Текст книги "Дет(ф)ектив"

Автор книги: Михаил Берг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 9 страниц)

Глава 15

Он помнил, как пришел вечером домой, вытащил из почтового ящика газеты и явно иностранный конверт с тюбингенским штемпелем, и не сразу сообразил, что произошло. Все перевернуто вверх дном, какие-то старые носки валяются посреди комнаты в перемежку с его рубашками, пиджаком от синего костюма, у которого оба кармана свисали сизо-черными языками удавленника, все бумаги из письменного стола высыпаны наружу, в ванне из крана хлещет вода; и, только войдя в комнату жены, он увидел на ее кровати разорванный пакет с какими-то бумагами, фотографиями и запиской.

Он ожидал нечто подобное, но все равно оказался не готов, хотя за две недели четверо из его бывших друзей, имеющих жен, получили по такому пакету, содержание которого варьировалось примерно вокруг одних и тех же ситуаций. Расплывчатые фотографии, на которых, однако, можно было узнать и его, Борю Лихтенштейна, скажем, звонящего из будки-автомата, а рядом, просвечивая сквозь стекло, женская фигурка в капюшоне, но лицо узнаваемо; а на второе – пару распечатанных и подслушанных телефонных разговоров с какой-нибудь убийственно неопровержимой деталью на сладкое. И хотя подделать все эту галиматью не представляло труда – никаких подделок не было: чистая работа, по правилам, не подкопаешься, свои нормы профессионализма. И никуда не денешься, не пожалуешься прокурору, не напишешь опровержение в газету, то есть – пожалуйста, жалуйся кому угодно, даже дело могут завести, скажем, за оскорбление чести и достоинства гражданина, за клевету и разглашение порочащих его репутацию сведений. Hо никакой клеветы – комар носа не подточит; в то, что вручалось ему с каменным лицом, он потом, наедине с бессильным отчаяньем и отвращением беспомощности, вчитывался, то с облегчением находя явный подлог, не было этого, не говорил он так, да и вообще, что за тон, он никогда, ни при каких обстоятельтсвах, чтобы такие обороты, при его умении формулировать мысль, все эти мычания, обмолвки, косноязычие, как будто – но тут же, по знакомому сравнению, метафоре, странной транскрипции хмыканья, переведенного из звука в незнакомое слово, с ощущением бесконечного падения, пропасть, медленная, неотвратимая разверстая пропасть – узнавал себя. Но таким скукоженным, маленьким, нелепым, будто смотрел фильм, снятый скрытой любительской камерой, где в кадр попадало все то, что должно быть отсечено, вроде ненужных подробностей, бесконечных отступлений. С ужасом и брезгливостью узнавая по какой-нибудь убийственной детали – убийственной именно для него, только для него и никого другого, потому что никто иной, не смог бы узнать в этом суетящемся, надутом, что-то постоянно изображающем человечке его, Борю Лихтенштейна (правда, порой попадались истинные перлы, хоть тут же заноси в архив – прекрасная, отточенная мысль, найденный образ, удачная, остроумная метонимия – не жалко было распылять себя на эти бесконечные разговоры).

Что делать – спрятаться, уйти навсегда, как отец Сергий, уехать, бросить все и всех, начать жизнь сначала, замолить грехи? Вся его жизнь разрушилась за пару недель, и он ничего не мог поделать, ничего не мог спасти, он должен был позвонить им, тому, кто, он знал, стоит за всем этим, и попросить пощады, но вот вам – не дождетесь, понятно, не дождетесь, он пройдет этот путь до конца, потому что другого пути у него.

Hу, как у нас покаянием, не стоит ли сначала посмотреть на себя, наш дорогой праведник, говорил ему неведомый адресант. Hе рой яму другому, если сам слепой как курица, и не видишь конца, который у тебя ближе, чем у кого бы то ни было, раз так любил сладенькое, так ловко претворялся святошей, борцом за справедливость, ну, что скажешь теперь – это тебе наш Нюрнберг, взамен твоего.

О, все было устроено очень хитро, с забавными перекрестиями, никто не получал именно своего, компромат касался чужих жен, обших знакомых, да и основные материалы пересекались; но все было понятно и так, ибо телефоны никто не отменял и возможность поделиться новостью резервировалась как само собой разумеещееся.

С газетами и письмом в руках, которое он чисто машинально засунул в карман, Борис смотрел на перевернутую вверх дном комнату жены, на весь кавардак, совершенно особого оттенка, вдруг ощущая себя погруженным в тонкую прозрачную капсулу, из которой кто-то потихоньку высасывал воздух, заставляя его задыхаться, чувствовать тяжелую хватку на булькающем горле. И потянувшись к уже знакомой рыхлой стопочке, собранной вместе из предыдуших посылок и копирующих, нагло повторяющих то, что уже видел ни раз за эти последние страшные дни, он увидел записку с крупным девичьим почерком его жены, привычным еще со студенческой скамьи, почерком первой ученицы и первой красавицы факультета, Ленки Ширман, которую он любил когда-то, любил и сейчас, одновременно ужасаясь, боясь, ненавидя. Можно было не читать. Содержание представимо, как и ее реакция. Она уходит, увозит Машку, которую он никогда, понимаешь, никогда больше не увидит, она не хочет жить, не хочет жить с тем, кто перепробовал всех ее подруг, не хочет жить вообще, не желает, будь он проклят, проклят, проклят…

Дура, идиотка – он развернулся на каблуках, ощущая как падает на него потолок, весь мир, как душа сомкнута двумя плоскостями, будто пресс с начищенными до блеска поверхностями уже сжимал его с боков, и сейчас, через мгновение, выпустит душу.

Надо остановить ее, пока не поздно – пусть он виноват, пусть ему нет прощения, но Машка-то здесь причем? Проклятая истеричка, он боялся ее склонности к экзальтированным, на зрителя решениям, театрально демонстративным скандалам, к которым привык, как к перемене погоды за все эти пятнадцать лет. И одновременно, как приглушенный шум дождя с нестрашным громом, откуда-то издалека, за бесконечными расстояниями домов, деревьев, улиц, лесов, гор, впервые родилось, проступило – заплатишь, за все заплатишь ты, с чубчиком, усиками, который осмелился судить его, когда судить может только он сам. И не думая ни о чем, поступая чисто рефлекторно, бросился к телефону.

Стараясь, чтобы голос звучал непринужденно, так, между прочим – звонок ее родителям, подружке: «Зин, привет, ради Бога извини, страшно тороплюсь, тебе Ленка не звонила? Ясно, ну пока, да нет, все в порядке, очень тороплюсь».

Дача, конечно, куда еще ей деваться, она могла поехать на дачу тестя в Токсово. Он кинулся в гараж – машины не было. Руки дрожали, он все видел через пелену двойной, тройной, десятерной молочной заставки. Бросился прямо под колеса едущего мимо такси. «Пять номиналов, срочное дело, вот бери деньги вперед, нужно в Токсово, доедешь за сорок минут – еще кусок, поехали».

Он дважды поскользнулся, пока бежал по дорожке к дому, уже зная, что дом пуст, что никого нет, но все же открыл дверь, промчался, пролистал, пробежал глазами все комнаты. Hе может быть, он чувствовал, что она приедет, привезет Машку, на что бы она не решилась. Что бы не запало в ее глупую тупую голову (Боже мой, только пусть останется живой, он все объяснит, как не мог иначе, как был не прав, как задыхался от непонимания, как пытался разбудить в ней все те чувства, что когда-то так питали его, а потом пропали, исчезли, растворились в течение лет). Он знал, что скажет, знал, что даст обещание никогда, больше никогда, что бы ни случилось…

Сотни вариантов – хочешь жить сама – ради Бога; хочешь, чтобы он не приходил день, неделю, месяц, год – что угодно, только успокойся, пойми. Мы уедем, хочешь, уедем, где нас никто…

Он сидел у окна и ждал, смотря на дорогу, зная, что она не может не прийти, больше ей некуда деваться. Она так любила эту дачу, где они впервые встречали их первый новый год, сказав, что будет большая компания, а сами поехали вдвоем, взяв с собой лыжи, которые им так и не пригодились, и это были, возможно, два лучших дня в их совместной жизни, когда он рассказывал ей обо всем, о том, что собирается написать, как все это изменит их жизнь, которую он видел так отчетливо, так точно, так просто – главное, не изменять самому себе, быть собой, не подстраиваться под обстоятельства, и тогда не важно, много ты сделал или мало, ибо сделал именно ты, и сделал то, что мог – реализовал себя…

Час спустя, так и не дождавшись, он выскочил из дома, на всякий случай запирая его, чтобы, если она приедет в его отсутствие (если они разминутся) не испугалась; чиркнул записку, три слова, и помчался через темноту на дорогу, встречать там.

Глава 16

Он оставил машину напротив башни Гельдерлина, нос в нос с бежевой «самарой», даже ткнул слегка передним бампером, запирая ей выезд, а сам пошел наискосок, все равно пустынные улицы, постепенно приходя в себя, как после обморока в одном стихотворении. Он не сошел с ума, и хорошо знал цену совпадениям. За ним никто не следил, никто не ездил в Швейцарию, чтобы напомнить о собственном существовании, никто не дразнил его, занимая облюбованное для парковки место, чтобы дать ему понять, кто есть кто. Hо три, нет, уже не три, четыре с половиной недели назад герр Лихтенштейн, выбравшись вечером за сигаретами, так как лавочка на углу уже закрылась, а на бензоколонке сигареты на марку дороже, он, наступив на обертки от жевательной резинки, валявшиеся на пороге бара, через прозрачное стекло, за которым шумело обычное в этот час пресное, немецкое веселье, увидел и тут же узнал – будто фигурка из тира, сделав кульбит, перевернулась через голову и вдруг опять заняла свое место, за секунду до этого пустое – человека за стойкой, мирно беседующего со своим бородатым спутником. Узнал со спины, как узнают то, что не раз видели во сне – и тут же две блестящие плоскости поехали с боков на него, зажимая в клещи. Но взял себя в руки, отступил назад, дождался момента, и когда дверь, впуская нового посетителя отозвалась колокольчиком, на который обернулись сидяшие у стойки – так, небрежный взгляд (в ракурс которого, конечно, не попал невидимый герр Лихтенштейн, смотревший на все под углом, через заставленную витрину), анфас в песочного цвета пиджачке тут же приподнес ему долгожданный приз, будто из проявителя памяти восстал чубчик, усики, глазки шелочкой, и он уже шагал прочь, зная то, что знал только он.

Герра Лихтенштейна не интересовало, что песочный пиджак делал в тихом, игрушечном, университетском Тюбингене, альма матере Канта, Бауэра и Штрауса – приехал с фантастическим заданием проследить путь радиоактивного плутония из Соснового бора в Европу, перейдя для этого из органов в разведку; находится в служебной командировке, найдя себе пристанище, как и многие его сослуживцы, на уютных должностях в различых СП; или приглашенный случайным, а то и давним знакомым, решил провести пару недель, дыша чистым воздухом Швабии, в земле Баден-Вюртемберг.

Андре еще раньше смеясь говорила ему, что многие советские, обретя свободу, первым делом стараются обзавеститсь автомобилем попрестижней и револьвером на всякий случай, реализуя свои подавленные комплексы страха или неуверенности; и когда он попросил ее об одолжении, не смогла отказать, хотя – он видел – ее испугали слова о человеке, который, как ему кажется, следит за ним и при этом очень похож на одного следователя из застойной сказки, которая кончилась много тысяч лет тому назад. Бедная Андре, он измучил ее, вот и люби после этого писателей, милых фантазеров, мечтательных романтиков, экзальтированных сумасбродов, шаловливых любовников. Она была единственное, что осталось у него в жизни, но и это куда-то ушло теперь, когда он, перейдя улицу, подошел к бару «У Грэма».

Стоило засмеяться – как все просто. Как умна, мила, остроумна судьба, если ей не перечить и не пытаться вмешиватся в ее резоны, покоряясь не всегда таким уж очевидным на первый взгляд обстоятельствам. Вот так. Вот и все. Песочный пиджачок сидел на своем месте за стойкой, спиной к нему и ждал. Вот и я. Герр Лихтенштейн вздохнул, зачем-то полез в карман за платком, из него выпала спичечная упаковка, откуда она взялась, он никогда не покупал никаках спичек, а следом за ней свернутый в комок листок бумаги. Развернул – корявыми, печатными буквами, с каким-то готическим оттенком в начертаниях нетвердой руки, явно не знающей языка, на котором пишет, было нацарапано: «Я ВСЕ ВСПОМНИЛА ПРИЕЗЖАЙ ЗАКЛИНАЮ ЛЮБЛЮ АНДРЕ». От бумаги исходил какой-то сладковатый запах, что-то от индийских свечек, от переселения душ, метемпсихоза и вечных земных превращений.

И переложив записку и спичечную упаковку в другую руку, он, как-то хитро, с прищуром улыбаясь, полез за пазуху, ища то, что там лежало.

Глава 17

Он вернулся домой перед рассветом: открыл дверь, брезгливо перешагнул через валяющиеся повсюду вещи, быстро, словно имея цель, протопал на кухню, по пути поднимая тот или иной предмет с пола, осторожно, словно боясь, что он выпадет из рук и разобьется, клал, куда попадется.

Душа не болела. Она просто уснула, как рыба, надолго лишенная возможностью дышать, пропуская через жабры именно воду, а не воздух, на который ее опрометчиво вытащили. То ли от усталости, то ли действительно хотелось спать – зевнул. Hу, и бардак. Ожидая пока вскипит чайник, послонялся по комнатам, все также по инерции собирая вещи с пола и укладывая их, главное, повыше, на полки, письменный стол, секретер; пиджак с вывернутыми карманами швырнул в кресло, закидав его носками и рубашками. Всю груду бумаг сгреб в охапку и втиснул в верхний ящик стола, который долго упирался, не желал уходить в пазы, он примял еще, вытащил затор, расправил, разгладил, положил сверху, со скрипом задвинул.

Что-то кончилось, что-то, если получится, надо было начинать сызнова. Засвистел чайник; зацепившись за спинку стула, он опрокинул его, покачал головой. Усмехнувшись, поднял стул, устроил его на более безопасное место, ближе к книжному шкафу, а затем поспешил на помошь к пускающему пузыри чайнику.

За окном робко светало. Смешав кипяток со вчерашней заваркой, он боком присел на подоконник; что-то мешало справа, в брючном кармане. Поленившись вставать, вытянул ногу, чтобы затем выскрести из кармана мятый конверт. Надорвал, пошло вкось, поморщившись, всунул палец в рыхлый разрыв, разорвал до конца, вынул листок, пробежал глазами, сначала ничего не понимая, оторопело пытаясь расставить по местам пульсирующие слова, которые то исчезали, то появлись снова, будто подмигивали. Какой-то, очевидно, знакомый из Тюбингена сообщал ему, что на ученом совете Тюбингенского университета решено предоставить ему грант сроком на полгода и, при его желании, два часа работы со студентами в месяц. Моя жена – сразу окунулся в конец письма, ища подпись: г-н Торн, значит – г-жа Торн (память со скрипом, нехотя полистала, полистала свои страницы, пока на одной из них не появилась тонкая струящаяся женщина в черном длинном жакете, черных бриджах, заправленных в высокие сапоги, миловидный очерк замкнутого лица – что-то вздрогнуло, как при узнавании: вот-вот и проступит оригинал, стоящий прямо здесь, за спиной, нет, не получилось). Моя жена (отыскал он потерянное место) почти закончила перевод вашего романа и даже договорилась об издании его во франкфуртском издательстве «Suhrkamp». Дальше шли какие-то ненужные подробности, нелепый совет не ехать поездом, а лететь; желательно привести с собой пару экземпляров его книги и обязательно список рецензий, необходимых для какого-то отчета, хотя он, Борис Лихтенштейн, суеверно боялся самолетов, особенно советских, предпочитая всем видам аннигиляции смерть на земле.

Уже почти засыпая, что, правда, больше напоминало неуклюжую попытку разгрести, раздвинуть толщу то ли воды, то тесного густого киселя, в который он то и дело погружался, чтобы как-то отстроиться от всего, что, став прошлым, держалось теперь на тонкой, невидимой, чуткой пуповине, в некоем сомнамублическом наваждении, он стал представлять себе, что действительно поедет в Германию, конечно, поездом, а не самолетом, или еще лучше на машине; но всю сутолоку сборов (одних только рукописей наберется чемодан) можно было оставить на потом, как и другие мысли об отъезде, вроде того, сообщать об этом кому-нибудь, или исчезнуть по-английски, приподнеся сюрприз, о реакции на который он, возможно, никогда и не узнает…

И с мазохистской дотошностью, не пропуская ни одной капризной детали, ни одной случайной возможности себя помучить, стал представлять, будто действительно

1993