время.

Портрет самой Зизи – эту неизменную принадлежность каждой комнаты, каждого зала в Гёдёллё – Маренн увидела сразу, только войдя в опочивальню. Он висел напротив большого, обрамленного позолоченной рамой зеркала, так что казалось, что не одна Зизи присутствует в спальне, а две, и смотрят друг на друга. Зизи была изображена с распущенными по плечам волосами, в темно-зелёном охотничьем костюме. С первого взгляда бросалось в глаза, что художник изобразил императрицу похожей на античную богиню, Диану-охотницу. Видимо, в знак того, что красота её вечна и неподвластна времени.

Все эти детали, вместе взятые, наверное, и создавали ощущение, что здесь до сих пор присутствует частичка души императрицы – что-то неуловимое, но очень важное, свидетельствующее о её неувядаемом очаровании и славе.

Илона жестом пригласила Маренн в опочивальню:

– Прошу, входите, ваше высочество. Не нужно смущаться, ведь здесь всё принадлежит вам. Не думайте, что зашли в чужую комнату. Эти апартаменты давно ждут новую гостью.

Илона открыла дверь в соседнее со спальней помещение, зажгла свет, и он мгновенно отразился во множестве зеркал, украшавших ванную:

– Несмотря на то, что мы старались сохранять обстановку, соответствующую временам императрицы, здесь всё обустроено по последним требованиям цивилизации – ванная с горячей водой, все удобства.

Выйдя из ванной, графиня Дьюлаи подошла к старинному дубовому шкафу, украшенному перламутровыми инкрустациями:

– Ночная одежда здесь. Не беспокойтесь – в шкафу не то, что носили в прошлом веке, – улыбнулась она. – Конечно, мы сохраняем вещи императрицы для истории, но они лежат в другом месте, а здесь – полный современный набор, всё, что нужно современной даме. Я распорядилась принести это сюда, когда узнала о планах свёкра пригласить вас на престол, – призналась Илона. – Как чувствовала, что потребуется.

Она показала на позолоченный ажурный столик перед портретом Зизи:

– Есть даже телефон. Он исправен. Не знаю, сможете ли вы связаться с Германией. Скорее всего, нет. Но если вам понадобится, я точно знаю, что позвонить в Германию возможно из кабинета свёкра. Думаю, это неудобство для вас временное. Раз немцы уже на подступах к Будапешту, то скоро они должны всё наладить, – Илона грустно улыбнулась и повернулась к гостье, продолжавшей растерянно обводить взглядом комнату.

– Я все-таки не хотела бы оставаться здесь. Мне как-то неловко, – призналась Маренн. – Я благодарна за ваше гостеприимство, графиня, но всё-таки предпочла бы занять спальню попроще. Поймите меня правильно, хоть я и родилась правнучкой императрицы, но давно не жила в таких условиях. Скажу прямо – вообще почти не жила, разве что в детстве, и ещё во Франции, в Версале.

– Как пожелаете, ваше высочество, – Илона склонила голову, соглашаясь, – но мы сочли бы невозможным для себя не предложить принцессе фон Габсбург опочивальню, принадлежавшую её предкам. В замке есть несколько гостевых спален. Они тоже весьма удобны, и я сейчас распоряжусь, чтобы их показали вашему высочеству. Если ваше высочество соизволит подождать…

– Да, конечно, – Маренн с радостью согласилась на её предложение.

– Тогда с вашего позволения…

Илона исчезла за дверью, а Маренн, оставшись одна, расстегнула китель и опустилась в кресло рядом с кроватью. Правнучка императрицы подняла голову, силясь рассмотреть живопись на стенах и потолке, но из-за полумрака это плохо удавалось. Ночники освещали только портрет императрицы и были слабым подспорьем для осмотра остальной комнаты, а столп света из открытой двери ванной позволял хорошо видеть только детали камина, встроенного в стену напротив. На камине красовался барельеф – герб Габсбургов. Тонкий слой красок на гербе, искусно наложенных мастером, ярко переливался в электрическом свете.

«Никакой романтики», – подумала Маренн, но, оглянувшись, нашла более приятное зрелище – сквозь незашторенное окно был виден ярко-белый диск луны, пробивавшийся через облака на тёмно-синем небе. Это создавало атмосферу таинственности, и вот среди тишины, царившей в комнате, вдруг начали пробиваться тихие звуки, напоминавшие отдаленное эхо охотничьих рогов. Наверное, Маренн слышала это потому, что знала – вокруг Гёдёллё раскинулись отличные охотничьи угодья. Как же императорской семье без охоты!

«В Баварии, откуда происходила Зизи, наверное, тоже любили охоту», – предположила Маренн и живо представила, как юные принцессы, четыре дочери баварского герцога фон Виттельсбаха, танцуют в лесу под сенью листвы. То были времена наивных, но сильных страстей, когда женская красота превозносилась поэтами, а европейских императриц и королев уподобляли небесным светилам. Всё это закончилось вместе с Первой мировой войной. Наступил период революций, когда с наивностью Европы было покончено навсегда, а заодно – и с прекрасными императрицами тоже.

Современность резко напомнила о себе, когда телефон на золотом ночном столике вдруг ожил, переливчато зазвенев. «Кто бы это мог быть?» – Маренн встала, подошла, сняла трубку:

– Я слушаю, – а в следующее мгновение с удивлением и радостью услышала голос Джилл:

– Мама, мамочка! Здравствуй, мамочка! Бригадефюрер сказал, что я могу позвонить тебе, и приказал связисту соединить. Я так рада тебя слышать!

– Я тоже рада, дорогая, – улыбнулась Маренн.

«Илона была права, – подумала она. – Немцы быстро справляются с задачами. Только началась оккупация, а связь уже работает, причем отлично».

– Как у тебя дела, дорогая? – спросила она дочь. – Как ты себя чувствуешь?

– Все хорошо, мамочка. Я здорова, – ответила Джилл, и голос её прозвучал настолько четко, что можно было подумать, она находится рядом. – Собственно, я звоню тебе, чтобы сказать то, что Вальтер просил меня, – Джилл понизила голос. – Отто сегодня тоже отправился в Венгрию. Так что он тоже будет там, где ты. Вальтер сказал, что ты должна знать об этом.

«Ах, вот в чём дело, – поняла Маренн. – Конечно, Вальтер не стал бы предоставлять Джилл правительственную линию связи только для того, чтобы она поздоровалась со мной и сообщила, что у неё все хорошо. Это, конечно, серьезно, но не настолько. Значит, Скорцени уже перебазировался в Венгрию со своей группой».

– Да, это действительно важно, – сказала она вслух дочери. – Спасибо, что предупредила меня.

– Прошу прощения, ваше высочество.

Дверь открылась, и на пороге снова появилась графиня Дьюлаи. Она была явно встревожена.

Прикрыв трубку рукой, Маренн произнесла:

– Я слушаю, графиня.

– Там внизу приехал какой-то немецкий офицер. Он спрашивает вас, – сообщила Илона растерянно. – Сказал, по личному делу. Оберштурмбаннфюрер, – она сдвинула над переносицей красивые темные брови, вспоминая, – Отто Скорцени, кажется. Какая-то итальянская фамилия.

«А вот и он, очень быстро. В его стиле», – Маренн нисколько не удивилась и сдержанно попросила:

– Пригласите его, графиня. Думаю, это ничем нам не угрожает. Он один?

– Да, в общем, один, – кивнула Илона. – С ним адъютант и шофер.

– Хорошо.

– Я прикажу, чтобы адъютанта и шофёра разместили внизу.

– Благодарю, графиня.

Илона поспешно вышла из комнаты.

– Там кто-то приехал, мамочка? – испуганно спросила в трубку Джилл. – Он приехал? Я не успела тебя предупредить?

– Да, он приехал, он здесь, – подтвердила Маренн. – Один или со всей зондеркомандой – пока не знаю. Так и передай, пожалуйста, бригадефюреру, – попросила она и мягко добавила, чувствуя, что дочь переживает: – Я перезвоню тебе позже, дорогая, не волнуйся.

– Мама, я боюсь за тебя, – призналась Джилл. Голос её дрогнул.

– Почему? – Маренн спросила всё так же мягко, стараясь внушить спокойствие, хотя сама была вовсе не спокойна. – С какой стати тебе за меня бояться? Да и мне с какой стати бояться Отто? Напротив – раз он находится здесь, то можно быть уверенной, что со мной ничего не случится. Ты мне веришь?

– Да, конечно же, мама.

– Тогда доброй тебе ночи, и не нервничай понапрасну.

– Хорошо, мама, до свидания, – Джилл старалась ответить бодро, но всё-таки особенной бодрости в её голосе мать не услышала.

Дверь снова открылась. Скорцени вошел в комнату, и Маренн вздрогнула, потому что спиной почувствовала его взгляд. Положив трубку на рычаг, женщина повернулась к нежданному гостю.

– Джилл уже нашла тебя и здесь? И не без помощи нашего общего шефа наверняка, – произнёс он вместо приветствия.

– Да, Вальтер помог ей. А что в этом плохого? – спросила Маренн, пожав плечами. – Дочь всегда волнуется, когда я уезжаю. Вальтер знает об этом и, чтобы она успокоилась, даёт ей возможность поговорить со мной. Ты видишь в этом что-то предосудительное?

– Я?! – Скорцени снял шинель, фуражку, положил все это на кресло и одернул мундир под ремнем. – С какой стати я что-то имею против Джилл, которой было тринадцать лет, когда мы с ней познакомились. Может быть, ты этого не замечаешь, но я считаю её своей подопечной, если не дочкой. Во всяком случае, она мне не чужой человек. Была не чужой до последнего времени. Или что-то изменилось?

Отто подошел, взял руку Маренн в свою. Женщина напряжённо молчала, опустив глаза, но высвободить руку не пыталась. Он ласково сжал её пальцы.

– Вот, значит, как живут короли Венгрии, – не выпуская руку Маренн, гость оглядел спальню. – Я бывал в Хофбурге и в Шенбрунне. Не при императорах, конечно, – он усмехнулся, – гораздо позже. Скажу, что здесь не хуже. А вообще мне даже немного грустно, что план нашего шефа провалился в связи с оккупацией.

Оставив Маренн, Отто подошел к портрету Зизи и несколько мгновений смотрел на него, заложив руки за спину:

– Как там сказал император Франц Иосиф? «Вы даже не представляете, как я любил эту женщину». Так? Говорят, он умер, глядя на портрет уже погибшей на тот момент императрицы, висевший у него в кабинете перед рабочим столом. С её именем и ушел в вечность. У вас действительно поразительное сходство.

Скорцени повернулся к Маренн и вдруг признался, понизив голос:

– Я как никто понимаю императора. Никогда не думал в юности, что такое со мной приключится. Императоры это где-то там, – Отто кивнул головой в сторону окна, – небожители, а у простого человека своя жизнь, от них отдельная, пусть даже он не беден, и иногда даже встречает императоров на улице. Моя мать, как она говорила, начинала кланяться, как только карета Франца Иосифа появлялась в начале улицы, и она не позволяла себе поднять головы, пока император не проедет мимо. Императрицу же она боготворила.

Гость достал из кармана пачку сигарет, зажигалку и уже совсем другим тоном спросил:

– Здесь можно курить? Или это музейная экспозиция?

– Я не знаю, – Маренн искренне пожала плечами. – Во всяком случае, мне только что предлагали остаться здесь ночевать. Наверное, жилая комната. Я не знаю.

– Значит, ты хозяйка этой комнаты, – заключил Отто. – Что ты скажешь на это? – он вытянул из пачки сигарету.

– Я – ничего, – Маренн опять пожала плечами. – Императрица Зизи, я думаю, тоже. Она сама курила сигареты, – хозяйка комнаты весело улыбнулась, усаживаясь в кресло, и добавила: – Если это музей, то хранителя мне не представили.

Отто подошел к креслу и протянул Маренн сигарету, которую держал в руках:

– Ну, раз здесь можно дымить… возьми.

– Спасибо.

Он вынул ещё одну сигарету – уже для себя, затем наклонился, давая Маренн прикурить, после чего закурил сам.

– Я, конечно, не Франц Иосиф, – с нежностью глядя ей в глаза, произнёс Скорцени, – но пожить в таких условиях и с такой красивой женщиной, как твоя прабабка… и как ты!

Маренн пристально смотрела на собеседника, не отводя взгляда. Ей не нравилось это вступление.

– Жаль, что фюрер все-таки решил оккупировать Венгрию, – продолжил Скорцени уже шутливым тоном. – Если бы Шелленбергу при поддержке рейхсфюрера всё-таки удалось бы сделать тебя королевой Венгрии, мне бы это тоже было на руку. Супруг её величества – по-моему, звучит неплохо, как ты считаешь? Королева Мария-Элизабет и её супруг. Отличное сочетание. Мари, я надеюсь, ты бы не сказала мне: «Я тебя, Отто, больше не знаю, между нами ничего не было, мы с тобой не знакомы». Или в твои супруги метил наш общий шеф Шелленберг после развода с фрау Ильзе?

Этот вопрос повис в воздухе, без ответа.

– Нет, в короли я, конечно, не собираюсь, – рассуждал Отто. – Даже не надеюсь на такую честь. Родом не вышел, – он повернулся к портрету Зизи. – Но вот как там был при королеве Виктории её супруг, герцог Альберт, кажется. Просто супруг, и точка. Меня бы это устроило. А фройляйн Джилл из канцелярии бригадефюрера СС Вальтера Шелленберга – наследница престола. Даже Алику и Ирме нашлось бы место в свите. Он тут шутил на днях, чтобы я не особенно усердствовал в исполнении приказов фюрера. Говорил: «Дай хоть пару недель в придворных походить. Может быть, Маренн даст мне звание барона, например. Или графа?»

– Барон – это не звание, это титул, – тихо поправила Маренн. Больше она ни в чём не возражала, просто молчала.

– Ну, пусть титул, – согласился Скорцени. – Алику без разницы. Как говорится, просим прощения, ваше высочество, не обученные. Он же докер был в порту. И сразу в бароны. Его бедные папа с мамой, которых он в глаза не видел, перевернулись бы в гробах, точно. Если они у них, конечно, есть, гробы-то. А у Черчилля от такой компании случился бы инсульт. Наш общий шеф Вальтер Шелленберг его наверняка не предупредил, какие у будущей королевы обширные знакомства. Да и Сталина хватил бы удар.

– Тебя волнует, что я не стала королевой? – спросила Маренн сухо.

– Меня волнует, что если бы ты ею стала, я мог бы получить приказ тебя убить, – Скорцени повернулся к собеседнице, и теперь его взгляд был очень серьезным. – Убить тебя, – повторил глухо. – Собственноручно. И мне от этого жутко.

– А теперь ты приехал, чтобы убить тех, кто помогал адмиралу Хорти вывести Венгрию из войны и дать венгерскому народу мир? – спросила Маренн. – Членов его семьи, друзей?

– Нет, – ответил Отто, помолчав. – По счастью, задача арестовывать и расстреливать досталась не мне. Я решаю политические задачи. Кого надо арестовать и расстрелять, это будет решать новый наместник фюрера в Венгрии Вейзенмайер. Он для этого сюда и поставлен, чтобы проводить репрессии. Но, предполагая, что ты сюда приехала не только по медицинским делам, а наверняка и для того, чтобы защитить своих друзей – то есть друзей нашего общего шефа, доверившихся ему, – я даже рад, что мои полномочия ограничены. Я не завидую Вейзенмайеру, который столкнется с тобой, исполняя решения Кальтенбруннера. Он ещё узнает, что значит вертеться на сковородке между рейхсфюрером и его заместителем, когда тебя изрядно поджаривают с обеих сторон. А тебя он ещё не знает. Ты крепкий орешек. С тобой не сладит и Кальтенбруннер – не то, что его ставленник. Есть у тебя полномочия или нет полномочий, ты всё равно своего добьешься. Кальтенбруннер хотел, чтобы я тоже принял участие в арестах, но я отказался. Я голову в эту петлю совать не буду. Я тебя знаю. Лучше я постою в стороне и посмотрю, как он будет со всем этим справляться.

Скорцени приблизился, пристально всматриваясь в собеседницу, и продолжал:

– Кроме того, если я окажусь внутри процесса, мне будет трудно влиять на решения Кальтенбруннера, когда он начнет копать всю эту историю и собирать компромат на Шелленберга, чтобы в обход Гиммлера доложить фюреру о предательстве внутри Управления. О! Я бы с удовольствием подсказал Кальтенбруннеру, где копать, – он помолчал, всё так же глядя на Маренн, которая тоже молчала. – Однако есть одно обстоятельство, из-за которого я не буду помогать Кальтенбруннеру. Это обстоятельство – твоё участие в деле. Не могу же я позволить, чтобы Кальтенбруннер сместил Шелленберга, отправив его под арест, и при этом ещё подписал приказ об аресте для тебя и Джилл. Это слишком большая жертва, которую я не могу принести даже фюреру, и поэтому предпочёл отойти в сторону. И уверен, что без меня Кальтенбруннер не справится. А Вальтер – хитрец. Он знает, как я к тебе отношусь. Потому и прикрылся тобой и снова оказался неуязвим. Благодаря своей хитрости наш шеф останется пока на месте – только потому, что я не хочу потерять тебя, Мари, несмотря на все твои обвинения и подозрения на мой счет.

Правнучка императрицы Зизи еле заметно повела бровью, не принимая упрёка в свой адрес. Маренн считала, что все её обвинения и подозрения оправданны и обоснованны.

Отто тоже видел, что ему не верят, и произнёс с горькой усмешкой:

– Я тебя люблю. Я не Франц Иосиф, но я бы сказал, как он: «Вы даже не представляете, как я люблю эту женщину». И так же, как он, я перед смертью твердил бы дорогое имя, хотя умирать пока не собираюсь. Впрочем, я человек военный и случиться это со мной может в любой момент.

Ни на что особо не рассчитывая, Скорцени наклонился к Маренн и прикоснулся губами к её губам. Она ответила на поцелуй, обняв его за шею рукой. На мгновение отстранившись, он сказал негромко:

– Ты изменяешь мне с Вальтером. Я знаю. Я сумасшедше тебя ревную. И я бы ни мгновения не думал, чтобы покончить с ним – такую ненависть я к нему испытываю. Но как мне отказаться от тебя? Это невозможно. Я должен быть в секретном лагере, под Будапештом, но нарушил приказ. Я здесь, где ты. Я здесь, чтобы оградить тебя и чтобы с тобой ничего не случилось. Как мальчишка, – Отто помолчал, глядя ей в глаза, – я тебя люблю, Мари. С этим ничего нельзя сделать. Даже если ты меня не любишь. Не любишь так, как мне хотелось бы. Так же как и Зизи, – он взглянул на портрет императрицы. – Никогда не думал, что мне достанется судьба Франца Иосифа, его мука. Обладать, не обладая. Вроде бы ты и со мной, но сама по себе. Сама себе хозяйка. Всё время ускользаешь.

* * *

Телефон на золотом столике прозвонил два раза и перестал. Маренн открыла глаза. Бледно-желтый свет ночника на бронзовой подставке тускло освещал большое овальное зеркало с витиеватой рамой и императрицу Зизи в зеленом охотничьем костюме. Небо за окном просветлело, падал крупный снег.

Отдернув тюлевый полог, Маренн взглянула на часы, стоящие на камине, – был шестой час утра. «Насколько я помню, императрица Зизи всегда вставала в это время, чтобы совершить утреннюю верховую прогулку по ещё спящей Вене, – подумала Маренн, снова откинувшись на белоснежную атласную подушку. – Правда, её пробуждение встречал целый сонм придворных, и у каждого была своя миссия. Кто-то подносил пеньюар, кто-то – тапочки, кто-то – расческу. Очень почетные обязанности, за которые боролись самые знатные фамилии империи. Слава богу, меня никто не встречает. Так намного спокойнее. Интересно, если бы план Вальтера и в самом деле удался, мне бы пришлось выполнять весь этот ритуал? Или можно было бы завести новый, попроще? Во всяком случае, для того, чтобы никто не был посвящен в подробности личной жизни. Или для королев это невозможно? Как я отвыкла от этого! Да, собственно, никогда и не привыкала».

Несостоявшаяся королева Венгрии взглянула на Скорцени. Он спал рядом, а его лоб касался её плеча. «Уверена, что это ему звонили, – Маренн провела рукой по его спутанным тёмным волосам, – из того секретного лагеря, где он должен находиться. Наверное, боятся, что потеряли шефа. Он, конечно, сказал им, где останется на ночь, но они уже беспокоятся, да и соскучились без его приказаний».

В утренней тишине даже сквозь закрытую дверь хорошо различались чьи-то шаги в коридоре, шелест одежды. Кто-то приблизился к входу в спальню императрицы и, постояв мгновение, направился дальше, а через минуту где-то в отдалении открылась и закрылась некая другая дверь.

«Это приходила Илона», – догадалась Маренн.

Осторожно отстранившись от Отто, чтобы не разбудить его, она села на кровати, стянула с кресла тяжёлое кроватное покрывало жёлтого бархата и, закутав обнаженное тело, подошла к дубовому шкафу, где, как говорила ей графиня Дьюлаи, хранилось «всё необходимое современной даме». Приоткрыв дверцу шкафа, Маренн заглянула внутрь… Да, Илона не преувеличивала – в этом шкафу было действительно всё!

Маренн выбрала ночную рубашку из белого шёлка и пеньюар из густого черного кружева, который Зизи никогда бы не надела. Во времена Зизи чёрный считался цветом ограниченного использования – чёрной могла быть только верхняя одежда и только траурная – так что императрица пользовалась белым бельем даже тогда, когда носила траур по Рудольфу. Это Коко Шанель после Первой мировой войны завела для женщин моду на всё чёрное, в том числе и на нательные принадлежности. В предыдущем веке чёрное бельё носили лишь проститутки, если вообще носили.

Сняв рубашку и пеньюар с вешалок, Маренн оделась и тихо выскользнула в коридор. Миновав несколько пустых комнат, обставленных красивой мебелью, она вошла в полукруглый зал, украшенный в строгом римском стиле, где на стенах виднелись овальные медальоны с ликами полководцев древности, увенчанных лавровыми венками. Как и везде, здесь ещё царил лёгкий сумрак зимнего утра, но Маренн всё же видела в зеркально натёртом паркете своё размытое отражение. Наверное, вот так же много лет назад этот паркет отражал другую женщину, тихо ходившую по комнатам в ранний час.

Насколько знала Маренн, античным залом заканчивались апартаменты Зизи, рядом с которыми располагался детский флигель – комнаты любимых дочерей императрицы: Гизеллы и Марии-Валерии. Наверняка Зизи, встававшая очень рано, заходила к девочкам, чтобы посмотреть, как они спят.

Вокруг царила удивительная, какая-то особая тишина, так хорошо знакомая Маренн по Версалю. Словно дыхание веков застыло среди этих стен, скорбное и дурманящее, как запах благовоний, применявшихся в древности при приготовлении умерших к погребению.

Как заметил ещё Гюстав Флобер, все королевские жилища одинаковы: «Они полны какой-то своеобразной меланхолии, вызываемой несоответствием между огромными размерами и немногочисленностью обитателей. Их роскошное убранство не столько радует глаз, сколько подчеркивает быстротечность династий и неизбывную тщету всего сущего».

Когда-то Маренн прочла об этом в романе «Воспитание чувств» и не один раз имела возможность убедиться в правоте автора. В детстве подобная тишина и пустота злили её, а в юности они уже остались в прошлом и забылись.

Одна из дверей в зале, украшенная золотой резьбой, была приоткрыта. За дверью в комнате горел приглушённый свет. Было слышно, как там кто-то ходит. Маренн подошла ближе и увидела Илону. Графиня Дьюлаи сидела возле окна на изящном стуле, обтянутом полосатым шелком, и держала на руках спящего младшего сына. Напротив, на небольшой софе, накрытый пледом, спал старший сын Шариф. Когда дверь открылась и Маренн вошла, Илона обернулась к ней.

– Вы позволите? – спросила Маренн шёпотом. – Доброе утро.

– Да, конечно. Доброе утро.

Илона встала, осторожно положила ребенка в кроватку, стоявшую в комнате, и кивнула на старшего сына:

– Пришёл из своей комнаты. Говорит, ему спокойнее спится, когда я рядом.

– У вас замечательные дети, – всё так же шёпотом сказала Маренн и добавила: – Не помню, говорила ли я вам, кто звонил мне вчера. Это была моя дочь. Звонила из Берлина. Как вы и предполагали, графиня, связь быстро наладили.

– Ваша дочь, наверное, уже взрослая, – задумчиво проговорила Илона, поправляя одеяло спящего сына, и призналась: – Я теперь с ужасом думаю, что будет с моими детьми и как сложится у них жизнь. Останутся ли они в живых? Это лишает меня сна и покоя. Да и какой теперь может быть покой, когда оккупация свершилась, – добавила она горько и жестом предложила продолжить разговор за дверями комнаты, в зале, чтобы не мешать детям спать.

– Да, моя дочь взрослая, – произнесла Маренн, снова оказавшись в зале, – но это не значит, что я тревожусь за неё меньше, чем тогда, когда она была маленькой. И за её будущее я тоже неспокойна. Хотя Джилл и неродная мне дочь, это ничего не меняет.

– Неродная? – Илона с удивлением взглянула на собеседницу.

– Да, я удочерила ее, когда она была совсем крошкой. Её родители погибли в автомобильной катастрофе. Но сейчас Джилл для меня родная, как иначе. Мы очень привязаны друг к другу. Особенно после того, как погиб Штефан, мой родной сын.

Маренн почувствовала, что не может спокойно говорить о Штефане – слезы невольно наворачивались на глаза – поэтому она спросила, чтобы сменить тему:

– Мне кажется, вам было неприятно, что немецкий офицер, который приехал вчера вечером, остался в замке?

– Нет. Что вы! Как я могу?! – возразила Илона.

Маренн внимательно посмотрела на неё и решила, что та говорит не вполне искренне, поскольку старается соблюдать обычай гостеприимства.

– Тем более в спальне императрицы, – добавила гостья. – Вам было это неприятно, – она сама ответила на свой вопрос.

Илона промолчала.

– Он тоже австриец, вырос в состоятельной австрийской буржуазной семье, – начала рассказывать Маренн и подошла к окну. Она увидела памятник императрице Зизи в заснеженном сквере, обсаженном каштанами, которые сейчас покрывал иней. На короне каменной императрицы уютно примостились две вороны и чистили друг другу перья.

«Очень мило, – подумала Маренн, – ещё одно доказательство того, что никакая память в скульптуре не заменяет живой жизни. Не думаю, что Зизи это понравилось бы, хотя она очень любила птиц и животных».

– Но, собственно, даже не это главное, – продолжила гостья, возвращаясь к разговору с графиней.

– Я понимаю, нельзя жить среди них и ни с кем не иметь никаких отношений, – поспешно ответила Илона. – Так или иначе, приходится общаться. И женщине необходима поддержка. Я не осуждаю вас. Да и мне ли судить, ваше высочество. Простите.

– Поддержка? – Маренн пожала плечами. – Я прожила много лет без всякой поддержки. Не скажу, что это было легко, но тем не менее я вполне с этим справилась. Да, было бы невозможно без участия заинтересованных персон вырваться из концлагеря, куда я угодила по доносу, вызволить детей, дать им возможность жить нормально. Но все упомянутые персоны – например, рейхсфюрер Гиммлер или бригадефюрер Вальтер Шелленберг, с которым знаком граф Эстерхази, – в первую очередь были заинтересованы в моих профессиональных качествах. Я была нужна им как врач, как хирург. Меня никто не принуждал ни к каким личным связям. Это был мой выбор, мои собственные чувства. Совершенно свободный выбор.

Женщина помолчала, глядя на мраморную Зизи внизу. Вороны улетели, и теперь перекликались друг с другом на дереве.

– Вы гораздо моложе меня, Илона, – Маренн повернулась к графине. – В какое-то иное время, когда жизнь шла размеренно по заранее прописанному сценарию, десять лет казались малым сроком, но в нашем веке всё спрессовалось, так что одно десятилетие способно в корне поменять очень многое и, конечно, мировоззрение человека. Вы были ребенком, когда началась Первая мировая война, преобразившая Европу до неузнаваемости. Вероятно, вы мало что помните. Я же оказалась в самой гуще того, что происходило. Вы наверняка знаете, что меня воспитал Фош, тот самый маршал Фош, который командовал войсками Антанты.

Илона кивнула.

– Тот самый маршал-победитель, который продиктовал немцам условия мира в Компьене, – понизив голос, добавила Маренн. – Да, я родилась наследницей Габсбургов, и я видела крах их империи, хотя на тот момент нисколько не сожалела об этом крахе. Я чувствовала себя француженкой. Все мои симпатии были на стороне родины моего отца, поэтому меня нисколько не огорчало, что к краху Габсбургов мой приемный отец имел самое непосредственное отношение. Теперь же я понимаю, что драконовские репарации, обрушившиеся на Германию и Австро-Венгрию в результате заключенного соглашения, и унижение этих народов в дальнейшем привели к усилению националистических настроений, к приходу к власти Гитлера в Германии и аннексии Австрии чуть позднее. В результате такие способные, талантливые люди, как Отто Скорцени или Вальтер Шелленберг, оказались на службе у лидеров, которые вынашивали реваншистские планы. Такие, как Скорцени и Шелленберг, поверили лозунгам этих лидеров и в немалой степени стали главной причиной, главной базой успеха фашизма. Теперь эти же люди отчетливо понимают, что дальнейшая эскалация усилий их руководителей, не способных изменить своим убеждениям, ведет к краху.