Текст книги "Красная каторга"

Автор книги: Михаил Никонов-Смородин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц)

В 1925 году заключенный Соловецкого концлагеря еврей Френкель, в скором последствии чекистский вельможа, украшенный орденом Ленина, представил по начальству проект утилизации труда заключенных для коммерческих целей. Проект московским Кремлем был принят и одобрен как некое откровение, и уже в следующем году Френкелю была поручена реорганизация советской каторги по его системе. В первый же год «френкелизации» соловецкая каторга доставила ГПУ пять миллионов золотых рублей чистой прибыли.

Строители «адостроя» обрадовались. С 1929 года по всему пространству СССР начали возникать новые лагеря, организуемые на началах «френкелизма». Самое слово лагерь именно тогда изменило свое значение. Прежде им называли место заключения отбывающих каторжные сроки, укрепленное и огражденное. Теперь понятием «лагерь» стали определять всю площадь, предназначенную к обслуживанию трудом каторжан: промыслы, шахты, заводы, стройки и т. д. Площади в большинстве громадные, а потому не укрепляемые и не ограждаемые. Охрана заключенных была также переорганизована на новых началах.

До 1928 года охрану на Соловках ведала воинская часть. Охранник был полным хозяином всего лагерного населения. В его воле было нудить заключенных работаю, сколько ему угодно. Часто работы обращались в истязания прямо таки не описуемые. Люди на руках истязателей-чекистов гибли как мухи. Прерогативой охранника являлось право на убийство заключенного, сославшись на любой пустяковый и при том всегда ложный повод. Например, попытка к побегу, разговор с охранником (таковой строго воспрещался, ибо мог служить сигналом к массовому нападению на охранника). О всяком убийстве составляется краткий акт соответственного содержания, подписываемый убийцею и его ближайшим начальником. Этот оправдательный документ нужен был только для исключения убитого из лагерных списков. По соловецким обычаям убийца имел право снять с трупа и присвоить себе любую вещь.

Поэтому, если у охранника загорались корыстные глаза на что либо в жалком имуществе заключенного, то последнего можно было уже считать пропавшим человеком, намеченным «в расход» в первую очередь. Не в редкость бывали случаи убийства за хорошие сапоги. Вообще охрана старого лагеря несла функции не охранные, но по преимуществу палаческие и хозяйственные. Всякие работы проводились через охрану. Охранник не столько охранял порученную ему партию заключенных, сколько старался сделать работу наиболее мучительной, а иногда бессмысленной. Образцом такой бессмысленной работы можно считать выдумку палача Вейса (Секирный изолятор), заставлявшего заключенных носить ведрами воду из одной проруби Савватьевского озера в другую.

В 1930 году это положение резко изменилось. Слухи о зверствах в Соловецком концлагере проникли в заграничную печать. Надо было их опровергнуть. Чекисты решили прибегнуть к своему обычному, испытанному и излюбленному способу защиты: сочинить провокацией показательный процесс и в зверствах обвинить не систему и не чекистов, а мелкую лагерную сошку, пребывающую на вторых ролях в лагерном аппарате и состоящую из заключенных.

Весной 1930 года в район Соловецких лагерей прибыла, якобы тайно, так называемая «комиссия Ворошилова», довольно многолюдная, но состоящая почти сплошь из чекистов. Она сразу приступила к массовому опросу заключенных о зверствах, чинимых администрацией.

Убеждение в возможной эволюции власти в сторону отказа от проведения в жизнь «социализма в одной стране» всегда жило в массах. И вот теперь каторжные массы «пролетариата» вообразили будто в самом деле ломается каторжный режим и политика ГПУ. Большинство заключенных приняло « Ворошиловскую комиссию» за чистую монету, выдали, конечно, с большой готовностью всех палачей и ожидали новых дней, мечтая об освобождении из лагеря и возвращении «в семью трудящихся» по чекистским посулам. Увы! «Ворошиловская комиссия» оказалась таким же трюком, как и известное «письмо Сталина» о «головокружении от успехов».

Однако, собранные чекистами «комиссии Ворошилова» сведения заставили ГПУ бросить всякую мысль о показательных процессах: слишком чудовищны были зверства и мало значущи статисты-палачи пешки. Все же было изготовлено дело, если не для наружного, то для внутреннего употребления. Представленное Сталину, оно подвинуло его на ревизию работы ГПУ, осуществленную «Комиссией Серго Орджоникидзе». На Соловках же еще во время самого следствия произвели чистку адмперсонала, раскассировали кое-каких лагерных палачей, нескольких даже расстреляли. В Кеми свирепого ротного командира Курилко, в Соловках Чернявского, Селецкого и даже помощника Френкеля, Мисуревича. Сам Френкель на время «избиения младенцев», был отчислен в консультанты хозяйственного отдела ГУЛАГа. Начальник Соловецкого отделения Зарин сослан в лагерь на десять лет исполнять ту же свою должность начальника лагеря, но уже в качестве заключенного. Много ни в чем неповинных людей из нечекистского мира пострадали во время «Ворошиловской комедии». Так, женщину-врача Антипину обвинили ни больше ни меньше, как ... в распространении на Соловках тифозной эпидемии. Болезнь в предшествующую ревизии зиму, свирепствовала ужасно: унесла в тифозные могилы семь с половиною тысяч заключенных. Как водится лагерная администрация многие из своих преступлений прикрыла эпидемией: значительное число жертв, погибших в бесправных и безвинных расстрелах писалось в лагерных приказах умершими от тифа.

После разгрома лагерной администрации режим лагерей начал постепенно изменяться. Наступала пора «каторжного социализма» с организацией все новых и новых лагерей.

Увы, верившие в эволюцию власти, наблюдая расширение сети лагерей и постоянно увеличивающийся приток заключенных, вскоре увидели свою ошибку. Произошла не эволюция власти, а приспособление ГПУ к новым задачам заплечной работы.

Охрана в реформированном лагере стала играть совершенно иную роль, ничуть не похожую на старо соловецкую охрану. Задачею современной охраны является только конвоирование в нужных случаях заключенных. Функции принуждения от охраны отпали и перешли тоже в реформированном виде другим органам. Охрана современного лагеря называется «самоохраной», ибо набирается из заключенных. Разделяется она на «вохр» – внутренняя охрана и «опергруппу» или внешняя охрана. Охранить современный лагерь было бы задачей очень трудной, если бы не расположение лагерей в малонаселенных местах. Вне лагеря – на переходах, мостах, тропинках в довольно широкой полосе вокруг лагеря «опергруппы» организуют систему засад, образуя как бы невидимые стены лагеря.

Уже в 1931 году лица каторги было не узнать. Голод, непосильный рабочий урок цепко держат в лагерях каждого. Хлеб насущный выдается в зависимости от выработки урока. Теперь не нужна и охрана и мало значат сексоты (секретные сотрудники – шпионы). Каждый изо всей мочи отстаивает право на хлеб. Не до побегов таким брошенным в звериную борьбу людям. Убийства чекистами на старой каторге – ничто по сравнению с гибелью масс заключенных от хронического недоедания, от хронического голода и непосильного труда, стимулируемого погоней за куском хлеба.

Однако, после реформы лагерей осталось одно из лагерных учреждений таким, каким было до реформы. Таким оно осталось и до наших дней, изменив только название.

В каждом лагере действует своя особая организация, хотя подчиненная начальнику лагеря, но фактически руководимая центром (ГПУ), с которым она состоит в общении. Это ИСО (инспекционно-следственный отдел). Его задача – сыск, постоянное наблюдение за заключенными и борьба с криминалом. От него зависят и им производятся расстрелы заключенных по всяким поводам, а также по преступлениям, сделанным в лагере. Секретные агенты (сексоты) ИСО пронизывают всю толщу заключенных. Они вербуются из тех же каторжан путем особой системы провокации и запугивания. Лагерная администрация также пронизана сетью сексотов и ничто из её деяний не остается тайной для центра.

В 1928 году центром лагерного творчества являлся «Соловецкий лагерь особого назначения ОГПУ» или в сокращении «слон». Управление как Соловецким лагерем, так и его филиалами находилось в Соловках и в сокращении называлось «у с л о н».

Лагерь имеет воинское устройство и делится на батальоны, роты, взводы с соответственньши командирами. Во главе всего – старостат, управляемый лагерным старостой. Эта начальственная лестница назначалась из заключенных, преимущественно из отбывающих штрафные сроки чекистов, милиционеров и других лиц, близких ГПУ.

Соловецкий лагерь делился на пятнадцать рот, населенных ло лагерному «классовому принципу».

П е р в а я р о т а. Заключенные из верхов лагерной администрации: старостат, завы, помощники завов разными соловецкими предприятиями.

В т о р а я р о т а. Специалисты на ответственных должностях, лица свободных профессий, используемые по прямому назначению.

Т р е т ь я р о т а. Чекисты высокой марки, служащие ИСО.

Ч е т в е р т а я р о т а. Музыканты соловецкого оркестра.

П я т а я р о т а. Пожарники соловецкой пожарной дружины.

Ш е с т а я с т о р о ж е в а я р о т а. Населена почти исключительно духовенством, численностью около тысячи.

С е д ь м а я р о т а. Медицинский персонал (частью помещается еще и в десятой роте)

В о с ь м а я р о т а. Отпетая шпана, «леопарды».

Д е в я т а я р о т а. Рядовые чекисты.

Д е с я т а я р о т а. Канцелярские работники и некоторые спецы.

О д и н н а д ц а т а я р о т а о т р и ц а т е л ь н а г о э л е м е н т а – карцер.

Д в е н а д ц а т а я р а б о ч а я р о т а. Рабочие на физических «общих» работах.

Т р и н а д ц а т а я к а р а н т и н н а я р о т а. Сюда попадают все прибывающие на Соловки. Двенадцатая и тринадцатая рота являются «дном» лагеря.

Ч е т ы р н а д ц а т а я з а п р е т н а я р о т а. Запретники – заключенные, находящиеся под особым наблюдением, работающие только в стенах кремля.

П я т н а д ц а т а я р о т а. Мастеровые.

Шестнадцатой ротою соловецкие шутники называют кладбище.

Кроме этих пятнадцати кремлевских рот есть еще несколько рот, расположенных за кремлем в его непосредственной близости. Отдельные лагеря в более отдаленных частях лагеря имеют свои роты. Всего на архипелаге насчитывалось девять отделений Соловецкого лагеря.

Каждой соловецкой роте был присвоен особый классовый режим. Так, первая, вторая, третья, девятая роты имели вид приличных гостиниц: в светлых кельях жили всего по два, по три человека, спали на прекрасных постелях, питались в особой столовой, имели право свободного хождения по всему острову, не утруждались поверками. Напротив, двенадцатая рабочая рота помещалась в келарне Преображенского собора, на трех этажных общих нарах, питалась из общего котла отвратительной пищей, хлебавом из вонючей трески. Заключенный двенадцатой роты мог свободно выходить только в уборную, не получал на руки пропуска, работал «без часов», то есть пока велят, до полного изнеможения сил, и лишен был права обращаться с разговором к начальству, какого бы то ни было ранга. Точно такой же режим, если еще не хуже был и в тринадцатой карантинной роте.

Между двумя такими крайностями, в остальных ротах заключенные получали большие или меньшие льготы в зависимости от уменья обзавестись «блатом», т. е. приобрести расположение и покровительство какого-либо начальника. «Блат» в Соловках самая великая, спасительная сила; без «блата» существование там невозможно. Всякое начальство в Соловках, хотя бы и из заключенных, облечено деспотическими полномочиями. При желании оно может стереть заключенного в порошок.

Угодив в рабочую роту, человек падает на дно лагерной жизни, обращается в бесправную рабочую скотину: работай до истощения и нет тебе отдыха. Только счастливец со «сведением» – свидетельством о специальном рабочем назначении, в кармане может пойти в соловецкий театр, в библиотеку, даже к приятелю в другую роту. Мечтой каждого свежого соловчанина было, прежде всего, выбраться из ада карантинной или рабочей роты, а верхом счастья считалось попасть на работы или на житье «за кремль» то есть в одну из трех рот, расположенных за кремлем. В сводную роту сельскохозяйственных рабочих, живших на сельскохозяйственной ферме или сокращенно сельхозе и по его отделениям. В роту электриков и роту железнодорожников, они помещались в бараках на юго-восток от кремля и образовывали «рабочий городок».

Таков был внешний облик старосоловецкой каторги. её эволюция в сторону превращения концлагеря из места заключения «в царство ГУЛАГ'а», с переименованием заключенного в «лагерника», тесно связана с крутым поворотом власти в сторону немедленного, «построения социализма в одной стране».

Места ссылки и каторги являлись пульсом страны: как только начинались социалистические реформы, вроде, например, коллективизации, неизменно и фатально начинало расти население ГУЛАГ'а. Если вспомнить формулу – «сто процентный социализм – стопроцентный голод, пятидесяти процентный социализм – полуголод» и применить ее к деятельности ГУЛАГ'а, получим новую формулу – «чем полнее социализм, тем больше гибнет народа» или чем дальше в лес, тем больше дров.

В настоящее время число заключенных в концлагерях никак не меньше пяти миллионов. Вот список главнейших лагерей:

1. Соловецкий концлагерь. Торфоразработки, кирпичный завод, слесарно-механические мастерские, швейная фабрика, столярно-механические мастерские, сельхозфермы, лесозаготовки, рыбные промыслы, звероводное хозяйство (лисицы, песцы, ссболя, олени, ондатра, кролики).

2. Беломоро-Балтийский комбинат. Лесозаготовки, химзаводы, сельхозфермы, дорожное строительство, звероводное хозяйство (в Повенце).

3. Нива-строй. Водосиловая установка.

4. Свирьский концлагерь. Лесозаготовки, водосиловая установка.

5. Карельский лагерь. Лесозаготовки Карелолеса (Петрозаводск).

6. Северный лагерь. Лесозаготовки (Архангельский край).

7. Волховский лагерь. Алюминиевые заводы.

8. Ухта-Печерский лагерь. Постройка Ухтинского канала и дорог, лесозаготовки. Считается штрафным лагерем с суровым режимом.

9. Хибинский лагерь. Дорожное строительство, горное дело, фосфоритные копи.

10. Мурманский лагерь. Портовые сооружения, рыболовство, звероводство.

11. Новоземельский лагерь. Пушное звероводство, рыболовство, сельхозфермы.

12. Вайгачский лагерь. Звероводное хозяйство, охотничий и рыболовный промысла.

13. Кемьский лагерь. Лесозаготовки, рыбные промыслы, сельхозфермы.

14. Дмитлаг (м о с к а н а л ). Постройка канала Волга-Москва.

15. Сорновский лагерь. Постройка гавани.

16. Котласский лагерь. Прокладка железной дороги.

17. Вышерский лагерь. Химический комбинат (лесозаготовки, химические заводы, щепное дело).

18. Кунгурский лагерь. Шахты и металлургия.

19. Северо-кавказский лагерь. Овощные заготовки, сельхозфермы.

20. Астраханский лагерь. Рыбозаготовки.

21. Карагандинский лагерь. Скотоводство (одного крупного рогатого скота свыше двухсот тысяч голов). Работает на материале, отобраннном при раскулачивании кочевых киргиз (казаков).

22. Каркаралинский лагерь. Зерновое (поливное) хозяйство и животноводство.

23. Кузнецкий лагерь. Шахты.

24. Чарджуйский лагерь. Хлопок и текстильный завод.

25. Ташкентский лагерь. Хлопок и текстильный завод.

26. Сибирский лагерь. Угольные копи и разработка руды.

27. Ленский лагерь. Добыча золота (Бодайбо).

28. Игорский лагерь. Постройка гавани и лесозаготовки.

29. Нарымский лагерь. Лесозаготовки.

30. Шилка–лагерь. (Бывшая каторжная тюрьма) Шахты и постройка дорог.

31. Сретенский лагерь. Шахты и заводы.

32. Сахалинский лагерь. Рыбные ловли и промыслы.

33. Байкало–Амурский лагерь, с управлением в городе Свободном. Постройка грандиозной железнодорожной сети (БАМ).

34. Юргинский лагерь. Животноводство и сельхозфермы.

35. Риддерский лагерь. Шахты, добыча полиморфных руд.

Сюда не вошли еще лагеря крайнего севера Сибири (Звероводство, пушной промысел, постройка дорог, добыча золота) и мало известные лагеря, работающие на стратегические сооружения, занятые постройкой укреплений и т. п. Самый значительный из лагерей Байкало-Амурский или БАМ. Его охват на тысячи верст, а численность в нем «бамармейцев» миллионная.

Таковы итоги социалистического «адостроя».

4. СОЛОВЕЦКОЕ ДНО

1. ОСТРОВ СЛЕЗ

Мы наконец, прибыли на «Остров слез», не имея пока о нем никакого понятия, даже не зная, что он называется «островом слез», но твердо надеясь в душена лучшее.

После нудной процедуры приема и обыска, как это делается по всем тюрьмам, после мытья в бане номер три, мы, наконец, были водворены в тринадцатую карантинную роту.

Шагая из бани под сводами перекрытий древней Соловецкой обители, мы ничего не могли разобрать в этом каменном хаосе средневековой крепости, сложенной из громадных валунов. Только уже поднимаясь по широкой каменной лестнице я понял: мы попали, как о том свидетельствует полузакрашенная надпись у входа, в огромный Преображенский собор. Однако, внутри ни одной иконы. Проходим возвышение над полом, по-видимому солею, и попадаем в комнату с нарами и окном во двор обители.

Наша камера вместила семьдесят человек. Лежим на нарах, молчим. Жутью веет от мертвого молчания семидесяти человек, оглушенных приемом в Кеми, переездом в параходном трюме, набитом людьми до отказа, подавленных обстановкой соловецкого дна. Вероятно перед каждым встал вопрос о собственной гибели. Передо мной, по крайней мере он встал во всей своей неизбежности: вынести зверские истязания, подобные кемским, я чувствовал себя не в состоянии. Сами чекисты не скрывали от нас нашего вероятного будущего – остаться здесь навек в болотных трясинах. Снова и снова вспомнил я тысячи возможностей скрыться от ГПУ, мною не использованных, но от этих воспоминаний еще тоскливее на душе.

Дневальный у двери прозевал неожиданное появление ротного командира и вместо команды «внимание», провизжал высоким фальцетом:

– Встать! Смирно!

Все вскочили и замерли. Ротный Чернявский (из заключенных), ни на кого не глядя, пробежал по проходу между нарами мимо нас, неподвижных и остановился у окна.

– Сейчас пойдете на общую поверку, – начал он глухим, надтреснутым голосом. – Помните: здесь Соловки и вы сюда приехали не на дачу. Стоять тихо и на перекличке отвечать по правилам. Когда придет дежурный стрелок, отвечать на приветствия дружно. Иначе придется вам кое с чем познакомиться. После поверки пойдете на ночную работу.

– Но мы и прошлую ночь не спали, – осмелился возразить инженер Зорин. Чернявский даже позеленел от злости. Остановившись на мгновение, пораженный дерзостью, он подступил к Зорину и зашипел:

– Не прикажите ли поставить вам здесь отдельную кроватку? Я из вас повыгоню сон, будьте уверены! Вы воображаете – пожаловали сюда на курорт? Жестоко ошибаетесь! Ваша жизнь кончена! Понимаете? Кончена!

Он уже бегал взад и вперед вдоль камеры со сжатыми кулаками и орал:

– Это вас в тюрьмах распустили. Возражать?! беспорядок?! Я из вас выбью тюремные замашки! Запомните раз навсегда: вы не имеете права разговаривать с надзором и охраной. Никаких вопросов. Никаких разговоров. Поняли? Запомните себе: вам нет возврата – вы на Соловках!

Чернявский выбежал.

Несколько минут спустя вошел один из его помощников, выстроил нас и вывел на поверку в самый собор.

В роте было около трех тысяч человек. Только нашим этапом прибыло полтораста. Вместе с нами прибыли имяславцы и «муссаватисты» из Баку. Те и другие отказались выходить на поверку. Их потащили силой. Муссаватисты отбивались.

– Оставьте нас, – кричали они, – это наш принцип. Мы не подчиняемся насилию.

Остальная масса заключенных молча смотрела на борьбу. Имяславцы не отбивались, но на перекличке молчали. В конце концов от них отступились, и началась поверка.

Два с лишним часа – построение, счет, перекличка.

Наконец, все готово. Вот и сигнальный гудок с электростанции. Входит дежурный красноармеец, принимает рапорт ротного, подходит к строю:

– Здравствуй, тринадцатая.

– Здра, – гудит в ответ.

Дежурный берет у ротного рапорт и уходит.

Мы уже не вернулись больше в камеру. Наш этап всю ночь работал по уборке Кремля: перетаскивали всякий железный хлам и бревна на другое место, мели и чистили мощенную камнем внутренность крепости. А на завтра и послезавтра опять перетаскивали бревна и всякий хлам на прежнее место. Это одна из самых возмутительных и раздражающих особенностей соловецкой каторжной системы: если нет настоящей работы, все равно, не оставлять руки праздными, занимать людей хоть водотолчением в ступе, – лишь бы не «баловать отдыхом».

Только к утру, всего за два, за три часа до утренней поверки, добрались мы к своим нарам. Я как повалился, так и заснул сном, более похожим на обморок.

* * *

Утренняя поверка заканчивалась разводом на работы. Заключенные разбивались на группы и под командой старшего, отправлялись работать. Некоторые получали одиночные задания. В таком случае им выдавался на руки особый документ – «сведение»: рабочий листок, служивший также и пропуском. Получить на руки «сведение» почиталось и действительно было большим соловецким счастьем. Но об этом после.

У северных кремлевских ворот наша группа остановилась. Непрерывный ток людей изливался из Кремля и несколько меньший шел обратно в Кремль. Наш конвоир предъявил стрелку привратнику документы и мы вышли всею командою «за Кремль».

Направо от нас расстилалось Святое озеро, налево шла улица построек. Проложенные по ней железнодорожные рельсы шли далее по пространству между Кремлем и Святым озером. Небольшой паровозик «кукушка», шипя и гремя, тащил несколько платформ лесного груза к закремлевской электрической станции или лесопилке. С улицы мы свернули к лесу за Святое озеро. По левую руку был луг, перерезанный дорогой. По ней шла группа женщин с граблями и лопатами на плечах. Удаляясь от Кремля к лесу, женщины запели:

Напрасно ты, казак, стремишься,

Напрасно мучаешь коня;

Тебе казачка изменила,

Она другому отдана.

Их звонкие голоса разносились по яркому лугу. Мне, измученному бессонными ночами и непосильным трудом, эта внезапная далекая песня казалась невероятною: не сплю-ли я на ходу? Не брежу-ли в кошмарном полусне?

Командированы мы были на торфоразработки. Труд нас ожидал непомерно тяжкий. Торфяная машина действовала непрерывно и мы вынуждены были, успевая за нею, работать и работать без конца. Только на время передвижки вагонеточных рельсов на новое поле сушки выпадал короткий вольный промежуток. Тогда мы бросались на землю и лежали, раскинув натруженные руки, без мыслей в голове смотрели в яркую синь ясного неба.

Вечером нас опять выгнали на «ударник по уборке Кремля», а днем опять на тяжелую работу на кирпичном заводе. Нам пришлось возить кирпич-сырец из сушилен в печь. Тяжелые тачки плохо слушались наших неумелых рук; то и дело срывались с доски и перевертывались. Петр Алексеевич Зорин свалился вместе с тачкою в канаву и лишился чувств. Его отправили в лазарет, а мы продолжали свою тягостную работу.

Только две ночи в неделю мы спали по шести часов и почитали это за счастье.

Здесь я впервые на собственной шкуре испытал и окончательно понял смыл слов «интернационала»: «кто был ничем, тот станет всем». Вот именно теперь это «бывшее ничем» стало хозяином здешней жизни и явило свой настоящий лик.

2. ПЕРВЫЕ ШАГИ

Вскоре по прибытии на Соловки нас перевели из камеры в Преображенском соборе в «пятый взвод». Он помещался в стариннейшей церкве Четырех Святителей Соловецких к югу от собора. В собор мы теперь ходили только на поверку и на развод.

Наше новое местожительство – двухсветная церковь. На уровне крыш, прилегавших к ней зданий, настлали в ней потолок и, таким образом, устроили второй этаж. В него-то нас и поместили. Вместо нар были поставлены топчаны. Со всех четырех стен смотрели на нас изображения (во весь рост) святых соловецких угодников: Зосимы, Савватия, Германа и Елеазара. Входить в наше необыкновенное помещение надо было подымаясь по лестнице, а потом через темный чердак. Выход же был как раз насупротив исторических могил: последнего кошевого атамана Запорожской Сечи Калнышевского, Авраамия Палицына и Кудеяра. [Аврамий Палицын – инок Троице-Сергиевской лавры, агитатор-патриот, бытописатель и обличитель своих дней. Кудеяр легендарный волжский разбойник, о котором поется много песен в русском народе. Ред.]

На новом месте мы все воспрянули духом. Теперь мы спали почти каждую ночь и, значит, могли немного передохнуть от непосильного труда. А спустя некоторое время, большинству из нас, удалось обзавестись «сведением», то есть отдельным документом на работу в одиночном порядке, а это в соловецких условиях почти то же, что на воде беспаспортному получить паспорт. Я по «сведению» уходил в «сельхоз», то есть на сельскохозяйственную ферму, на сенокос, на огородные, полевые работы.

Утро. Поверка кончена. Развод.

Ротный писарь, держа в руках большую пачку «сведений», выкликает фамилии и раздает рабочие листки вызываемым из строя. Ротный Чернявский курит папиросу, исподлобья поглядывая на роту. В строю перешептывание, мало по малу переходящее в гудение.

– Разговоры! – рявкает Чернявский. – Стоять смирно! Гудение смолкает, как по мановению волшебного жезла.

Слышен только четкий голос писаря:

– Смородин.

– Семен Васильич, – отвечаю^;выходя из строя за «сведением».

Вот она, в моих руках, магическая бумажка. Прохожу вдоль всего строя, мимо громадной толпы, ждущей отвода на принудительные работы под командой, – спешу догнать таких же, как я, счастливцев-одиночек, идущих «за Кремль». Сзади голос писаря продолжает:

– Веткин.

– Константин Петрович, – отвечает приятный тенор.

– Матушкин.

– Петр Тарасыч, – звучит твердый и ясный баритон.

Это мои компаньоны по работе в «сельхозе» – оба правдиста, встреченные мною в Бутырках. Мы в новой камере облюбовали себе уголок, угнездились втроем. Останавливаюсь, поджидаю их, прячась от глаз Чернявского, и – втроем – спускаемся на южную сторону собора. Огибая его фасад идем по вымощенному камнем двору мимо чахлого монастырского садика с черемухой и рябиной. Шаги наши отдаются где-то в глухих монастырских сводах. Тишина, нарушаемая только резкими криками соловецких чаек. Их воспрещено пугать под страхом сурового наказания, и они живут в Кремле все лето, как в былое время, при монахах.

Мы спешим поскорее выбраться из Кремля, – к Северным воротам. «Сведения» у каждого в правой руке, развернуты на должном месте. Вот и ворота. Встаем в непрерывно изливающуюся из Кремля струю людей, показываем пропуски. Из-под сумрачного свода ворот сразу попадаем на солнце. Глаз с удовольствием останавливается на блестящей глади Святого озера. Я залюбовался и даже приостановился, хотя это и запрещено. Продолжаем идти тихими шагами, не оглядываясь, – пользуемся возможностью говорить без опаски.

Впрочем, вот здесь можно остановиться на законном основании – у списка прибывших посылок. Прилежно вычитываем список, но не находим своих фамилий. Рядом со списком приклеена роковая «желтая бумажка»– оповещение о растреле трех бандитов, бежавших было вглубь острова, и морского офицера Рисова.

– Мы все таки хоть надежду имеем получить посылку и письма, – говорю я – вот имяславцы, наши спутники, те уже ничего со стороны и ждать не могут, не имея имен.

– Это настоящие люди, – задумчиво сказал Матушкин, – знают на что и против кого идут. Открыто клеймят коммунистов антихристовыми рабами и Божьими врагами и – на смерть, так не смерть.

Нас догнал «дальневосточник» Кабукин – тоже из «сельхоза». Спрашиваю.

– Вас что-то не видно на сенокосе. В другом месте втыкаете [работаете]?

Кабукин самодовольно улыбнулся.

– Мне повезло. Блат заимел. Случайно старший бухгалтер УСЛОН'а оказался однополчанином. Устроил меня счетоводом в сельхоз. Обещают перевести из Кремля в сводную роту.

– Ого! Вот так повезло! Поздравляем. Не забудьте в счастьи и о нас, скромных косарях соловецких лугов.

В полдень в сельхозе давалось полчаса на обед, а затем надо было «втыкать» до позднего вечера. Но обстановка здесь была совсем иная, чем на торфе или кирпичном заводе: не сравнить. Десятники только наблюдали за нами, но не орали.

Возвращались мы в свой пятый взвод, конечно, измученными. Противна была грязная, вонючая тринадцатая рота. Но все же, хоть свои топчаны вместо общих нар и угол, где можно поговорить вполголоса.

Спрашиваю Матушкина.

– Как сегодня работа пришлась – вдоль или поперек?

Он улыбается своей тихой, едва заметной улыбкой.

– Ничего. Каждый бы день такая. Веткин принес чайник кипятку. Принялись за чаепитие.

– Интересного человека встретил я сегодня, – рассказывает Матушкин, – не понять кто он такой: то ли чекист, то ли совсем напротив. Подходит это к нам какой-то незнакомый, рослый такой. Поздоровался – и в разговор. Расспрашивает кто, да откуда, да по какому делу. Потом махнул рукой. Здесь, говорит, все дела одинаковы. Вот только говорит – тяжело в этой комедии участвовать в качестве рабочего. Барина то, говорит, играть очень легко, а вот рабочего трудновато. Потом ни с того ни с сего начал рассказывать, что лагерные порядки эти скоро кончатся, что в правительстве ожидаются большие перемены. Якобы Рыкова по шапке вместе с целою компанией «творцов новой жизни». Якобы лагеря из ГПУ перейдут в народный комиссариат юстиции. И еще много сногсшибательного рассказал этот дядя. Потом я узнал стороной, что фамилия его Кожевников. Он племянник Калинина и командовал одним из фронтов, да проштрафился. И, должно быть, здорово, потому что пришит крепко – десять лет имеет.

– Действительно крепко, – смеется Веткин, – то-то у него мозги стали проясняться. По человечески заговорил.

3. СОЛОВЕЦКИЕ БУДНИ

Карантинный срок истек и каждый стремился всеми способами перебраться на постоянную работу подальше от Чернявского и его тринадцатой роты. Собственно нас должны бы были перевести всех в двенадцатую рабочую роту, но там не было места и мы продолжали наше житье в сверхкомплектном «пятом взводе».

Здесь впервые нам пришлось столкнуться с главным неписанным соловецким законом – законом блата. Нигде нет такой поразительной разницы между человеком одиноким, предоставленным самому себе и всяким лагерным ветрам и бурям, и человеком, имеющим покровительство (блат) хотя бы у самого маленького начальства. Попавший на дно лагерной жизни буквально раздавливался человеконенавистническок системой. Всякий маленький начальник мог стереть его в порошок: только стоит ему сказать стрелку-охраннику пару слов – и любой из серой толпы мог быть убит, отправлен на Секирную или посажен «на жердочку». Но достаточно заручиться покровительством (блатом) даже у самого маленького начальника, как жизнь обладателя такого блата сразу менялась как по мановению волшебного жезла. Иметь блат у начальства – значит получить возможность благоденствовать даже и в лагере. Ни способности к работе, ни таланты, но блат двигал людей по лагерной иерархической лестнице. Но горе потерявшему блат. Он с самых верхов летел на самое дно. Если же пользующийся высоким блатом знал еще кое-какие секреты лагерной верхушки, его ждал «тихий расстрел» где-нибудь на работе в лесу.