Текст книги "Лапсанг Сушонг"

Автор книги: Михаил Харитонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

– Они все носят чёрные ботинки, Алекс, – кричал он, перегибаясь через столик. – Чёрные! Ботинки! It is terrible!

Саша не понимал, что такого ужасного в ношении чёрных ботинок, но тупо кивал, вливая в себя «Корону». На непривычный к алкоголю организм этот напиток оказывал то же влияние, что и пустырник, то есть анестезировал душу.

– И если ты приходишь куда-то, тебя не пускают, потому что нет чёрных ботинок! – кричал господин Багчи. – Они очень консервативны, Алекс! Очень консервативны!

– Не пускают? – переспрашивал Лбов.

– Face-control! Они не пускают! Стоит человек и не пускает, если нет чёрных ботинок! – кричал Багчи.

Саша пил «Корону» и вспоминал отцовские рассуждения о воздухе и свободе.

По политическим убеждениям жизнерадостный индус был очень левым.

– Socialism! – кричал он. – It’s great experience!

– Experiment, – качал головой Лбов.

– Experience! – настаивал Багчи.

– Big experience? – ворочал языком Саша.

– Great! Great Experience! – вскричал Прабодх Чандра и потребовал себе ром «Бакарди».

В ту ночь господин Лбов вернулся в свой номер поздно и в плохом состоянии. Это не прошло незамеченным: на следующий день один старший товарищ отвёл его в сторонку и объяснил, что близкие контакты с непонятными иностранцами могут закрыть Саше всякие перспективы.

Саша сначала не просёк намёка, и только тупо кивнул.

– Ты парень молодой, – закруглил старший товарищ, – у тебя всё впереди. Тебе нужны последствия? Вот именно. Так что будем считать, что ты обещал. Мне лично. Понял?

Лбов не понял, что именно он обещал, поэтому просто похлопал глазами и что-то промумукал. Через некоторое время до него дошло, и ему стало тошно от себя и своего покорного му-му. Опять вспомнился отец и его рассуждения о свободе. Вечером в припадке самоутверждения он, превозмогая себя, специально спустился в бар, чтобы найти весёлого индуса, но так его и не обнаружил. И почувствовал стыдное облегчение: во-первых, он всё-таки испугался последствий, а во-вторых, на новые посиделки у него попросту не хватало средств. В кармане осталось всего несколько фунтов.

Саша более или менее пришёл в себя только в последний день. Все суетились, паковались, сверялись с какими-то списками, а он тупо сидел в холле и осознавал, что находится в Великобритании, что сегодня он её покинет, что он так и не увидел ничего интересного или хотя бы запоминающегося – разве что пиво «Корона».

Тут-то на него и налетел, орлу подобно, господин Багчи.

– Алекс! – совершенно неприлично заорал он. – Скорее! Вставайте и идём! Это уникально!

Возможно, Лбов всё-таки остался бы сидеть, но индус бесцеремонно ухватил его за пуговицу и потащил за собой. Через некоторое время Саша понял, что бежит.

Легконогий индус вёл – точнее, тащил – Лбова какими-то улочками, прямиком к угрюмому серому зданию, отсечённому от улицы металлической оградой. Широкие ворота были распахнуты, а за ними начиналось то, что Лбов и не чаял увидеть в здешних краях: длиннющая очередь.

Стоять пришлось где-то минут двадцать. За это время индус успел объясниться. Оказалось, что здание было не чем иным, как специализированным чайным складом с полуторавековой историей. Увы, истории пришлось отступить под натиском рыночной стихии: помещение было то ли продано, то ли арендовано, то ли вообще конфисковано – этого индус точно не знал, да и не особенно интересовался. Как бы то ни было, склад следовало очистить за одни сутки. Просчитав стоимость перевозки и хранения, рачительные владельцы решили попросту распродать весь оставшийся товар по символической цене. Прабодх Чандра вовремя вспомнил о чайных пристрастиях своего нового московского друга, и просто не мог оставить его в неведении… Саша перебирал в кармане английские монетки и думал, хватит ли на его долю: насчёт схватить что выбросили он считал себя невезучим. Товар вечно заканчивался прямо у него перед носом.

Из тускло освещённого провала выходили люди, увешанные пакетами и тюками. Выкатилась пожилая леди с проволочной тележкой, доверху заполненной элегантными картонными коробочками и пакетиками. Ещё два пакетика торчали у неё из карманов жакета. Лбов с тоской подумал, что отпускать по два наименования в одни руки они, конечно, не додумались – и тут же себя одёрнул: буржуи торговали себе в убыток именно за тем, чтобы всё поскорее разошлось.

Достоявшись, он увидел что-то вроде прилавка, сложенного из ящиков. За ним в ряд стояли высокие люди в синих комбинезонах. На продавцов они были не похожи, но работали споро: пока один брал деньги и кидал их, не пересчитывая, в коробку, двое других уже выкладывали на прилавок пакеты и упаковки, снимаемые с чёрной ленты транспортёра. На куплю-продажу уходили какие-то секунды – и работал этот конвейер безостановочно.

Перед самым прилавком суета и толчея были как в московском универмаге, когда с трёх прилавков одновременно выбрасывают что-то дефицитненькое. Саша оказался было у самых ящиков, но его оттёр какой-то благообразный джентльмен с породистым лицом. Тут же Лбову наподдали в зад чем-то тяжёлым. Саша машинально повернулся и увидел девушку с льняными волосами, которая целеустремлённо толкала перед собой тяжёлую сумку на колёсиках. Когда он сунулся назад, ряды уже сомкнулись. Лезть дуриком в толпу англичан Лбов не посмел.

Видимо чтобы усугубить облом, из толпы вывинтился улыбающийся Прабодх Чандра Багчи в обнимку со здоровенным коричневым пакетом.

– Алекс! – закричал он. – Вот что я купил! Это очень редкий чай! Очаровательный чай! Пожалуйста, мой друг, – он чуть прикрутил громкость голоса, – подержите это. Я хочу купить этого чая ещё!

Он протянул ему пакет и пропал.

– Купите мне тоже, у меня есть деньги! – только и успел крикнуть Лбов.

1984 год, декабрь. Москва.

– Он так и пропал? – переспросил Модест.

– Именно, – вздохнул Лбов. – Я там двадцать минут топтался с этим пакетом. Как сквозь землю провалился. А времени не было. Все уезжали. Ну вот так получилось. Надеюсь, я его не сильно ограбил.

На самом деле ему, конечно, было неловко брать чужое. Однако, куда деваться?.. В конце концов, он решил, что отнесёт чай не домой, а на работу. Такая жертва – принести не вполне законно присвоенную добычу коллективу – не только успокаивала совесть, но и тонко тешила тщеславие: было приятно думать, как отреагируют сотрудники на заморскую редкость.

– И где же наша добыча? – Модест Викторович вытянул ноги, перегородив тем самым половину комнаты. – Признаться, хотелось бы приступить…

– Может, всё-таки пяти часов подождём? – предложил Лбов.

– Ну конечно, подождём, – благодушно пробасил Эм-Ве-Де. – Саша, дорогой мой друг, вы изрядно повеселили меня своим рассказом. Неужели вы, кхм, избежали соблазнов художественного преувеличения? Не могу себе даже вообразить очередь, состоящую из английских джентльменов и не менее английских леди…

Лбов против воли ухмыльнулся, вспоминая старуху с коляской.

– Однако ж, давайте хотя бы откроем? – вернулся на прежнее Модест. – Два с половиной фунта английского чая. Это где-то кило двести… то есть кило сто тридцать. Поздравляю. Кстати, как называется это чудо? Вон там, кажется, что-то написано?

– Jacksons of Piccadilly, – прочитал Саша.

– Нет-нет, это, кажется, производитель… А название сорта?

– Лапсанг… Лапсанг Соушонг, – неуверенно произнёс Саша, боясь подвоха: он-то знал, что по написанию английского слова отнюдь не следует судить о его звучании.

– Скорее «Сушонг» – авторитетно заявил Деев, вглядевшись в надпись. – Гмм, не знаю такого. Кажется, – Модест задумался, – это что-то ароматизированное… Ладно, давайте открывать. Тер, дорогой мой человек, у нас найдётся что-нибудь вроде ножниц? Больших таких?

Ножницы нашлись в бухгалтерии. Право вскрыть пакет доверили Саше. Он осторожно разрезал коричневую бумагу, под которой обнаружилась белая, вощёная. Примерился и четырьмя решительными взмахами отчекрыжил верхнюю часть пакета. Заглянул внутрь.

В нос ударила вонь.

1985 год, февраль. Москва.

– Вот такую дрянь подсунули англичане, – развёл руками Лбов. – Мы потом подумали… – он умолчал о том, что большая часть умозаключений принадлежала Модесту, – и поняли это так, что у них на складе нарушился какой-нибудь температурный режим. Или пролилось что-нибудь.

– Знаете, Юна, это пахло скипидаром, – вклинился Тер.

– Ну я не верю, – Юника надула губки, отчего стала совсем обалденной, – чай – это ведь трава? Он же сушится? Ну, как сено?

– Чай – не сено, – сердито буркнул Модест. Но было видно, что на самом деле он не сердится.

Сердиться на Юнику было и в самом деле невозможно. Новая сотрудница, недавно пришедшая на работу, интеллектом не блистала. Было непонятно, как она вообще умудрилась закончить Автодорожный. Хотя стати у девушки были таковские, что любое существо мужского пола реагировало на них просто автоматически. Даже суровый Модест с его железным принципом – никогда не блядовать на рабочем месте – и тот, заглядываясь на её ножки, время от времени пускал скупую мужскую слюну… Но дело было не только в статях. Юника вообще была ужасно милой – этаким лесным солнышком, которому всё заранее прощается за пушистость.

– Ну чай ведь это же трава? – Юника хлопнула ресницами.

– Скорее, кустарник, – поправил Модест. – Увы, чайный лист может портиться, как и всё остальное в нашем несовершенном мире.

– А у вас этот чай остался? – Юника потянулась, нечаянно вызвав у Саши гормональную бурю. – Вы его не выбросили?

– Лежит где-то, – вздохнула Тутусик.

– А где? – Ласковые губки выпятились до того сладко, что Саша предпочел отвернуться.

– Юничка, он гнилой, этот чай, ну правда, – защебетала Татусик. – Ну не помню я, куда его заныкали. Кажется, в сейф.

Странным делом, изрядно битая и ломанная жизнью Туська, вопреки всем ожиданиям, не воспылала к Юнике обычной женской ревностью, а, наоборот, взяла под крыло. Видимо, Юнино обаяние действовало на представителей обоих полов.

– Когда папа работал, – объяснила девушка, – ему всегда друзья привозили чай из командировок. Такой специальный английский чай. Мы тоже сначала думали, что он вонючий. А на самом деле он здоровский, когда привыкнешь. Просто он специальный такой… копчёный. А когда папу ушли, все друзья разбежались, – грустно закончила она.

Печальную историю о том, как полковник ракетно-космических войск Марк Кащук был досрочно отправлен в отставку, знали уже все.

– Копчёный чай? – заинтересовался Саша. – А как он назывался?

– Смешное такое название. Вроде как «сучок», – выговорила Юника с лёгкой запинкой.

Солнце выглянуло из-за тучки и ударило со всего маха в стекло длинным тёплым лучом. Луч преломился и попал в глаз Юночке. Та зажмурилась.

– Сушонг? – переспросил Лбов на автомате, подавляя в себе острое желание поцеловать этот закрывшийся глазик.

– О да! – Юна осторожно разожмурилась и наградила его нежным взглядом. – Только папа говорил «сучонг».

– Саша, вы слышали? – поднялся со своего места Модест. – Давайте произведём экспертизу

Пакет нашёлся в сейфе. Кто-то аккуратно замотал горловину изолентой.

1985 год, июнь. Подольск.

– И вы такую муру пьёте? – Отец сморщился и демонстративно отстранился от полной чашки. – Это же шишки еловые.

– Папа, я специально привёз тебе попробовать. Это английский чай. Очень дорогой и редкий. К нему просто привыкнуть надо. Я еле для тебя выпросил у Модеста.

– Я что-то не понимаю. То ты говоришь, что сам привёз. А теперь у какого-то Модеста просишь.

– Ну я не знаю как тебе объяснить… – Лбов-младший задумался. В самом деле, непонятно, почему Эм-Ве-Де опять всем распоряжается? В конце концов, это он, Саша, добыл такую редкость. Но главным хранителем и распорядителем сокровища оказался именно Деев.

Так сложилось не сразу. Сначала вонючий чай пила только Юника. Следующим стал Модест, который, преодолевая отвращение, влил в себя первую чашку. Рожа при этом у него была кислая: похоже, никакого особенного кайфа он не ощутил. Тем не менее, не отступился, и на следующий день, вместо того чтобы наслаждаться хорошо заваренным цейлонским, снова выхлебал вонючую пакость.

– А знаете что, дорогие мои люди, – сказал он задумчиво, – я, кажется, понимаю… Это просто надо распробовать.

Два дня Модест и Юника демонстративно пили английский чай отдельно. На третий день молчаливый Тер-Григорян, бросавший на Юну голодные волчьи взгляды, попросил себе «этого скипидара». Ему потребовалось три чашки, чтобы ощутить смак странного напитка. После этого он был уличён Модестом в довольно смешном грехе, а именно в попытке утащить домой немного заварки. Аристакес, ужасно смущаясь, признал вину. В качестве оправдания он заявил, что домашний чай ему теперь кажется невкусным, а во искупление вины он принёс на работу домашний суджук, присланный любящими ереванскими родственниками.

После этого на «Лапсанг Сушонг» стали подсаживаться и остальные. Последней твердыней традиционного чаепития некоторое время оставался Аркадий Яковлевич, но в один прекрасный понедельник и он, демонстративно морщась и кривясь, налил в чашку тёмно-жёлтой жидкости со скипидарным ароматом. Он морщился всю неделю, пока в пятницу его, наконец, не проняло. В понедельник он явился на работу с новой чашкой – необыкновенных размеров. Эм-Ве-Де, увидев посудину, тонко усмехнулся и отпустил пару двусмысленных шуточек по поводу определённой национальности. Цунц, как обычно, смертельно обиделся, но в пять часов был на месте, со своей лоханью. Ехидно ухмыляющийся Модест налил ему как всем.

К исходу второй недели Деев ввёл жёсткую дисциплину. Чай был объявлен священной и неприкосновенной собственностью лаборатории и в качестве таковой выносу за её пределы не подлежал. Далее, чай разрешалось пить только один раз в день, в пять часов. Распределением заварки и розливом готового продукта заведовал лично Модест. Он же заныкал ключ от сейфа, в котором хранился пакет.

В начале апреля Эм-Ве-Де прихворнул, так что в течение двух дней лаборатории пришлось довольствоваться чаем со слоником. Всем стало так тошно, что после недолгого обсуждения к Модесту срочно отрядили прекрасную Юнику – с целью получения ключа от сейфа. На следующий день она пришла с ключом – и во время обеденного перерыва подозрительно долго шепталась с Тутусиком о чём-то женском.

Модест вышел через неделю и первым делом поинтересовался расходом заварки. Народ смущённо попрятал глаза. Деев прочитал краткую лекцию о вреде невоздержанности, особо напирая на тот факт, что пакет с чаем не резиновый и что растянуть удовольствие следует на максимально возможный срок. После чего вернул себе ключ, символ власти.

Увы, Эм-Ве-Де был прав. Килограмм сто тридцать граммов копчёного чая расходился как-то очень быстро. Во всяком случае, уровень заварки в мешке изрядно понизился. Саша насилу выклянчил у Деева щепотку.

– Нет, сынок, – окончательно решил отец. – Если хочешь, пей сам. Я не буду.

– Папа, ну попробуй. Это просто почувствовать надо. У меня тут на три чашки. С третьей обычно всем нравится.

– Вот поэтому и не буду. Допустим, понравится. Так ведь больше-то я никогда его не попробую. Английского чая, небось, в заказ не положат. Спасибо нашей родной советской власти, уберегла она нас от этаких изысков… Уберегла... – Это слово отец произнёс с застарелой досадой. – От всего она нас уберегла. Так и помрём. Ничего не видели, ничего не пробовали.

– Папа, ты опять… – поморщился сын.

– Ну а чего опять? Чего опять? – Отец стукнул кулаком по столу – осторожно, чтобы не повредить ни стол, ни кулак. – Чего ты мне опятькаешь? Зачем я здоровье угробил, жизнь прожил? Чтобы вот это говно нюхать? Когда в настоящих странах люди по-настоящему живут, где уважение?

– Да какое там уважение, – махнул рукой Саша. – Ты, папа, радио наслушался. Разводят тебя, а ты, прости уж, ведешься как лох.

– Ч-чего? – не понял отец.

Саша смутился. В последнее время он часто ловил себя на том, что в его речи проскакивают какие-то невнятные жаргонные словечки, невесть где услышанные, но липкие и цепкие. Лбов-старший, считая себя интеллигентом старых правил, очень этого не любил – и всегда требовал, чтобы сын выражался литературно.

– Ну, я в том смысле, – начал объяснять Саша, – что ты всему веришь. Там тоже свободы нет. Нигде её нет вообще-то.

– Нет, говоришь? – усмехнулся отец. – А вот скажи: у тебя в жизни ещё будет хоть раз шанс такого чайку хлебнуть? Ну, чего молчишь? Язык проглотил?

Папа тяжело поднялся, подошёл к плите, на которой дремала кастрюля. Снял крышку, понюхал.

– Макароны, – сказал он с отвращением. – Лёклые.

– Это ты к чему? – не понял сын.

– А вот к тому. Что вся наша жизнь – это вот такие макароны. В кастрюле. С запотевшей жирной крышкой. Каждый день. По воскресеньям компот. И чай со слоником. И то поди достань. Это тебе не… как его там? Лапсанг Сушонг.

1985 год, ноябрь. Москва.

– Вот тогда-то я и понял, что он прав. Так жить нельзя, – решительно закончил Саша.

– Ну перестань, – в который раз попросила жена. – Совсем ты меня достал этим своим чаем.

– Ага. А знаешь, когда последнюю порцию пили, так Юна плакала, – зло сказал Лбов. – Этого я им тоже не прощу. К-козлы.

– Ну не надо, пожалуйста, – попросила Валя. Сама-то она считала его чайные пристрастия безобидной блажью, но такое его настроение ей не нравилось.

Лбов упрямо уставился в стену. Ничего примечательно в ней не было: жёлтые обои в мелкотравчатых зелёненьких цветочках, три забитые дюбелями дырки – хотели вешать полочку, но передумали. Он в очередной раз отметил, что вокруг дырок остались следы карандаша, в очередной раз решил, что надо бы их стереть, – и в очередной раз выкинул всё это из головы. Думать о домашних делах не хотелось.

В последнее время Саша постоянно ощущал, что повседневная обыденная жизнь вызывает у него раздражение. Это не было тем обычным фоновым чувством, с которым советский человек рождается и сходит в могилу. Скорее, это напоминало болезненное повышение чувствительности кожи, когда шарф на шее кажется сотканным из иголок. Например, его почему-то смешили окружающие вещи: они все казались ему устаревшими и примитивными, даже если они были решительно новыми. То же относилось к журналам и книгам. Саша бросил читать любимую «Литературку» – настолько глупой и пресной она казалась. Одно время он думал, что дело в навязываемой сверху идеологии, и попробовал, по примеру отца, слушать западные радиостанции. Увы: то, что ему удалось разобрать сквозь треск и посвист глушилок, не стоило трудов. К тому же Сашу не покидало ощущение, что он всё это уже где-то слышал.

– Слушай… а может, эти англичане в чай каких-нибудь наркотиков добавили? Что вы так все по этой гадости вонючей убиваетесь? – догадалась Валя.

– Да ну тебя, – вздохнул он. – Меньше телевизор смотри.

– А чего телевизор? – наивно спросила Валя.

– Да чтобы мозги всякой хренью не полоскать. Запугивают: наркота-шмаркота, социальная ответственность. Электорат ведётся.

Валя с тревогой посмотрела на мужа, который расхаживал по комнате, рубя ладонью воздух.

– Ты это чего?

– А ничего! Есть простая штука. Свобода выбора. Там она есть. А здесь её нет. И не будет никогда. Вот хоть убейся, а такого чая я больше никогда в жизни не попробую. Ни-ког-да. Знаешь, это конкретно ломает.

– Ну можно же пить нормальный чай, как все? – простонала Валентина.

– Вот-вот. Как все. Как быдло. Знаешь, Валька, – неожиданно для самого себя ляпнул он, – хорошо, что у нас детей нет. Представляешь, им ведь тоже всю жизнь хлебать эту гадость со слоном…

Валя плюхнулась обширной задницей на диван и некрасиво, по-бабьи, зарыдала.

1985 год, декабрь. Электропоезд в р-не ст. Балабаново.

– Ну и чего бу-бу-бухтишь? Брось ты эту дуру-ру-ру-ру бабу, – прогудел голос Модеста откуда-то сверху.

Саша понимал, что спит и видит сон – хотя бы потому, что настоящий Модест никогда не позволил бы себе тыкать и называть его супругу «бабой». Но просыпаться очень не хотелось – крепко промёрзший вагон электрички, битком набитый усталыми обозлёнными людьми и негабаритной кладью, был не самым уютным на свете местом. К тому же сон был интересный.

– Брось ты свою бабу-бу-бу, – поднялась в мозгу стайка пузырей.

– Она мне жена, – попытался было возразить Саша. – И площади у меня нет. Однушку делить будем?

Модест сгустился, заодно прояснилась и местность. Они стояли на лестничной клетке в институте, рядом с независимым видом тусовалась Татусик и докуривала длинную коричневую папиросу.

Лбов во сне знал, что Туся его не одобряет, и потому он от нее отвернулся.

– Ну и что? Вот из-за такой ерунды разводиться? – Туся подняла выщипанные бровки. – И куда ты теперь пойдёшь?

– Не знаю. Не могу с ней жить больше, – огрызнулся Лбов.

Сон сконцентрировался, стал ясным: Саша даже припомнил, что такой разговор и в самом деле имел место – не далее как вчера.

– Ненавижу, – повторил он во сне то, что говорил наяву. – И квартиру эту ненавижу. И страну эту ненавижу.

– Бу-бу-бу, – подал откуда-то голос Деев.

– Ну ты совсем плохой, такие вещи говорить, – перебила Туся. – Знаешь, что за это бывает? – Она машинально оглянулась, но в курилке никого не было: Модест куда-то исчез. – А страна-то что тебе сделала?

– А вот то и сделала. В говнище сдохнем, как лошьё позорное.

– Ну вот что... – Туся закрыла рот, обдумывая конец фразы. – Я, положим, нормальная, от меня тебе неприятностей не будет. А вот мне неприятности от тебя не нужны. Так что больше я с тобой на эти темы разговаривать не буду. И тебе не советую. Люди разные бывают. Мой дедушка в своё время анекдот рассказал про колхозы. Потом десять лет в лагере смеялся. Ты как хочешь, а мне здесь жить, – закончила она и решительно раздавила бычок в банке из-под венгерского горошка.

– Не слу-лу-лулушай дуру-ру-ру-ру... – Это снова был Модест, он висел где-то под потолком и подавал Саше знаки. Саша чуял, что Модест понимает в этой жизни больше, чем Татусик, и решил довериться Модесту.

– Полетели-ли-ли-ли! – Модест опустил вниз пухлую руку. – Нам надо-до-до-до подниматься!

«Подниматься» – это было хорошее слово. Саша протянул руку, ухватился за модестову пятерню, и они поднялись вверх.

– Бу-бу-бу-бу, – призрачный Модест пускал пузыри в небо, – полетели в кааба-ба-ба-бак. У тебя бу-бу-бу-бли или ба-ба-баксы?

Во сне Лбов откуда-то знал, что «баксы» – это «зелёные», а «бубли» – это «деревянные». В чём между ними разница, он не очень осознавал, кроме того, что получать надо в «зелёных», а платить – в «деревянных».

– Куда зава-ва-вы-вы-валимся? – не отставал Модест.

– К белым медведям! – крикнул Саша.

Тем временем сашин сосед по лавке доел домашнюю булочку с курагой, встал, с кряхтеньем поднял с пола грязный баул и вклеился в толпу, тщась пробиться к тамбуру. Его место занял огромный мужик в рыжей дублёнке. Мужик поёрзал гузном, крякнул и мощно нажал всем телом, очищая место себе и отжимая соседей. Сашу вдавило в тихо дремлющую приоконную бабусю. Та ойкнула и сразу же выставила остренький локоток.

В этот момент затрыднел чей-то сотовый.

Лбов, всё ещё не прочухавшись, автоматически хлопнул по карману, где должен был лежать его «Сименс». В кармане было пусто.

Сотовый затарахтел снова – «трррыньдзь, трррыньдзь».

– Ой, звиняйте! – просипела бабуся, наклоняясь к сумке в ногах и вытаскивая из её зева пронзительно орущий будильник с красной кнопкой наверху. – Вот же старость не радость! Завела и забыла, представляете? – обратилась она к Саше со смущённым оживлением, радуясь возможности завязать разговорчик со свежим человеком. – А вы с Москвы?

– М-минуточку, – невежливым голосом перебил Саша. Он чувствовал, что вот-вот забудет что-то очень важное.

Бабка обиделась, сложила губы гузкой и отвернулась к окну.

Этой секунды Лбову хватило на то, чтобы ворохнуть в голове стремительно тускнеющие угольки сна.

1986 год, март. Москва.

– Интересно, очень интересно, – заключил Модест, выпуская изо рта клуб табачного дыма. – Это, значит, первый раз у тебя было? – Саша кивнул. – А как у тебя называлась эта штука со звонком?

– Сименс, – повторил Лбов.

– Странно. У меня – «мобильник». Или «мобилка». Судя по нашим описаниям, это одно и то же. А вот Тер рассказывал мне про какой-то «пейджер».

– Это совсем другое, – твёрдо сказал Тер-Григорян. – Не телефон. Это вроде калькулятора. И с него нельзя звонить. На неё звонить можно. Только получается почему-то не звонок, а текст.

– Гм, любопытственно. Я вообще-то слышал про нечто подобное. Один товарищ мне говорил, что в Штатах есть автомобильные телефоны. Но это недешёвое удовольствие.

– А может, сименсы и пейджеры – неуверенно сказал Тер, – это разные варианты?

– Разные варианты чего, друг мой прекрасный? – скосил глаза Модест.

– Будущего, – решился Аристакес. – Мы все видим будущее, правда? А оно может быть разным.

– Боюсь, – вздохнул Модест, – что вы, дорогой мой друг, чрезмерно увлекаетесь творчеством братьев Стругацких.

Тер насупился.

– Вы же всё прекрасно понимаете… – начал он.

– Пока что, – наставительно воздел палец Модест, – я ещё ничего не понимаю. Мы имеем дело с неким, не побоюсь этого слова, экстраординарным явлением, но я бы предостерёг вас, дорогие мои люди, от поспешных интерпретаций. Я, признаться, испытываю определённый когнитивный диссонанс…

– Вот опять, – подал голос Аркадий Яковлевич.

– Что? – Модест с недоумением посмотрел на Цунца.

– Эти слова. Я же вам говорил, – Аркадий Яковлевич осторожно выпрямил спину, но стул опасно заскрипел, и Цунц немедленно сгорбился.

– Н-да, – вынужден был признать Эм-Ве-Де, – и в самом деле.

– А что это такое? Ну, этот… диссонанс, – хлопнула ресницами Юна. – Это ведь что-то из музыки?

– М-м-м… – Деев смущённо повертел в руках трубку. – Сейчас уже не скажу. Вылетело из головы. Но в тот момент мне это выражение казалось уместным…

– У меня все слова сразу забываются, – пожаловалась Татусик. – Типа решето.

– Давайте всё-таки по порядку, раз уж мы начали. – Модест потеребил нос. – Надо как-то свести картинки… гм… сейчас так говорят?

– Кажется, нет, – неуверенно сказал Саша.

– А, как бы это сказать, там? То есть, иными словами…

– Ну я как бы понимаю, про что… – ещё неувереннее ответил Лбов.

– Вот! Опять это «как бы»! – Цунц снова скрипнул стулом. – Это я замечал у всех.

– Кроме вас, Аркадий, – напомнил Модест.

– Может быть, у нас просто разный уровень культуры? – не удержался от выпада Аркадий Яковлевич. – Или… – ему пришла в голову грустная мысль, – я не доживу?

– До будущего, когда эти слова будут в ходу? Это вряд ли. Вы нас всех переживёте, – то ли успокоил, то ли обидел Цунца Модест. – Итак, дорогие мои люди-человеки, надо нам как-то разобраться. Вульгарные версии типа коллективной сложнонаведённой галлюцинации мы, с вашего позволения, отложим в сторонку…

– У меня никаких галлюцинаций, – обиженно сказала Юника.

Это было правдой. Судя по её рассказам, она и впрямь ничего не видела – ни наяву, ни во сне, ни по пьяной лавочке. Зато её расширившийся словарный запас оказался самым волнующим и загадочным. Понять смысл некоторых её словечек и выражений было задачей непосильной. Юна, к примеру, твёрдо знала, что «тарантино это кул», но что такое «тарантино» и «кул», объяснить была не способна. После долгих расспросов она вспомнила, что «тарантину не смотрела, да никто его не смотрит по чесноку», но это было всё. Зато в других юниных словечках эрудированный Модест опознал искажённые названия западных фирм, в основном производителей одежды и косметики. Слово «презики» тоже было совместными усилиями расшифровано, хотя результат девушку смутил. Ещё Юна приобрела манеру кстати и некстати издавать звук «вау!», означающий, судя по всему, восторженное удивление. Модест с его обострившейся склонностью к философствованию, отметил, что «вау», видимо, является парным понятием к исконно-русскому «бля», тоже выражающему удивление, но неприятное.

У прочих дела обстояли примерно так же. Ещё в прошлом ноябре Татусик как-то озадачила Тера вопросом, что означает по-армянски «спонсор» и «рэкет». Аристакес твёрдо заявил, что в армянском таких слов нет. Присутствующий при сём англоговорящий Модест оба термина легко перевёл, напомнив Теру, что как раз он, Тер, последнее время довольно часто употребляет эти слова, – в основном рассказывая о племяннике, имеющем нехорошую привычку клянчить деньги у родни. Тер, в свою очередь, сильно удивился: английского он не знал совершенно, американских детективов не любил, а в школе учил немецкий.

Случались происшествия и интереснее. Татусик, например, поймала Модеста за тем, как он, набивая трубку, бормочет сквозь зубы какую-то песенку. Песенка ей понравилась, особенно про славу Греции твоей и про воду, в которой как тростник, архипелаг пророс. Когда она потом спросила Модеста, тот недоумённо пожал плечами: он ничего подобного не помнил. Настырная Тася села за стол, взяла ручку и начала выписывать запомнившиеся строчки. В конце концов она восстановила самое начало и последний куплет и снова пошла к Модесту. Тот стихи одобрил – но так и не сообразил, чьё это и откуда.

Потом была история с «плазменным экраном» и рецептом коктейля с абсентом, и со всем этим нужно было, наконец, что-то делать.

– Так или иначе, – вещал Эм-Ве-Де, – я предлагаю следующую программу действий. Перед нами два вопроса. Нет, три вопроса… Нет, даже четыре. Во-первых, вопрос «что». Что, собственно, происходит? Во-вторых, вопрос «почему». Почему это происходит именно с нами и именно сейчас? В-третьих, о нашем отношении к происходящему. Как нам нужно себя вести в сложившейся ситуации. И, наконец… нет, всё-таки три вопроса, да. Итак, дорогие мои люди… Тер, ты что-то хотел сказать?

– Да, – немногословный обычно Тер явно выказывал признаки нетерпения. – Я тоже думал. У меня получается вот что. С нами происходит то, что мы научились чувствовать будущее. Мне кажется, достаточно близкое, но доказать не могу. Дальше, почему? В бога я не верю. Значит, это какой-то эксперимент. На нас ставится опыт…

– Почему на нас? – перебил Саша.

– А почему бы и не на нас? – внезапно вступил Модест. – Я уже думал о чём-то подобном. В сущности говоря, дорогие мои друзья, мы все вполне подходим в качестве подопытных кроликов. Кто мы такие? Типические, – это слово он произнёс осторожно, как пробует дорогу идущий по наледи, – н-да, лучше быть попроще… типичные представителей своей социальной страты…

– Чего? – не поняла Юна.

– М-м-м, вот опять… Я хотел сказать, мои дорогие люди-человеки, что мы с вами – типичные представители нашей технической интеллигенции. Опять же, набор персоналий весьма презента… презента… проклятье! – Модест поморщился, как будто съел кислого.