Текст книги "Факап (СИ)"

Автор книги: Михаил Харитонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 78 страниц) [доступный отрывок для чтения: 32 страниц]

День 102

Тьфу-тьфу-тьфу, кажется, больше ничего не колет. В связи с чем послушал с утра «Салернский кодекс здоровья» Мазафаки, в варианте с домбрами и паровой турбиной. Это, конечно, уже постнеоакадемизм, но в наушниках Мазафака почему-то есть. И Дурашкин есть. И Ли Йорг Цимес-младший. И даже Магнус Пруст, представьте себе, есть! Адаптированный, конечно. Но всё-таки. Ну вот кем надо быть, чтобы себе Пруста закачать? А?

А вот Веберна почему-то почти ничего. Зато есть Губайдуллина. К чему она? Не понимаю я такой избирательности.

Из прочего интересного. Думаю, а может как-нибудь извернутся и синтезировать табак? Никотин как таковой сделать вроде бы можно. Но я-то люблю именно табачок. Чтобы покурить, подышать дымком. Одно плохо: я, оказывается, почти ничего не знаю про табачный лист. То есть думал, что знаю, дошло до дела – ни хрена. Вот просто никак.

А вообще мне, конечно, грустно. Потому что выхода для меня никакого нет. Ну разве что в пустоту без скафандра. Хотя вот этого, извините, не дождётесь. Год буду здесь сидеть, а в пустоту без скафа не выйду. Не дождётесь. Не знаю, правда, кому я это говорю. Но не дождётесь.

Ну что, давайте снова про дона Рэбу? Я про него ещё не всё рассказал.

Судя по всему, план разжигания крестьянских бунтов был уже его собственным. Правда, совсем уж спрятать уши ему не удалось. В частности, слухи о том, что крестьянские армии – в том числе печально известное своими зверствами воинство дона Кси и Пэрты Позвоночника – подкармливаются непосредственно первым министром, достигли двора. Смысл подобных мероприятий был очевиден: в очередной раз поджарить пятки баронам. Баронам это категорически не понравилось и они решили, что пора бы Его Величеству сменить фаворита. Соответствующую мысль довели до сведения Его Величества. Довели обычным путём – через очередную королевскую фаворитку. Пиц Шестой ответствовал в том смысле, что дон Рэба пользуется его полным доверием и защитой. Но, видимо, высочайшее неудовольствие он всё-таки вызвал. Выразилось это в том, что при дворе почему-то стало можно говорить о новом фаворите в самом неуважительном тоне. Шуточки про мышь в сарае и тому подобное зазвучали снова. Особенно изощрялись те, кто уже успел как следует испугаться.

Дон Рэба выждал, а потом устроил чистку правительства, вышвырнув оттуда представителей родовой аристократии, а также пробравшихся на высокие должности книгочеев. При этом он учинил и сокращение должностей, истребив множество синекур и хлебных местечек. Одновременно с этим он открыл первую в истории Арканара школу для подготовки административных кадров, наполнив её детьми купцов и мелкого дворянства. Прокуратором школы он поставил монаха из Святого Ордена, некоего отца Кина, человека со сложной судьбой. Отец Кин получил известность "Трактатом о доносе", привлёкшим внимание публики утверждением, что перед доносчиком и дознавателем равны все. От простолюдина до великого барона. А неприкосновенность и особые права аристократа лишь пустой звук, если речь идёт о государственной измене и иных тяжких преступлениях... Трактат получил публичное одобрение дона Рэбы. А его сочинитель – вышеупомянутую должность.

Это было уже серьёзно. Речь шла о прямом объявлении войны благородному сословию. Ну или как минимум, об откровенном вызове. Благородное донство это осознало. И ответило в своём стиле.

Для начала дон Рэба получил вызов на дуэль от некоего дона Кудао по прозвищу Косоглазый. Тот был отличным фехтовальщиком и известным бретёром. Рэба вызов принял. Но, ссылаясь на верность долгу и загруженность делами, попросил отсрочки на три дня. Это не противоречило дуэльному кодексу. На следующий же день первый министр арестовал всю семью и несколько любовниц дона Кудао. А самого дона вызвали в Весёлую Башню. То есть – в самую известную и самую страшную  столичную тюрьму. Что ему там рассказывали и показывали, точно неизвестно.

Дуэль состоялась тем же вечером. Состояла она в том, что дон Кудао после первого же выпада противника выронил шпагу и попросил о милосердии. Дон Рэба не только даровал ему жизнь, но и избавил от смешной клички. Самолично выколов дону косивший глаз.

Другой бретёр, тоже бросивший вызов первому министру, просто не дожил до дуэли: то, что от него осталось, нашли в каком-то грязном переулке. Дон Рэба выразил по этому поводу приличествующее случаю сожаление.

Дальше имела место парочка покушений. Они оказались безуспешными: как выяснилось, первого министра очень хорошо охраняли. В обоих случаях дон Рэба добрался до заказчиков и их семей.

В тот же год было учреждено Министерство охраны короны, довольно быстро снискавшее себе весьма однозначную – страшненькую – репутацию. Во главе Министерства дон Рэба встал самолично.

А потом под его эгидой были организованы так называемые "охранные отряды", они же серые роты, основу которых составили личные подданные короны.

День 103

Как-то пусто на душе, что-ли. Ничего не хочется – ни музыки, ни еды. От нечего делать читаю инструкции к местной компьютерной сети. Хочу всё-таки попытаться разблокировать комп. Просто не понимаю, как. Но должен же быть какой-то способ!

Хотя... я вот о чём думаю. А почему, собственно, он заблокировался? Если предположить, что это не специально ради меня. Но вот так, по штатному расписанию. Так вот, основная причина такой суровой блокировки – это невозможность корректно поддерживать протоколы нуль-перехода. А в каких случаях это может быть? Ну, например, возьмём такой маловероятный случай, что потеряны галактические координаты станции. Хотя нет, потерять координаты невозможно. Или они вдруг изменились. Или изменились координаты какого-то другого объекта, для этой станции играющего роль привязки.

А ведь такое могло быть. То, что какой-то искусственный космический объект неподалёку разрушился – это медицинский факт, как выражается Славин в таких случаях. Откуда-то прилетела ко мне та труба, правда ведь? И радиатор чем-то пробило. Похоже, где-то не очень далеко в космосе болталась какая-то массивная конструкция. Думаю, сильно более массивная, чем станция, потому что координатная сетка привязывается к максимально тяжёлым объектам, уж это можно в Тёмкина-Карамаева не смотреть. В общем, координаты станции перестали уточняться. Пошёл непредсказуемый дрейф. Поскольку станция пассажирская, по протоколу ГПП/14МКС, то что должна делать автоматика в таком случае? Правильно, блокировать все переходы. Напрочь. Чтобы, значит, мышь не проскочила.

Но ведь должны же они знать, что на станции человек? Должны. А значит, они должны меня спасать. Потому что деятельного гуманизма никто не отменял. Ну а если на меня он вдруг не распространяется, они должны были меня добить. Но в любом случае они должны что-то делать! А тут ни два, ни полтора. И, кстати, опять в боку что-то нехорошее шевелится.

Ладно, чего уж там. Надо как-то добить арканарскую тему.

Когда "серые роты" только появились, у землян была уверенность, что это подготовка антиаристократического переворота. Во главе которого стоит, несомненно, король. Который, дескать, намеревался заменить благородство древнее благородством пожалованным. То есть сменить независимую аристократию на новое сословие, обязанное своим положением исключительно монарху. Что сразу делало возможным и даже необходимым интеграцию с соанской монетократией, а также окончательное решение ируканского вопроса.

В принципе, ничего такого уж необыкновенного в этом не было. Подобные планы проводились в жизнь – с разной степенью успешности – и в земной истории, и в истории других планет. Разумеется, реализация таких проектов предполагала большую кровь. Но это всё было бы переживаемо, если бы не одна неприятная деталь. А именно: "серым ротам" надо было на ком-то оттачивать зубы, и дон Рэба натравил их на книгочеев.

Опять же, выбор жертвы был вполне логичен. Новой структуре нужен был враг достаточно слабый и при этом непопулярный. Книгочеев в народе считали – причём справедливо – доносчиками и проходимцами. И, естественно, очень не любили. Аристократия относилась к ним презрительно, и уж точно без сочувствия. Сами по себе книгочеи были слабы, причём во всех смыслах – начиная с неумения держать в руках меч и кончая отсутствием солидарности. В общем, если на ком-то и можно было потренироваться, так именно на них.

Конечно, и здесь были свои минусы. Например, книгочеи оказывали ценные услуги коронной страже и прочим организациям, следящим за порядком. Но, учитывая грандиозные планы короля и его министра, на такие мелочи можно было не обращать внимания.

Антон-Румата всё это понимал. Во всяком случае, в первом отчёте, где затрагивалась эта тема, он довольно спокойно писал, что "серые" нашли себе подходящую жертву, и выражал осторожные опасения, что это может привести к остановке научного и культурного развития. Однако всё это было без паники и задвига на теме.

Однако через пару месяцев Малышев написал новый отчёт, внеочередной, где он заговорил уже по-другому. Происходящее с книгочеями он назвал катастрофой, и выразил мнение, что нужно бросить все силы на "спасение лучших", как он это сформулировал. Там же он написал, что дон Рэба готовит фашистский переворот.

Представляю, что подумали кураторы группы. Но психолога к Антону-Румате не прислали.

А зря.

День 103

Да, тот же день. Поужинал плотно, полежал – и опять на творчество потянуло.

Заметил, кстати, такую закономерность. Если днём берусь за писанину, я больше по фактам прохожусь. А вот вечерком, поевши – тогда тянет на рассуждения. Интересно, у меня это у одного, или это вообще в принципе так устроено? С Левиным поговорить бы на эту тему. Эх, где он теперь?

Написал и чувствую: глупость сморозил. У них же нет никакого "где". И "там" тоже нет. Только не в том смысле, что у нас есть, а у них нет, а наоборот. Это у нас "где", потому что у нас нет "везде", а у них есть. То есть даже не "везде", а как бы... пространство – это преграда, а у них нет преград. Тэтан, не постулирующий существования или несуществова

О пёс, ну что это со мной? Ни с того ни с сего пропёрло на какую-то хрень. Похоже, Левин всё-таки напихал мне в мозги всякого лишнего. Иногда лежу – и вот какие-то такие мысли возникают. Я их, конечно, гоню, но не всегда успешно. Выбраться бы отсюда в нормальную жизнь – всё как рукой сняло бы. А так – не очень это у меня получается. Извини, Лена.

На чём я там остановился? На том, что Антон углядел в орле нашем доне Рэбе и его политике фашизм.

На Земле он, конечно, язык бы попридержал. Чтобы не идти потом работать на водорослевую ферму, например. Или техником на отдалённую станцию. Потому что с человеком, назвавшего кого-то фашистом, да ещё публично, вряд ли кто-то будет работать. Да и общаться.

Я, кстати, раньше думал, что это просто так принято. Ну, типа, общественный консенсус. А потом случайно узнал – надо было выяснить одну вещь, совсем с другими делами связанную – что это, оказывается, закон. В прямом смысле. Предложен каким-то правоведом с фамилией то ли Гудвин, то ли Гадвен. Принят Мировым Советом шестьдесят с лишним лет назад. Так вот, согласно этому закону, слово "фашист" – не оскорбление, а обвинение. Ну как слово "убийца", например. Только серьёзнее, потому что убийцей можно человека назвать в переносном смысле – типа, он убил хорошую идею или перспективную тему исследований. А вот слово "фашист" переносного смысла не имеет. И написать про кого-нибудь в официальном документе, что он фашист, или на публике такое сказать, означает ровно то, что ты считаешь данного человека врагом планеты Земля и настаиваешь на его немедленной изоляции от общества. И если ты окажешься неправ – отношение к тебе будет соответствующее. Потому что и в БВИ про тебя будет сделана соответствующая запись, и вообще огребёшь. По полной.

И это, кстати, очень правильно. Потому что иначе общественность только и делала бы, что повсюду выискивала фашизм и друг друга называла бы фашистами. С неё станется. Так что пусть лучше это будет общественное табу. Как оно, собственно, и есть.

Но Антон этим табу пренебрёг. Более того, в последующих его донесениях и разговорах с коллегами он настаивал, что в Арканаре "поднимается фашизм". Говорил он об этом настойчиво, даже навязчиво. Причём пытался доказать это, ссылаясь, в том числе, и на начинающиеся преследования "людей книги". Подвёрстывая это дело к фашистской ненависти к культуре.

Ну, собственно, формальные основания для этого у него были. По учебнику, фашизм – это активный антигуманизм. То есть абсолютная противоположность деятельному гуманизму, ну и соответственно, всему тому, что нам близко и дорого. У фашизма есть признаки: отрицание равенства людей, милитаризм, культ жестокости, религиозный фундаментализм, насаждение фобий и предрассудков, при этом извращенство всякое, ну и так далее. Наизусть уже не помню, но всё очень скверные вещи. Ненависть к культуре в списке присутствует. Дальше обычно пишут, что на Земле было несколько попыток реализации фашистских идей, последняя закончилась Полуднем. Но все эти попытки были относительными, потому что полный фашизм означал бы конец цивилизации. Сейчас вероятность наступления фашизма крайне мала, но забывать о ней не следует, поэтому надо ещё более крепить солидарность, коммунарское сознание, деятельный гуманизм и всё такое прочее.

Это в обычных учебниках. Если копнуть чуть глубже, выясняется кое-что любопытное. Например, то, что само слово "фашизм" как обозначение всего плохого появилось достаточно случайно. В двадцатом веке прошлой эры так назвался политический режим в одной стране. В соседней был режим куда хуже, назывался он "национал-социализм", но чтобы не поганить хорошее слово "социализм", его стали называть фашизмом тоже. Потом слово вообще очень сильно распространилось, как обозначение всякого зла. И даже в пресловутом Халифате этот самый "фашизм" был формально под запретом – как и вообще все европейские учения. Хотя сейчас мы считаем Халифат чуть ли не образцом фашистского государства. Вот такая диалектика.

В общем-то, я даже понимаю, зачем вокруг этого самого фашизма такой кипеш. У всего должна быть противоположность. Не просто какая-то там альтернатива, а именно полная противоположность. Как чёрное и белое. Иначе мы мыслить не умеем. И если белое есть, а чёрного нет, мы будем его себе придумывать. И ведь до чего-нибудь додумаемся, скорее всего, до плохого. Например, глаза себе выколем, чтобы только увидеть это самое чёрное. Так что лучше уж противоположность будет готова заранее. У всего. И у нас самих, значит, она тоже должна быть. Мы – люди, гуманисты и коммунары. Значит, должны быть какие-то они – нелюди, антигуманисты и фашисты. И надобно, чтобы они действительно были. Но желательно в далёком прошлом, потому что зачем нам такое счастье сейчас? Низачем не надо. А уж каким словом это называть – дело десятое.

Но это я сейчас так рассуждаю. А когда в интернате мой приятель Вадик Коноплёв меня по дури обозвал фашистом, я взял да и засветил Вадику по морде. И он потом ещё просил меня не говорить Учителю, за что. Потому что иначе у Коноплёва были бы неприятности куда серьёзнее, чем у меня.

Если уж об этом. Ты-то, Лена, в семье воспитывалась. Ну, в такой семье, как у тебя, это естественно. А я – как все, в интернате. Про фашизм услышал впервые от старших мальчиков. Что были, дескать, такие, которые мучили и убивали хороших людей только за то, что они были хорошие. И что слова, которым они назывались, нельзя никому говорить, потому что за это накажут на всю жизнь. Я даже и не знал, как это – на всю жизнь. И что за люди, которые убивали хороших. Попробовал что-то выяснить у своего Учителя, тот мне сказал, что об этом не то что говорить, а даже спрашивать нельзя. Нельзя и всё. Потому что детской психике такое знание вредит. Ну, в общем, заинтриговал он меня донельзя.

Потом у нас прошёл первый урок антифашизма. До сих пор помню. Завели нас в комнату, погасили свет, зажгли настоящую свечу. Включили головизор на всю стену. И стали рассказывать и показывать такое, что у одного мальчика обморок случился. Потом-то я узнал, что если бы никто в обморок не упал, то учителям сделали бы втык... В общем, тогда и меня проняло. В ту ночь я заснуть не смог. Да и в следующую, честно говоря, тоже.

Но на следующий урок мы пришли все, хотя нам сказали, что кто не хочет, может не ходить. И на послеследующий тоже. Не ходить было стыдно. Не знаю, как у девчонок, а у нас считалось позором не ходить. Хотя потом многие рыдали в подушку, а кто-то и в кровать писался.

Когда мы подросли, запугивать нас перестали. Зато стали что-то объяснять. В самом простом виде: фашизм – это против людей и всего человеческого, самоотрицание цивилизации, болезнь разума и всё такое прочее. Рассказывали про фашистов – Шан Яна, Савонаролу, Гитлера, Рейгана, Дугина, Хомейни, Джемаля, аль-Махди. Звучало всё это жутко. Помню даже, как у нас в дискуссионном кружке обсуждалась тема, что лучше с точки зрения деятельного гуманизма – гибель земного человечества или фашизм. Насколько я помню, в итоге сошлись на том, что фашизм хуже. Потому что если человечество просто погибнет, останутся другие гуманоидные цивилизации, а вот если на Земле воцарится фашизм, то это уже будет конец человечества как вида, потому что Земля тогда всех поработит, а потом уничтожит. Учитель нас выслушал, а потом поправил – дескать, не всё так однозначно, даже в фашистском обществе остаются здоровые силы, ну и те де и те пе. Но в целом он был доволен, да.

Ну это я так, лирике предался. А вот почему Антону вдруг так снесло голову на этой теме – вопрос интересный.

Левин над этим думал и пришёл к выводу, что это Званцев специально настропалил пасынка. Скорее всего, чтобы отвлечь его внимания от своих собственных дел.

По мнению Бориса, к тому времени Званцев уже попробовал реморализатор на людях. Основывался он на донесении агента Павла Бунге, в тот момент исполнявшего роль старшего постельничего герцога Ируканского. Он тайно побывал в поместье Бау по личному поручению герцога: тот пытался склонить барона к военно-политическому сотрудничеству с Ируканом. Из этого ничего не вышло, да и не могло, даже будь барон настоящим арканарцем: сотрудничество с герцогом при имеющихся раскладах ничего доброго барону не сулило. Однако в своём отчёте он упомянул удивительную вышколенность и безусловную преданность баронских слуг. На фоне обычного арканарского разгильдяйства это смотрелось странно. К тому же в замке постоянно жили какие-то посторонние. Судя по внешнему виду и манерам, это были люди из Ордена. Что они там делали – непонятно: все попытки что-то выяснить натыкались на ту самую истовую верность баронской прислуги. Павел заподозрил, что барон Ордену должен денег и пытается расплатиться какими-то услугами. Но, в общем, он по этому поводу особо не напрягался.

Малышев, однако, бывал в Бау достаточно часто. Не заметить странностей, там творящихся, он не мог. Возможно, Званцев ему всё это как-то объяснил – ну то есть чего-нибудь наплёл. Но перенаправить интересы пасынка в другом направлении – перенаправил.

Антона тоже можно понять. Он находился на другой планете, жил среди реального Средневековья, а отчим был единственным человеком, которому он доверял полностью. К тому же версия про фашизм хорошо ложилась на его собственные комплексы и проблемы. И если отчим о них знал или догадывался – он надавил на нужное место. Нажал, так сказать, на красную кнопку.

Это не значит, что у Антона совсем не было рациональных аргументов. Они были, и он их неоднократно излагал. Например, то соображение, что примеры целенаправленной борьбы с культурой как таковой в арканарской истории уже были.

Например, Барканская резня.

День 104

Как-то переел всего. Попробовал в «Поварёнке» сделать порционные судачки а натюрель. Возникли проблемы с корнем сельдерея – какой-то не тот получается корень. Плюнул, отправил продукт в переработку, занялся филейчиками из дроздов с трюфелями. Вроде всё правильно сделал, попробовал – не то. Причём самое подлое – непонятно, что именно не то. Но вот не то, и всё тут.

Плюнул, выпил томатного сока – этот хоть нормально выходит – и пошёл музыку слушать. Та же хрень. И Моцарт не Моцарт, и Фрескобальди не Фрескобальди. Как будто чего-то не хватает. Более-менее пошёл только Пярт с колоколами, который мне раньше был ну совсем никак.

Неохота и за собой следить. Опять перестал мыться, с ногтями снова проблемы. Бородёнка свисает козлиная, с сединой, смотреть противно – а заняться собой сил нет. Моральных, в смысле.

Причина-то понятна. Варюсь я тут в собственном соку, дичаю. И ничего поделать не могу.

Ладно, хватит ныть, у меня ещё кусочек арканарской истории не оформлен.

Я вроде как писал, что Святой Орден построил факторию на старом континенте. За прошедшие годы эта территория расширилась за счёт окрестных земель. Эсторские власти сохраняли над этой территорией какое-то подобие суверенитета, но в орденские дела не лезли. По слухам, очередной эсторский правитель даже собирался сдать эти земли Ордену в аренду до конца правления своего сына – в обмен на небольшую денежную сумму и орденскую охрану. Сделка не состоялась, так как правителя вместе с сыном удавили раньше.

Орденские начальники, в свою очередь, вели себя подобающе. Поскольку Орден отрицал, что обладает хоть чем-нибудь, то и свои земли они скромно именовали не "владениями" или "провинциями", а "областью Святого Ордена". Эсторских чиновников встречали низкими поклонами и дорогими подношениями. Это всех устраивало.

Фактической столицей Области был город Баркан, некогда небольшое сельцо при торговом тракте, названное в честь святой Бары. Что довольно точно характеризовало местные нравы и основной способ заработка: местные женщины славились податливостью и небрезгливостью. С приходом монахов сельцо выросло до города, в котором нравы заметно устрожились, зато благосостояние жителей заметно выросло. Аборигенов Орден особо не притеснял, зато обеспечивал защиту. Даже местные рынки были свободны от криминала и поборов, что крайне благоприятно сказывалось на ценах. Кроме того, монахи лечили больных, давали в долг под низкий процент и делали отличное оружие, каковое довольно скоро стало значимой статьёй барканского экспорта.

Разумеется, жизнь в Баркане была далеко не идилличной. Основные выгоды от сложившегося положения дел имела орденская верхушка и богатейшие люди города. Экономический рост порождал не только общий подъём, но и острейшее социальное неравенство, не смягчаемое традиционными благотворительными практиками, как в Арканаре и Ирукане, или подачками бедноте, как в Соане. Сосуществование светских и орденских порождало трения. Но, в общем, выгоды ситуации заметно превышали невыгоды.

Всё это было разрушено одним человеком. Причём его подлинное имя так и осталось неизвестным, а устоявшегося прозвища у него не было. Его поклонники называли его "сам" или просто поднимали к небу палец. Противники называли его по-разному, в основном ругательно. В летописях и рассказах он проходил как "чёрный" или "закутанный" – или, более литературно, "Пророк под покрывалом", поскольку он в любую погоду ходил в глухом капюшоне, а нижнюю часть лица заматывал чёрной тряпкой с отверстием для рта.

Пророк был выдающимся оратором. Брал он, судя по всему, не только риторическими красотами, но и отличным "чувством толпы". Он умел сказать ровно то, что нужно именно этим людям именно здесь и сейчас. Первая же его публичная проповедь в Баркане – что характерно, на площади Правосудия, где проводились публичные казни – вызвала огромный интерес. Впоследствии его речи стали ежедневными, причём толпа собиралась за несколько часов до начала выступления.

Орденские власти, разумеется, проповедника заметили. Но всё, что он говорил, было чистейшей ортодоксией, под каждым его словом мог бы подписаться святой Мика лично. Занимался он в основном обличениями корыстолюбия и развращённости – как мирян, так и монашества. В критике он, однако, знал меру, не задевал по-настоящему значимых людей, а если к чему и призывал, так это к покаянию и исправлению.

Вскорости выяснилось, что, помимо публичных выступлений, Пророк проповедовал и тайно, на секретных сборищах. Там он вёл себя значительно смелее – то есть обвинял руководство Ордена в предательстве идеалов, тайном разврате и собирании богатств мирских. Он проклинал богатство Баркана, его спокойную и мирную жизнь, и призывал огнь, глад и Синюю Смерть на головы орденских владык, променявших служение на тайное обжорство и развратные утехи. Особенно же страстно он выступал против светской культуры, музыки и литературы. Ему принадлежат знаменитые слова – "каждая прочитанная буква отдаляет человека от Бога больше, чем убийство и клятвопреступление".

Такие речи руководству Ордена показались излишне резкими. От Пророка решили избавиться. Но попытка арестовать его прямо на площади вызвала взрыв возмущения со стороны толпы, которая его и отбила. После чего тот перестал появляться на людях сам. Зато сотни его последователей стали пересказывать его проповеди всем желающим. Пересказывать, так как Пророк категорически запрещал записывать за собой, настаивая на том, что записанное слово – труп, а речь должна быть живой и исходить из глубин сердца. Последователей отлавливали, но появлялись новые. Пророка под покрывалом уже открыто называли святым, некоторые говорили, что это сам Святой Мика, которому бог даровал бессмертие и вернул из страны варваров. Напряжённость нарастала, карательные меры только ухудшали ситуацию.

Взрыв произошёл из-за ничтожной вроде бы причины. В припортовых книжных лавках появилось новое, исправленное и дополненное, издание "Многоблудных похождений Мики". То есть не вполне приличного светского сочинения, повествующего о молодых годах будущего святого, когда он бесстыдно и непробудно тешил беса самыми разными способами. Ничего крамольного в этой книжке не было, так как грешную молодость признавал за собой и сам Мика, и его официальные биографы. Однако поклонники Пророка пустили слух, будто покупатели данного сочинения, в том числе и руководители Ордена, тайно устраивают кощунственные оргии, специально повторяя все грехи Мики. А пресловутая книжка является своего рода руководством для похабного действа, оскорбляющего бога и святых. Многие в это поверили, другие – предпочли сделать вид, что верят.

Погром начался с того, что невесть откуда взявшаяся, но внушительная толпа монахов и распропагандированных мирян разгромила несколько лавок вместе с владельцами. Орденская стража оказалась бессильна, а часть стражников примкнула к погромщикам. Толпа, воодушевлённая отсутствием сопротивления, пошла на город, по пути обрастая, как снежный ком, новыми и новыми людьми. Погромщики вламывались в дома побогаче, убивали владельцев и челядь, били и крушили всё, что подвернётся под руку и искали похабные книги. Если книги – любые – находились, их жгли вместе с домами. На беду, было ветрено, так что пожар заполыхал очень быстро и в полную силу.

Что было дальше – понятно.

Когда, наконец, орденские власти сумели навести порядок, треть Баркана представляла собой дымящиеся развалины. Было убито множество ни в чём не повинных людей. По слухам – разумеется, очень сильно преувеличенным – в Баркане не осталось в живых ни одного грамотного человека из светских. Уничтожены были и культурные ценности, включая знаменитую Барканскую библиотеку. Что особенно любопытно: сгорели архивы Ордена, причём последующее расследование показало, что неизвестные, штурмовавшие архивный комплекс, были хорошо организованы и действовали профессионально, прикрываясь толпой как живым щитом. Сами архивы уничтожались аккуратно и последовательно: погромщики добрались даже до тайных подвалов и подземелий и то ли сожгли, то ли похитили их содержимое.

Последствия Барканской резни были крайне неблагоприятными для Ордена. Помимо чисто материальных потерь, пострадало самое дорогое – репутация. От монахов отвернулись многие из прежних покровителей, в том числе эсторская династия. От разрыва отношений и высылки в Запроливье Орден спасла только гигантская взятка правящей семье, а также демонстративное наказание всех, сколь-нибудь причастных к событиям. Даже глава Ордена был вынужден покинуть своё кресло и отправиться в монастырь простым монахом.

Разумеется, Орден учинил расследование, в ходе которого были схвачены и допрошены с пристрастием сотни людей. Однако никто из ближнего окружения Пророка под покрывалом в сети не попал. Сам Пророк тоже исчез. Все попытки выяснить о нём хоть что-нибудь результата не дали. Во всяком случае, орденские власти предпочли сделать вид, что это так.

Земным историкам пришлось повозиться, однако загадку они решили. Сопоставив все имеющиеся факты, они пришли к выводу, что по Ордену отработал ни кто иной, как Арата Красавчик, впоследствии более известный как Арата Горбатый.