Текст книги "Балатонский гамбит"
Автор книги: Михель Гавен
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
– Я понял, ваше высочество, – ответил венгр.
– Сейчас я введу ей лекарства, – она достала металлический ящичек со шприцами. – Морфий и сульфаниламид для подавления инфекции. Затем поставим капельницу с физраствором. Ты будешь держать, Наталья. Если не успеем, так с капельницей и повезем. У нее сильное обезвоживание. Если этого не сделать, ни до какого госпиталя она не дотянет. Я вижу кровотечение из печени. Кровь я сейчас остановлю, – она поставила зажим.
Потом склонилась над рукой Раисы, устанавливая катетер.
– А что это такое? – Наталья кивнула на одноразовую капельницу. – Я такого не видела. У нас такого нет.
– Нет капельниц? – Маренн с удивлением посмотрела на нее. – Вообще?
– Вообще. У нас только водкой все заливают и режут под новокаином, даже если на животе или еще где.
– Ты хочешь сказать, нет наркоза? – Маренн выпрямилась. – Вообще нет наркоза? Солдат оперируют без наркоза?
– Да, – Наталья кивнула. – У нас в госпиталь попасть, это уж лучше бы немцы сразу убили. Здоровым оттуда никто не выходит. Только если пустяшное ранение. Так с пустяшным никто в госпиталь и не отправляется, сами лечатся, прямо в окопе.
– Операция на брюшной полости без наркоза? Я наблюдала подобное только в одном месте, – Маренн вспомнила о своей поездке в Аушвиц. – Но это ни в коем случае не относилось к солдатам действующей армии. Это просто садизм какой-то. Что, никто не возвращается в строй?
– Практически нет. А зачем? Народу и так много.
– Ой! – Прохорова присела и схватилась за живот. – Наташка, я…
– Что? Объелась? – Наталья с трудом сдержала улыбку. – Ну, беги на двор. Только тихо.
Прохорова схватила шинель и, как-то смешно расставляя ноги, выбежала в сени. Наталья взглянула на Маренн, та едва заметно улыбнулась. Теперь они остались одни, и говорить можно было свободно. Харламыч заснул, Родимов тоже дремал, майор и капитан оставались в беспамятстве.
– Я не знаю, где учились ваши врачи и что они вообще собой представляют, – негромко произнесла Маренн. – Но это возмутительно. Никогда не пользуйся этой мазью и не позволяй никому, кто тебе дорог, пользоваться ей. Для заживления раны необходим кислород, он не поступает из-за этой замазки, в результате получается нагноение, а от него недалеко до гангрены. Гангрена же в таком месте, как у этой девушки, это почти мгновенный токсический шок и смерть. Еще на руке или на ноге можно сделать ампутацию. Но брюшную полость не ампутируешь. Рану надо промыть, дезинфицировать, ввести лекарства, остановить кровотечение до хирургической обработки. Но ни в коем случае нельзя ничем мазать. Этот деготь, он разогревает. А рану напротив надо холодить. У меня в дивизиях СС каждый солдат это знает. Вот такое я видела только в самом начале Первой мировой войны. Даже в конце ее уже не видела, это просто какой-то каменный век. Это откровенное вредительство, другого слова я и не найду, пожалуй. А уж операции без наркоза… Вот, держи, – она прикрепила капельницу и дала Наталье. – Держи вертикально. Скорость не менять. Золтан, как дела? – она повернулась к венгру, который вычищал рану Раисы.
– Гноя много, ваше высочество.
– Дайте, я взгляну, – она снова склонилась над девушкой. – Но пока это только местное воспаление, – сказала через мгновение. – Если все делать правильно, гнойного перитонита еще можно избежать.
– Но у нас никто не будет делать правильно, – Наталья печально покачала головой. – Никто ничего не будет делать вообще. Скорее всего, она умрет.
Маренн промолчала, только пожала плечами. Проверила зажим.
– Да, кровь остановилась. Рану надо вскрывать, – сказала она, – все вычищать, как следует, отсекать мертвые ткани, я не могу это сделать сейчас, здесь. У нас просто нет времени. К тому же такое невозможно произвести без наркоза, она умрет от болевого шока. Все, что мы сейчас можем сделать, это блокировать распространение заражения, остальное делается только в стационаре.
– Но в стационаре ее убьют. Вы даже не знаете, как у нас лечат! – в голосе Натальи она услышала отчаяние.
– Хорошо, – Маренн подумала мгновение. – Золтан, вычищайте рану. Я пока займусь остальными. Не расстраивайся, – она ласково прикоснулась пальцами к руке Натальи. – Подумаем, что еще можно сделать.
– Родимов, – Наталья окликнула сержанта. – Просыпайся, твоя очередь.
– Чо, к доктору? – красноармеец поднял голову.
– Да, давай быстро, снимай сам все, не доктор же будет тебя раздевать.
– Куда ранены? – спросила Маренн строго, подходя к сержанту, Наталья перевела.
– Да вот, по руке чирканули и лопатку задели.
– Садитесь, – Маренн придвинула скамью. – Как капельница? – она взглянула на Наталью.
– Нормально, – ответила та. – Смотрите, лицо у нее просветлело.
– Она сейчас уже не чувствует боли, к тому же организм получает необходимую воду.
– Ай! Что укол, доктор? – Родимов заерзал, увидев в руке Маренн шприц.
– Да, и не один, – ответила она. – Придется потерпеть. Потом я обработаю раны и сделаю перевязку.
Вслед за Родимовым пришел черед Иванцова и Аксенова.
– Гауптман плохой, – заметила Маренн, осматривая ранение Иванцова. – У него большая кровопотеря, обезвоживание. Тоже нужна капельница. Как бы нам это устроить? – она посмотрела вокруг. – Золтан, нельзя ли подвесить как-то?
– А вот тут у печки есть крюк, – ответил венгр и хотел подойти, чтобы показать.
– Нет, не отвлекайтесь, – Маренн остановила его. – Я сама.
Наклонившись, осторожно приподняла капитана.
– Агнешка, Мария, помогите! – Золтан крикнул жену и дочку.
Две женщины одна за другой выбежали из чулана, переложили капитана поближе к печи, перестелив матрас.
– И этого тоже сюда, пожалуйста, – Маренн указала на Аксенова. – Я закреплю две капельницы. Так будет удобнее.
– У нас вообще так никто не лечит, – Наталья грустно покачала головой. – Я хоть и стремилась их всех в госпиталь направить, но там бы точно никто из них не выжил. Заражение крови бы началось.
– Это просто безжалостное, равнодушное отношение к людям, – ответила Маренн, осматривая рану Иванцова. – Когда человек – только винтик в системе, а не человек вовсе, это свойственно варварским народам – уничтожать тех, кто ранен или заболел, так как они считают, что пользы от этих людей больше нет и надо дать возможность жить здоровым. Дайте мне свободный зажим, Золтан, – попросила она. – Благодарю. Конечно, у нас тоже были трудности перед войной в организации медицинской помощи, – она взглянула на Родимова и, убедившись, что тот тоже заснул, продолжила: – Но перед началом оккупации Польши мы разработали систему, которая все эти годы действует безотказно и благодаря ей спасены не то, что десятки, миллионы жизней наших мужчин, сражающихся на фронте. У меня в дивизиях СС каждый солдат имеет при себе все, что необходимо, чтобы оказать первую помощь себе и своему товарищу. У них есть для этого все нужные медикаменты, они умеют поставить капельницу, вычистить рану, сделать правильно перевязку. Их специально учат. Для этого совершенно не нужны вот такие несчастные девушки, – она кивнула в сторону Раисы, – которые будут таскать на себе здоровых мужиков, а после из-за этих самых тяжестей мучиться болезнями, которые навсегда лишат их счастья материнства. Солдаты и офицеры СС сами выводят наших раненых, сами оказывают им первую помощь, доводят или доносят на носилках до перевязочного пункта, где обычно находятся два или три их сослуживца, которые сменяются и могут быть и солдатами и санитарами по мере необходимости. На каждую тактическую единицу отдельным приказом рейхсфюрера в обязательном порядке выделяется капельница и бутылка с физраствором. На перевязочном пункте раненых забирает санитарный фургон или санитарный БТР, он доставляет раненых в батальонный госпиталь, в котором помимо квалифицированного врача уже есть все, что нужно, чтобы оказать правильную помощь – рентген, капельницы, наркоз. Там хирург уже делает рассечение, высекание омертвевших тканей. Потом раненые отправляются дальше, в тыл, на лечение и выздоровление. В прифронтовой полосе вообще никто не лежит ни в каких блиндажах или землянках. Это же грязь, инфекция, гангрена. Мы забыли в СС, что такое гангрена, у моих солдат и офицеров вообще не бывает даже гнойных осложнений. Это исключение. Если часть, например, долго находилась в окружении и своевременная помощь не была оказана, просто для этого не было возможности. Но даже в окружение в обязательном порядке будут доставляться все необходимые средства для лечения, доставляться по воздуху. У меня из солдат и офицеров выздоравливает девяносто семь процентов; почти восемьдесят после тяжелых ранений и ожогов, например, танкисты, возвращаются в строй. Но, во всяком случае, они не остаются инвалидами, они способны дальше жить совершенно нормальной человеческой жизнью. Никаких мазей применять нельзя, это исключено. Это убийство без пули. Получается, что нашим солдатам надо только ранить слегка вашего, чтобы все остальное за них доделали ваши же врачи. Пожалуйста, подайте мне лампу, – попросила она молодую венгерку.
Та взяла лампу со стола и передала ей.
– Только хирургическая обработка. Очистка, промывание антисептиком, иссечение мертвых тканей, сульфаниламид, если есть, пенициллин. Так, что я вижу? – Маренн наклонилась над раной Иванцова. – Нагноения нет, это хорошо. Хорошо, что его не успели смазать этим дегтем. Сейчас я промою рану и остановлю кровотечение. Потом перевяжу и введу лекарства.
– Он будет жить? – Наталья спросила робко. – Очень бы хотелось. Душевный человек, хороший, столько раз помогал мне.
– Этот будет, – ответила Маренн уверенно. – Воспалительный процесс сильный. Но это нормально, это естественный ответ организма, и хорошо, что никто особенно не мешал. Не знаю, заживет ли первым намерением, но все будет зависеть от того, как хирург сделает иссечение. По мне, так вполне возможно сделать так, чтобы края раны сошлись, и ткань наросла сама. Но как сделают в вашем госпитале, после того, как я познакомилась с их методами? Боюсь, как бы вообще не занесли какой-нибудь заразы. Что ж, ладно, все ясно. Я накладываю повязку и делаю уколы.
– Агнешка, снимите обмундирование со второго офицера, – строго приказал Золтан жене. – Поживее давайте, что уставились без толку? Я закончил, ваше высочество.
– Нет, нет, Золтан, – Маренн покачала головой. – Не торопитесь. Прикройте рану марлей и немного подождите. Если гноя не будет, тогда действительно закончили.
Старуха лесничиха и ее дочь сняли с Аксенова шинель и гимнастерку. Маренн наклонилась, осматривая повреждения.
– Плечо, касательное ранение навылет, – сказала она негромко. – Это заживет быстро. Грудная клетка. Что здесь, – она взяла инструмент. – Непроникающее ранение средней тяжести. Повезло. С проникающим ранением он не продержался бы без кислородной терапии, а в вашем госпитале, как я понимаю, это уже был бы труп. Сейчас я обработаю рану, наложу повязку, введу морфий, сульфаниламид и снотворное. У него болевой шок и от падения есть небольшое сотрясение мозга. Этот тоже выкарабкается. Хотя без физраствора и без антибиотика я бы так уверенно не говорила. Про них обоих. Так что самое главное у нас – женщина.
Перебинтовав Аксенова, она снова вернулась к столу.
– Ну что? – спросила напряженно Золтана.
– Гноя нет, ваше высочество. Сочится вот…
– Это лимфа, это нормально. Промокайте марлей. Сейчас я проверю. Откройте печь, – попросила она хозяйку.
– Зачем? – изумилась Наталья.
– А как, по-твоему, я могу стерилизовать инструмент, – Маренн взяла пинцет, – в этих условиях? Только на открытом огне. Никогда не слышала выражение, – она подошла к очагу и присела перед ним: – жечь каленым железом?
– Слышала, – Наталья кивнула.
– Раньше так часто дезинфицировали раны. Еще в Первую мировую войну я видела, как это делается. Выжигали железом без всякого обезболивания, а потом закладывали мелко нарубленной зеленой травой, если дело было летом. Или луком. Или чесноком. Заживало быстрее, чем от вашей мази, во всяком случае, давало возможность избежать гангрены. А гангрена была бичом Первой мировой войны.
– Товарищ моего отца умер в госпитале от гангрены, – сказала Наталья грустно. – А моя мать умерла, как мне сказали, от обширного некроза, вызванного саркомой прямой кишки. Хотя Лиза, моя сестра, недавно сказала мне, что ее отравили. Она откуда-то узнала.
– От какого некроза? – держа инструмент над огнем, Маренн повернулась и взглянула на него. – Вызванного чем? Я думаю, – она перевернула пинцет, – твоя сестра права. Именно так все и было. Твою маму отравили.
– Почему?
– Потому что, – Маренн снова подошла к Раисе, – такого заболевания, как саркома прямой кишки практически не существует. Оно возможно теоретически, но практически таких описаний нет. Саркомы обычно предпочитают совсем другие места. А такие диагнозы – это для тех, кто вообще ничего не понимает, чтобы голову морочить и снять с себя ответственность.
– Наврали, конечно, наврали, – Наталья горько усмехнулась.
Потом, увидев, как Маренн склонилась над Раисой с раскаленным инструментом, спросила.
– А ей не больно будет?
– Нет, она под морфием. Боль она почувствует, но она не доставит ей никаких страданий.
– Так она потом будет морфинисткой?
– Держи, пожалуйста, капельницу, я ее отключу на время. Почему морфинисткой?
– Мне говорила сама Раиса, она от врачей наших знала, что в СС все наркоманы, потому что немецкие доктора используют морфий.
– Мы все – наркоманы? – Маренн с удивлением качнула головой. – Раз доктора делают такие инъекции, то они тоже наркоманы? Побольше таких впечатляющих слов, чтоб ничего не было понятно. А то ведь если скажешь, что в СС все пьяницы и развратничают с женщинами, то разве русского человека этим удивишь? Особенно тем, что пьяницы. Так это вообще, можно сказать, нормальные люди, свои, значит. А вот наркоман, гомосексуалист, проститутка – такая вот Прохорова под лавку залезет от страха. Нет, Наталья, это все пропаганда, – Маренн приложила инструмент к ране Раисы, и к удивлению Натальи, ни один мускул не дрогнул на лице раненой. – Что ж, как я и предполагала, гноем повреждена лишь поверхностная часть, вглубь он еще не прошел. Это дает нам надежду. Золтан, передайте мне антисептик, вот порошок в той банке, – она показала венгру рукой. – Благодарю. Сейчас мы все это продезинфицируем, и можно закрывать, во всяком случае, до госпиталя она дотянет. В СС, Натали, нет никаких наркоманов, это просто исключено. И пьяниц, кстати, тоже. Наши мужчины умеют обращаться с алкоголем, к тому уже у них у всех устойчивая, здоровая психика, других в СС просто не берут, они проходят очень строгий отбор. Иначе они не смогут выполнять задачи, которые им поручаются. Что же касается морфия, то все зависит от правильной дозировки. Его применяют не только у нас, но и Англии, и в Соединенных Штатах. И везде успешно. Золтан, приподнимите ее чуть-чуть, я наложу повязку, – попросила она венгра. – А что лучше – резать под новокаином, чтобы человек орал от страшной боли, потому что новокаин не обеспечивает ничего, только очень легкие повреждения можно с ним лечить, а потом чтоб у несчастного разорвалось сердце от болевого шока? Это лучше? – она закрепила Раисе повязку. – Готово. Значит, так, – сдернула перчатки с рук, опустила марлевую повязку. – Транспортировать будем с капельницами. Это будет сложно, но я надеюсь, что нам помогут. Все заснули, – она окинула взором раненых. – Ты пока оставайся здесь, – сказала Наталье, собирая саквояж. – Я схожу, узнаю, что там. Золтан, вы нам поможете перенести их, чтобы офицерам не пришлось заходить сюда? – она взглянула на венгра.
– Да, конечно, ваше высочество. Я все уберу здесь и помогу вам, не волнуйтесь.
– Большое спасибо.
– Интересно, а Прохорова как? – вспомнила Наталья. – Назад она не вернулась…
– Они ее забрали, – сказала Маренн уверенно. – Я даже не думаю об этом. Йохан сказал, что сделает это, и он сделал, я уверена.
– Но она даже не закричала.
– Он сделал так, что ей и кричать не пришлось. Мы скоро удостоверимся в этом. Все, жди меня.
Она взяла саквояж и вышла из сторожки. Небо посерело, наступало утро, ветра не было, падал мелкий мокрый снег. Два БТРа она увидела издалека – сразу за деревьями на окраине опушки. Они стояли там, где Йохан и обещал их поставить. Больше никакой техники вокруг не наблюдалось, вообще все было тихо, разве что издалека доносились раскаты не утихавшего на канале боя. Значит, «Гогенштауфена» все еще нет. «Это хорошо, – подумала Маренн. – Мы все успели». Йохан сидел на БТРе. Рядом с ним она увидела Крамера и Шлетта.
Йохан обернулся, заметив Маренн, спрыгнул с БТРа, затушил сигарету.
– Я раньше думал, что фрау Ким – как доктор Виланд, только ампутации, наркозы, все такое. Женщина военный хирург, это вообще трудно представить. Но я знал, что в дивизии «Мертвая голова», куда она раньше все время ездила, от нее все в восторге. Когда я лечился после Харькова в госпитале, мне оберштурмбаннфюрер оттуда говорил, что из-за нее один мальчишка, унтершарфюрер, зеленый еще, чуть не застрелился. Он как-то ей пытался выразить симпатию, так она очень с ним холодно – ни-ни. Хорошо, что вовремя пистолет отобрали.
– И что было дальше?
– А дальше выяснилось, что это какой-то дружок ее сына, где-то вместе гуляли, выпивали, приехал парня этого навестить, успокоил, быстро познакомил с мамой, и я так понял, что потом они в ресторан ходили. Так что парень поехал долечиваться счастливый.
– Счастливый, что в ресторан сходил?
– Ну, я не знаю, чем там дело кончилось. Сначала ресторан… Парень-то на взводе от нее был, не думаю, что если она его один раз проигнорировала, так он и остыл сразу же. А ресторан – дело такое, шампанское, музыка…
– Это любопытно.
– Я, честно говоря, не поверил, когда он мне все это сказал. Говорю, она же хирург, они все сухари. А он мне: ты ее не знаешь, она такая… И, правда, я когда поближе с ней познакомился в Арденнах, то понял, что он был прав. Особенно в Аахене, в казино. Рядом с ней не заснешь.
– Рядом с ней даже доктор Виланд – это не то, что мы с тобой о нем думали.
Маренн подошла к машине.
– Ну, как там?
Йохан взял ее саквояж и передал Крамеру на БТР.
– Тяжело, – Маренн вздохнула. – Несчастные люди. Там девушка-санинструктор, пыталась их лечить, как лечат в советских госпиталях. Это произвело на меня впечатление. Ты спрашивал меня про английского лейтенанта? – она понизила голос. – А к каким славянкам ходил штандартенфюрер? – Маренн придержала его за рукав. – Как их звали? Чтоб мне тоже знать на всякий случай. Вот что значит мужчины, – вздохнула она. – Я даже не рассчитываю получить ответ. Надежды на вашу верность нет.
– Верность – наша честь, фрау Ким, – Йохан наклонился, заглядывая ей в лицо. – Ты забыла?
– Но это только не по отношению к женщине, – она расстегнула салоп. – Принеси мне мой мундир и шинель, пожалуйста, – попросила, показав на БТР, – там, в сторожке, все заснули, больше не от кого скрываться, а старик-хозяин против немцев ничего не имеет. Я замучилась в этой народной одежде. До чего же все это непрактично, даже ходить трудно. Шанель верно решила в свое время, что такой одежде место в музее, а не на современной женщине. – Шлетт передал мундир. – Что же касается верности, – продолжила она, застегивая пуговицы на кителе. – Она высока по отношению к фюреру, рейхсфюреру, рейху. Но только не по отношению к нам, женщинам. Я никогда не поверю в любовь мужчины, в том смысле, как в это обычно хочется верить женщинам, с верностью до гроба, – она надела шинель и вдруг закашлялась, опустив голову.
– Почему, фрау Ким? – удивленно спросил Шлетт.
– Потому что мне хорошо известно обратное, – она заставила себя улыбнуться, но получилось не очень, не хватало воздуха. – Женщина на войне знает о войне и о мужчине на войне гораздо больше, чем женщина в глубоком тылу, читая письма.
– Вот как они о нас думают. Даже фрау Ким. Как о самцах и только, – Шлетт присвистнул. – Спроси с нее потом, ждала ли она тебя и хранила ли она тебе верность? А зачем? Ты сам-то кто?
– Ты увидишь, я сумею убедить тебя в обратном, – Йохан убрал с ее лица волосы, выбившиеся из узла. – Ты видела, какая у Иванов медицина? Так вот любовь у их женщин примерно такая же.
Шлетт рассмеялся. Маренн с сомнением покачала головой и вдруг снова закашляла, еще сильнее. Йохан с нежностью взял ее за плечи. Но она не могла остановить кашель несколько минут, даже слезы из глаз покатились.
– Что, опять легкое? – он спросил обеспокоенно.
– Да, устала, большое напряжение. Мне пришлось поставить им всем капельницы, и при перевязке все делать самой, капельницы-то надо кому-то держать, так что Наталья не могла мне помочь. А там два офицера, они тяжеловаты. При перевязке мне самой пришлось их поднимать. Для меня это дело привычное, но, видимо, на ране сказалось.
– Шов не открылся?
– Нет, слава богу. Иначе кашель был бы не таким сухим, хлюпало бы внутри. Что «Гогенштауфен», где они? – она смахнула рукой слезинку, скатившуюся по щеке. – Сколько у нас времени?
– Мы только что связывались с ними, – ответил он. – Появятся минут через десять. Там все готово?
– Да. Можно всех переносить на машины. Только транспортировать придется с капельницами, – добавила она. – Если их снять, всем моим усилиям – грош цена.
– Хорошо, мы это устроим, – он кивнул. – Ты больше никого поднимать, а тем более носить не будешь, – он взял ее за руку, – и фрейляйн Натали тоже.
– Там этот хозяин Золтан, он сказал, что поможет нести.
– Это хорошо. Но времени мало. С тобой пойдет Крамер. Да, Ханс? – Пайпер повернулся к БТРу, помощник кивнул и спрыгнул на землю. – Франц, поможешь? Раз там все спят, то мы можем принять участие спокойно.
– Да, я готов, тем более фрау Ким такого невысокого мнения о нас и нашей верности. Это она заразилась от своей дочки из Красной армии. Той мы сразу не понравились, я заметил.
– Сейчас не время острить, – одернул его Йохан. – «Гогенштауфен» уже близко.
– Я ничего и не говорю. Я согласен, – он тоже спрыгнул вниз.
– А как эта снайпер? – вспомнила Маренн. – С ней все в порядке?
– Да вон она, – Пайпер указал на БТР. – Спит себе спокойно. С ней даже если захочешь, ничего приятного не сделаешь, – он взглянул на нее с иронией. – Такую даму ни один мужчина в одиночку на руки не поднимет, никогда, если только он не штангист-тяжеловес, конечно. Хоть ты сама знаешь, у нас в СС хилых не найдешь.
– Что вы с ней сделали? – вспомнив опасения Натальи, Маренн забеспокоилась.
– Ничего не сделали, не думай, – Йохан положил руку ей на талию. – Никто эту красотку даже пальцем не тронул. Как только она вышла и расположилась за сараем, Франц взял ее за попу – и все.
– Что все? – Маренн приподняла бровь.
– Франц сунул ей в нос тряпку, смоченную в горючем, это весьма концентрированная штука, она сразу отключилась. Потом мы сделали ей укол снотворного из аптечки. У Франца часто болит голова после ранения в Харькове и бессонница, так что он пользуется тем лекарством, которое ты ему прописала. Вот это лекарство мы ей и ввели. Но сначала, – он улыбнулся, – она все свои дела сделала, конечно. Зачем она нам со всем ее добром.
– Надеюсь…
– Как ты, Франц, сказал: не заводит? Вот именно, не заводит. Ладно, все, идите, – он посмотрел на часы. – Времени только донести и погрузить, больше нет. Мы будем ждать здесь. Если придет «Гогенштауфен», мы с ними поговорим, чтобы они не очень сосредотачивались на том, что происходит.
– Я поняла, сейчас.
Маренн быстро направилась к дому. Крамер и Шлетт пошли за ней. Вдалеке послышался гул моторов.
– «Гогенштауфен», – сказал Шлетт, обернувшись. – Когда не надо, они всегда вовремя.
– Минуту, – поднявшись на крыльцо, Маренн остановилась. – Я посмотрю, все ли спят. Я уверена в лекарстве, которое им ввела, но на всякий случай.
– Ладно, только скоро.
– Конечно.
Она вошла в дом, прошла через сени. В комнате Наталья по-прежнему стояла рядом с Раисой, держа бутылку с физраствором. Золтан присел у печи рядом с офицерами, проверяя, сколько раствора осталось в капельницах.
– Не успеет все прокапать, ваше высочество, – он повернулся и на мгновение осекся, увидев ее в немецкой форме.
– Ничего, Золтан, – Маренн подошла к нему. – Все остальное в порядке?
– Да, все спят, – он кивнул.
– Тогда мы их сейчас понесем.
– Там кто-то едет, – Наталья прислушалась. – Это «Гогенштауфен?» – спросила с беспокойством.
– Да, они. Но только спокойно. Все будет хорошо. Йохан их встретит. Они даже не поймут, что к чему. Сейчас я позову офицеров, они нам помогут, – она снова направилась в сени.
Открыв дверь, сказала:
– Все в порядке, Франц, заходите.
– Сонное царство, – войдя в комнату, негромко заметил Шлетт. – Как фрау Ким умеет всех усыпить! С вами опасно иметь дело, правда.
В чулане послышалась возня, приглушенные голоса, старуха лесничиха и ее дочка поспешно прятали детей. Видимо, они подумали, что немцы пришли убить раненых.
– А ну, тише, – прикрикнул на них Золтан. – Никого не тронут. Не мешайте. А лучше помогите. Агнешка, иди сюда!
Испуганная старуха показалась в комнате.
– Франц, это самая тяжелая, – Маренн подвела Шлетта к Раисе. – Надо очень аккуратно, я прошу. Пойдете вместе с Натальей. Она будет держать капельницу. Я тоже провожу вас, это все очень важно. Ханс, – она повернулась к Крамеру. – Вместе с Золтаном несите гауптмана, если не трудно, пусть ваша супруга подержит капельницу, – попросила она венгра, тот кивнул и жестом показал старухе, чтобы подошла ближе. – Потом майор. Со стариком и солдатом проще, у них ранения средние, они без капельниц.
– А эта легкая, – Шлетт наклонился и осторожно поднял Раису на руки. – Просто пушинка.
– Осторожно, Франц, – Маренн открыла им дверь. – Осторожно. Наталья, не отставай, нельзя, чтобы в трубку попал воздух, это может вызвать остановку сердца. Очень аккуратно.
Она быстро взглянула в сторону леса. «Гогенштауфен» еще не появилась, но гул моторов слышался все отчетливее. Шлетт поднес Раису к БТРу.
– Давай ее сюда, – Йохан наклонился, принимая девушку. – Да, фрейляйн сильно покалечили, – заметил он.
– Это самая тяжелая, – сказала Маренн. – Практически на волоске. К тому же она беременная. Малыш пока держится, но что будет в русском госпитале, я не знаю. Я бы сохранила ребенка, но как они все делают, мне теперь известно. Так что не думаю, что можно питать иллюзии. Сама бы осталась в живых. Тихо, не торопись, – Маренн придержала его за рукав. – Наташа с капельницей. Поднимайся. Садись рядом с ней. И никуда не отходи, что бы ни случилось.
– Раз она беременная, что она делает на фронте? Ей в тыл давно пора, – Йохан осторожно опустил Раису.
Поднявшись на БТР, Маренн внимательно осмотрела повязки Раисы, потом капельницу.
– Все в порядке. Так и держи. Вот наденешь, если «Гогенштауфен» подойдет, – она показала Наталье салоп. – Шапку только снять не забудь с красной звездочкой. Они могут не поверить, что нашла по дороге. Мы пойдем за майором, – сказала Йохану, спрыгивая с БТРа на снег.
– Франц, не позволяй ей никого поднимать, – приказал тот Шлетту и наклонился, принимая на борт капитана Иванцова.
– Конечно, не позволим.
– Ханс, капельницу, капельницу держите. Вот так, осторожно. Идемте, Франц. Майор – это последний тяжелый. С остальными проще.
Крамер и Шлетт подняли Аксенова. Маренн сама держала ему капельницу. Майора поднесли к БТРу. Сзади Золтан нес старика Харламыча, ему помогала жена. Когда пришел черед сержанта Родимова, из-за деревьев показались первые БТРы «Гогенштауфен».
– Хайль Гитлер! Йохан, вы ничего не спутали? – Маренн услышала знакомый голос оберштурмбаннфюрера Телькампа, одного из лучших командиров «Гогенштауфена».
– Подождите, – она знаком остановила Шлетта и Золтана, которые уже готовы были вынести Родимова. – Прикрой его чем-нибудь, – попросила Франца. Тот набросил на красноармейца свою камуфляжную куртку.
– Пусть думают, что это наш раненый.
Маренн вышла на крыльцо.
– Мы штопаем ваши дырки, – Йохан спрыгнул с БТРа и направился к Телькампу. – Где вы застряли?
Маренн взглянула на Наталью, та накинула салоп и держала капельницу над Раисой. Шапку тоже сняла – не забыла. Ветер шевелил спутанные каштановые волосы.
– Несите, только осторожно, – сказала Маренн, открывая дверь Шлетту. – Спокойно, как ни в чем не бывало.
– Нам подвернулись какие-то упорные большевики, – ответил Телькамп, – ввязываться не хотелось, но очень разозлили.
– Мы вам с удовольствием уступим ваше место. Милости просим. Ударим теперь вместе или у вас другие планы?
– Вместе, как иначе. У тебя много раненых? – Телькамп кивнул на Родимова, которого пронесли мимо, спрятав под курткой. – Фрау Ким, рад встрече! Вы, как всегда, прекрасно выглядите, несмотря на наши зверские условия.
– Благодарю, Эрих. Нужна моя помощь?
– У меня есть несколько очень тяжелых, фрау Ким.
– Отправьте в госпиталь «Лейбштандарта» к доктору Виланду. Я скоро буду там. Я ему скажу, он примет.
Родимова погрузили на БТР. Шлетт и Крамер сели на вторую машину.
– Тебе сказали, они вводят шестую танковую, – сообщил Телькамп. – Атаковать будем все вместе, без артподготовки, только танковой массой, до ста штук. Направление на канал Елуш и высоту сто пять. Этих новых «Су» у них не так много, так что, скорее всего, мы пробьем их массированной атакой.
– Да, я в курсе. Ладно, мы поехали, – Йохан повернулся, взглянул на свои БТРы, и, убедившись, что все в порядке, направился к машине. – Успехов.
– Взаимно.
– Хозяин хороший, радушный, – Йохан показал на Золтана, он стоял на пороге сторожки. – Не обижайте его.
Подойдя к БТРу, легко вспрыгнул на борт.
– Разворачивайся, – приказал водителю. – Поехали. Времени мало. Они подтянутся, и будем наступать дальше. Ты слышал? – он повернулся к Шлетту, тот перескочил на его БТР. – Массированная атака, без артиллерии.
– Нам не привыкать, что бы они ни придумали, – Шлетт пожал плечами. – Но жаль, что мы будем отдыхать. Вот подержим капельницу вместо фрейляйн, например, пока другие наступают, – он словно невзначай коснулся локтя Наталья.
– Не трогайте, пожалуйста, – Наталья ответила резко и отодвинулась. – Не мешайте.
– У фрейляйн явно нордические черты, – Шлетт покачал головой, усмехнувшись. – Славяне вообще психопаты по большей части, потому все алкоголики поголовно. А она говорит строго и ясно, так что спросить или сказать нечего. Можно сказать, фрейляйн – арийка.
Наталья промолчала и отвернулась.
– Так и есть, – Маренн ответила за нее. – Голицыны – это старый немецкий род, из литовских немцев. Их раньше называли князьями фон Голицин. Я специально узнавала в Берлине, когда мы встретились с тобой в Кенигсберге, – она взглянула на Наталью. – Могу ли я забрать тебя, как отнесется к этому рейхсфюрер. Он дал поручение своим людям, которые занимаются вопросами чистоты крови, у нас и такое управление есть, – она улыбнулась. – Бездельников тоже хватает. Так вот выяснилось, что Штефан вполне мог жениться на тебе, если бы остался жив. На полном серьезе. И в рейхе фрейляйн признали бы арийкой, – заметила она Шлетту. – Имейте в виду.
