Текст книги "Железные паруса"

Автор книги: Михаил Белозёров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Дороги нет, – сказал Поп, с трудом удерживаясь на ногах, и Он удивился его голосу, потому что впервые в голосе Пайса прозвучало сомнение.

Они чудом выбрались на каменный островок и стояли, прижавшись к стене. Фонарь внезапно погас. И тут в первый раз они подверглись нападению. Все произошло стремительно: к ногам подкатила копошащаяся серая волна, и им пришлось отбиваться кулаками. Врагов оказалось так много, что с каждым взмахом руки Пайс, Поп и Он сбрасывали с себя гроздья тел. И только когда Пайс на несколько секунд умудрился зажечь фонарь, ослепленные крысы бросились врассыпную. Но за это время Пайс успел разглядеть, куда им следует бежать: надо было перейти поток и вскарабкаться на бордюр противоположной стены. Через несколько минут они уже бежали вдоль кирпичной кладки, ориентируясь на шум потока так, чтобы он оставался за спиной, и выскочили к грузовой площадке лифта, который, к счастью, оказался рабочим. Им удалось подняться на пять ярусов, – выше он не ходил, – и оказаться в контейнерной шахте, в которую выходило несколько мусорных труб.

И опять им повезло: редкие светильники освещали грязный, черный колодец и переходы, двери которых оказались незапертыми, и они стали подниматься к пищеблоку, обходя пустые контейнеры с остатками гниющих отходов и распугивая толстых серых крыс. Охрана спускалась сюда исключительно только на время вывоза мусора.

В пищеблоке они насмерть перепугали бригаду поваров. Пангины в белых колпаках были беспомощны, как кролики. Они метались между плитами, опрокидывая тележки, котлы и посуду. Внимание Попа привлекли тарелки с мясом и цыплятами. Но на крики перепуганных поваров уже бежала охрана, и им пришлось ретироваться прямо через зал, где поглощали свою пищу избранные петралоны, где играла приглушенная музыка и где они увидели себя в зеркалах – черных и истощенных.

Потом они оказались в жилом блоке. И лучше бы сюда они не попадали, потому что их сразу окружили, не успели они сделать и десяти шагов по эстакаде, как петралоны, подбадривая себя гортанными криками, забросали их «штырями-зуботычками», впрочем, не приближаясь на расстояние рукопашной.

Они шарахнулись в боковую нишу с туннелем – оторвались от петралонов как-то совсем легко и поняли, что здесь их никто не ждал, и попытали счастья в пятом секторе, но вдалеке замелькали черные фигуры петралонов, и они поняли, что за них взялись основательно. Бросились было назад к лифту, но в этот момент Поп обнаружил аварийный выход, и они потратили несколько драгоценных минут, взламывая дверь. Уже то там, то здесь мелькали желтые лица пангинов, уже раздавались команды петралонов, как Пайсу удалось отжать язычок замка, и они ввалились в длинный, узкий коридор, миновали его, открыли следующую дверь и оказались в туннеле, выкрашенным белой краской, и Он молил бога, чтобы этот туннель поскорее кончился, потому что центральные блоки всегда красились белой краской, а значит, им здесь делать было нечего. А когда сзади и впереди, и выше на эстакадах появились фигурки пангинов с ружьями, вовсе поняли, что дальше пути нет и единственное, что остается, это воспользоваться коридором, соединяющим соседние колодца. Но на этот раз удача отвернулась от них, потому что они ошиблись с дверью, хотя и потратил на нее уйму времени: за дверью оказался огромный зал с куполом, огибающий центральный ствол блока. И они поняли, что отсюда им вообще не выбраться.

– Спокойно, – произнес Поп, – спустимся вниз.

Лишь бы только там нас никто не ждал, подумал Он, и они прогромыхали по лестницам до самого низа, где лежали остовы ракет, а одну, – готовую к запуску, – они обнаружили беспомощно валяющуюся на боку. И нашли выход в тот момент, когда под куполом вспыхнули прожектора и раздались голоса преследователей, – третья дверь по счету слева поддалась. Они ввалились в коридор, промчавшись по нему и очутились неизвестно в каком секторе, и плохо себе представляли, где вообще находятся и куда следует бежать. Но Бригадир крикнул: "За мной!", и нырнул вниз по винтовой лестнице. А Он и Пайс следом за ним вбежали в шестом колодце, но не в сектор запуска, а в гидростанцию, где трещины в стенах была столь тщательно заделаны, что искать выход здесь было совершенно безнадежно.

– Надо подняться как можно выше, – предложил Поп. Вряд ли они будут стрелять в систему под давлением.

Они стояли за дверью, тяжело дыша и разглядывая в щелочку колодец: снаружи пока было тихо. Вдоль стен вились кабели и трубы.

– Пойдем вон здесь, – показал Поп на винтовую лестницы, уходящую вверх сквозь переплетенье труб. – Если там окажется охранник, скинем его вниз и поднимаемся выше. Перебежим на противоположную сторону и спустимся с другой стороны в нашу зону, а там уже нам сам черт не страшен.

Пайс на цыпочках стал подниматься по лестнице, потом подал им знак, и они двинулись следом. Они благополучно миновали два пролета, перешли на западную сторону, и Пайс стал возиться со следующей дверью, а они с вдвоем Попом следили – каждый за своим коридором, когда внезапно бесшумно отворилась дверь напротив, в десяти метрах перед ним, вырос пангин со вскинутой винтовкой образца минувшей войны. И Он, не успев ему помешать, только закрыл собой ничего не ведающих Попа и Пайса, когда пангин выстрелил, и Он видел, как со снопом огня вылетела она – пуля, и полетела – тупо и равнодушно сверля воздух, и понял, что сейчас она ударит его в живот или в грудь. Но пангин на азиатский манер стрелял от бедра, и первый выстрел, и все последующие попали в белый свет, и ни одна пуля даже не зацепила ни кабеля, ни труб системы высокого давления. Пангин просто нажимал на курок, пока не кончились патроны, а потом так же неожиданно исчез. А Он стоял, боясь пошевелиться и чувствуя, как по лицу и шее сбегает холодный пот.

– Жив! Жив! – сказал кто-то, обращаясь к нему, и Он понял, что это Поп трясет за плечо и заглядывает в лицо.

Конечно, жив, решил Он, осторожно, как после операции, переводя дыхание.

– Готово! – крикнул Пайс, и прежде чем из-за двери снова вынырнул пангин со своим ружьем, прежде чем снова начал стрелять, они захлопнули за собой дверь и упали на пол, обессилив от смеха.

– Еще раз так попадемся, – сквозь смех и слезы простонал Поп, – и нам действительно конец. Дважды не везет.

Один Он не смеялся, а только ткнул пальцем в дырку и показал, где пуля пробила его комбинезон.

***

Слава Пайсу! Слава его дальновидности! Шанс! Призрачный, как бледный отблеск надежды. Вдалеке раздаются радостные возгласы азиатов. Им вторят нечеловеческие крики – пангины наконец обнаружили Сержанта и Бар-Кохбу.

Они снова бегут – по кругу, чтобы найти дорогу в карстовые пещеры или наткнуться за любым поворотом на засаду. Луч фонаря выписывает в руках Пайса круги и восьмерки.

Еще один провал – без дна, без ориентиров. Падают в него, чтобы в следующее мгновение содрать кожу с локтей и коленей о бетонный пол. Двери – распахнутые настежь. Пустые коридоры. Усилия оправданы – вырвались из круга замкнутых трубопроводов. Теперь и они, как кошки, замечают в блеклом отблеске: металлические лестницы и ряд декорированных пластиком дверей. Поп нажимает на ближнюю из них, и они ступают на мягкий ковер опустевшей гостиницы. Вваливаются в крайний номер и, захлопнув дверь, прислушиваются к звукам погони. Тихо. Где-то назойливо, как писк комара, звучит азиатская музыка. Номер пахнет старыми родным запахами человеческого жилья, в котором только что отобедали. Пахнет так, что у всех троих текут слюнки.

– Пошли отсюда, пошли… а то я умру от голода, – бормочет Пайс.

Запоздалый топот. Приглушенные крики. Короткие, неразборчивые команды то ли пангинов, то ли петралонов.

Кто-то из них шарит по стене и включает свет. Они оторопело рассматривают обстановку роскошного номера: двуспальная кровать, мягкие кресла и стол с неубранной посудой. Сдирают с себя костюмы – слой липкой грязи, превративший их в подобие скафандров.

Поп открывает дверь и прислушивается. Звуки погони доносятся из бесконечно длинных труб, к ним вдруг добавляются глухие выстрелы – в дело вступили петралоны.

Это их словно подхлестывает, придает силы. Под ложечкой неприятно сосет. Пайс прихватывает недопитую бутылку. По очереди прикладываясь к ней, они покидают пустую гостиницу, не замечая, что оставляют за собой следы присутствия, – комки грязи и комбинезоны.

Серпантин, еще один. И вдруг – пангины. Жалкий отряд попрыгунчиков. Они проходят сквозь него, как нож сквозь масло. Слишком велико устремление вперед. Слишком быстрый эффект от алкоголя на пустой желудок. Тюремщики разлетаются, как кегли. Даже штыри в их руках становятся не грознее зубочисток. Падают без криков, покорные судьбе, как все азиаты. Закрывают глаза, притворяясь мертвыми.

У них самих даже нет сил и времени, чтобы расправиться с ними. Не пьяные, а злые. Бегут, чтобы даже не спастись, а просто для того, чтобы убежать.

Поворот. Еще поворот. Яркий свет в глаза. Вслед за Пайсом Он прижимается, втискивается в бетонную стену. Краем глаза замечает лишь длинный розовый, не зарастающий щетиной шрам и профиль с седым чубом – Поп приканчивает бутылку. Чьи-то цокающие шаги – петралоны, ударный отряд Мангун-Кале – удаляются по соседнему коридору. Направляются, чтобы поймать Хуго-немца из Ганновера и Бар-Кохбу, бывшего воришку-таможенника.

Выжидают несколько мгновений и неслышно, почти на цыпочках, скользят следом. Пайс, как дубинку, сжимает в руке фонарь. Поп помахивает бутылкой.

Выстрел разрывает тишину подземелья, как звук грома. Их заметили. Стреляют из темноты, с другой стороны колодца. Стреляют не для того, чтобы убить, я чтобы привлечь внимание. Пули летят поверх голов, рикошетя в трубы и потолок. Они мечутся, как мальки на мелководье. Шарахаются назад.

– Сюда!

Поп почти силой затягивает их в нишу. В ее глубине тяжелая металлическая дверь. Они отчаянно, что есть силы налегают на нее, дергают за рычаги. Слышно, как, подбадривая себя криками, приближаются петралоны. Поп швыряет в них пустую бутылку. Еще один коридор в красноватом свете ламп. На стеллажах в странных ящиках странное оружие.

Он успевает схватить то, что должно стрелять. Передергивает то ли затвор, то ли снимает с предохранителя. Направляет оружие в распахнутую дверь, туда, где мелькают фигуры петралонов, и нажимает на курок. Холодно-голубоватого струя металла вырывается из ствола. Вырывается без отдачи, просто как вода под давлением, заливая коридор холодным странным блеском, застигая тех, в черной форме, врасплох, приводя их в ужас, потому что они, пытаясь спастись, мечутся, кричат жуткими, предсмертными голосами.

Они выбегают из склада, переступая через липкие, расплывающиеся тела – смесь кожи, костей и черной формы. Выбегают наружу и сразу попадают под выстрелы – все тот же стрелок откуда-то сверху загоняет их в следующую нишу, где они сталкиваются с обезумевшим петралоном, и Поп, опередив его на мгновение, тыкает ножом куда-то вверх, подхватывает, пытается вырвать из его слабеющих рук автомат, тянет его по рифленому полу вслед за собой дальше, в чернеющий проем, куда уже нырнул Пайс.

Сам Он только оборачивается на бегу и видит безумные глаза петралона и хочет крикнуть Попу: "Брось его!" Руки петралона разжимаются, и они с Попом по инерции катятся, скользят, проваливаются, летят куда-то вниз, туда, откуда раздается страшный крик Пайса: "А-а-а!!!" Падают, вскакивают и начинают стрелять, потому что из дальнего угла навстречу к ним прыгают пангины, легкие, как приведения, а следом за ними, стреляя поверх голов, набегают петралоны.

И этот неприцельный огонь дает им несколько мгновений правильно сориентироваться, и они вдвоем с Попом, бьют, заливают помещение мертвенным, холодным металлом, и успокаиваются только тогда, когда в нем больше никто не шевелится. Но уже где-то сверху раздаются команды: вначале вдалеке, потом все ближе и ближе, и слышно, как с этажа на этаж бегут новые отряды то ли петралонов, то ли пангинов.

Магазин автомата пуст, и Поп отбрасывает его в сторону. Они начинают шарить в полумраке, в отблесках голубоватого металла и тут же среди какого-то хлама обнаруживают стонущего Пайса. Подхватывают его. Он что-то хочет им сказать, теряет сознание, бредит. Они с ужасом видят, что у него сломано бедро, а в груди дырка, пузырящаяся при каждом вдохе.

***

Они мечутся в ловушке, ища выхода. У них нет шанса. У них вообще нечего нет, кроме странного марсианского ружья, стреляющего холодно-голубоватым металлом. Они просто тыкаются в плоском, как спичечный коробок, подвале, не в силах дотянуться к люку в потолке, откуда все явственнее доносятся звуки погони. Чудом находят тайную кнопку – вдруг пол под ними дрожит, трясется, потолок раздвигается. Их поднимает, выше и выше вместе с мусором, вместе с мертвыми петралонами и пангинами. Они проплывают сквозь гостиницу – вначале оторопелые, потом, как по команде, падают животом на платформу рядом с неподвижным Пайсом, потому что минуют суетящихся на серпантинах пангинов и петралонов. Взлетают выше и выше, под невидимый потолок. Но так и не достигают его. Останавливаются. Перетаскивают Пайса на какую-то площадку – как раз вовремя, потому что лифт, так же мерно подрагивая, ту же начинает движение вниз.

От их неуклюжих движений Пайс приходит в себя, и они с Попом понимают, что он что-то хочет им сказать.

– Дай мне, – просит Пайс, – дай мне…

Он тянется к ним. И вдруг Он понимает, что хочет Пайс.

– Дай мне, – он дышит глубоко, превозмогая боль, лоб его покрылся потом, – иначе я снова потеряю сознание.

Он хватает ствол марсианского ружья и прижимает к груди, на которой пузырится кровь.

– Сделай это, – просит он, – сделай! Я не могу больше терпеть!

Последние силы покидают его, глаза угасают, и он снова теряет сознание.

Они стоят, прощаясь с тем, кто сделал для них больше, чем кто-либо другой. Они стоят, потому что не в силах совершить то, что надо совершить.

Потом Он, как сторонний, говорит Попу:

– Иди, я сам…

Он очень устал. Он делает два шага следом. Оборачивается, прощаясь взглядом с другом. Потом отворачивается и, закрыв глаза, заливает площадку холодно-голубоватым металлом. Он заливает ее до тех пор, пока металл не начинает литься вниз, и оттуда доносятся крики ужаса.

В следующее мгновение они обнаруживают себя стоящими на самодвижущейся дорожке, которая несет их бережно, как пасхальные яйца, к пусковой шахте. Двери распахиваются, и им кажется, что их выбрасывает в бездну с яркими звездами на небосклоне и таким родным и долгожданным холодным земным ветром, несущим мелкие капли дождя, который они уже забыли.

Они стояли, расставив ноги, вдыхали забытые запахи, которые теперь не почувствует Пайс, и очнулись лишь, когда дорожка ткнулась в противоположный край шахты, и они вынуждены были перейти на него, распахнуть следующую дверь и снова ступить под своды ненавистного Мангун-Кале.

***

Теперь они были вне опасности. Никто не гнался, никто не преследовал их, а они уже стали узнавать места: освещенные тусклым светом лестничные переходы, узкие, как тайные лазы, стены и пол, вылизанные вездесущим негром Джо – чем ниже, тем чище, откуда доносились звуки гимна Мангун-Кале и гул толпы. Уже был слышен шум вечно работающих вентиляторов – они очутились над рабочей зоной, над всеми ее пятью решетчатыми этажами, над балками, подпирающими искусственное небо-потолок, над куполом центральной вышки с раскидистыми пальмами в кадках. И увидали: черную толпу, жадно взирающую на то, что было обещано им самим Сципионом-Квазимодой: на Сержанта и Бар-Кохбу, подвешенных на крюках, еще живых, еще шевелящихся.

– И… так… – доносится голос Сципиона, – … с каждым… не… послушен… А если… кто… не приведи господь… да свершится… возмездие Отчей Горы!

И ткнул «пикой-зуботычкой» ближайшего к нему то ли Сержанта, то ли Бар-Кохбу. И толпа загудела, заулюлюкала, засмеялась.

– И мы! – вещал Сципион. – Свободные рабы! Будем ждать своей ракеты и все, как…

И толпа одобрительно кричала:

– Веруем! Веруем!

– …Улетим к новым мирам!

А толпа рабов отвечала:

– Веруем! Веруем!

– И все мы будем счастливы и свободны!

А толпа неистовствовала:

– Веруем! Веруем!

И тогда Он наклонился, прицелился в самого главного петралона и залил площадку под собой вместе со Сципионом, Сержантом и Бар-Кохбой мертвенным холодно-голубоватым металлом. Вылил на них почти все, что было в ружье. Вылил и засмеялся, потому что сколько времени они просидели здесь, но никому не пришло в голову, что путь к свободе лежит под ногами.

И снова они бежали – усталые, голодные и злые. Скользили вниз, туда, где было их единственное спасение – карстовые пещеры Кала-рас – Черной речки.

Должно быть, их и впрямь оставили в покое. Они миновали рабочую зону, штрафной блок. Они уже знали, куда бежать. Все было знакомо, и вскоре услышали звуки воды. Они знали, что добегут.

Они добежали и увидели зализанное потоком, заваленное камнями ложе реки, и принялись его расчищать. Они так увлеклись, что не заметили, как к ним приблизился отряд трусливых пангинов. И заметили их в самый последний момент.

Он нашарил ружье, обнаружил его в воде, и не в силах поднять выше, страшно закричав, сделал шаг навстречу и выстрелил, прижав ружье к бедру. Но выстрела не получилось. Из ствола вырвался комочек мертвенно-холодного металла и понесся в сторону пангинов. Но и этого оказалось достаточно, потому что без петралонов в их черной форме пальцеходящие азиаты не много стоили – в ужасе, с криками они убежали в глубину коридора, отступили, рассудив здраво, что без хозяев-петралонов не стоит выполнять грязную и опасную работу.

А они с Попом вырвали из реки последний камень. И Он, набрав в легкие воздуха и сжимая в руке фонарь, первым нырнул в ледяной поток. Обдирая лицо и грудь, протиснулся между зализанных водою стен, чувствуя, что захлебывается, сделал неимоверное усилие так, что затрещали кости, а в глазах потемнело, и очутился в каменном мешке по другую сторону туннеля – над головой нависал низкий потолок и блестели мелкие сосульки. Он едва не захлебнулся. Сердце билось где-то в горле. Следом за ним появился Поп. Он подхватил его, помог отдышаться. С минуту они смотрели друг на друга, и хотя их лица были в кровоточащих царапинах и ссадинах, рассмеялись. Они рассмеялись тому, что наконец-то избавились от вездесущей стражи Мангун-Кале и теперь могли считать себя свободными людьми, и эта мысли их согрела.

– Мы теперь не вернемся туда, – торжественно произнес Поп, – ни за что не вернемся!

Потом они обнялись, и снова Он нырнул первым и к своему удивлению прошел следующий сифон легко и просто – в этом месте русло оказалось широким и глубоким. В какой-то момент Он пожалел, что с ними нет Пайса, ведь Пайс прекрасно умел нырять.

Теперь они были почти уверены, что выберутся. После всего, что с ними произошло, последние усилия казались самыми простыми. Они свободно прошли еще несколько сифонов. Боясь потерять друг друга в этой реке, они ныряли, держать за одежду друг друга.

Потом они обратили внимание, что русло подземной реки заметно расширилось и течение стало быстрее и сильнее, так что им приходилось тратить много усилий, чтобы удержаться в нем и не поддаться напору. Они поняли, что на поверхности идет дождь. Однако следующие два каменных мешка, в которые они попали, были уже, и вода в них поднялась так высоко, что воздух можно было только вдохнуть ртом, рискуя задеть нависающий свод. И стало ясно, что рано или поздно им нечем будет дышать.

Потом русло еще больше сузилось, а напор воды стал таким сильным, что помогал им обоим протискиваться в самых трудных местах. Но в такие моменты тот, кто шел вторым номером, имел все шансы захлебнуться прежде, чем тот, кто шел первым, успевал проплыть сифон. Наконец напор воды достиг такой силы, что Он, подстраховывая руками голову от ударов о камни и не в силах остановиться, проскочил сразу несколько сифонов и уже стал задыхаться, в отчаянии протискиваясь, как ящерица, когда внезапно сила воды упала, и Он, оттолкнувшись от дна, рывком, – будь что будет, – судорожно хватая ртом воздух, зацепился за ноздреватый камень уже не привычно над головой, а сбоку и чуть ниже и, подтянувшись, секунду висел на руках, а потом с трудом вылез то ли на карниз, то ли прилип к скале. Не в силах включить фонарь сразу, Он застыл на четвереньках в полной темноте, кашляя и приходя в себя. Потом включил фонарь и принялся ждать. Он прождал так долго, вглядываясь в несущуюся воду, что когда понял, что ждать бессмысленно, ничего не испытал, кроме усталости и равнодушия. Силы покинули его, и Он забылся.

Он проснулся от холода. В первый момент Он даже не понял, где находится. Тело затекло и не слушалось. Он включил фонарь и огляделся. Мешок, в котором Он находился, был очень большим и явно не затапливался даже в самые сильные наводнения. Оглядывая его потолок, Он сделал открытие – эта была пещера, с узким, гладким лазом в дальнем конце ее, откуда, (из чрева горы) дул теплый, сухой воздух. Он вдруг вспомнил карту Пайса и понял, что надо ползти именно здесь. Он разделся. Снял обувь и полез. Он лез вверх, моля только об одном, чтобы щель, в которую Он втискивался с отчаянием обреченного, не превратилась бы в слишком широкий колодец, который Он пройти не смог бы, или, напротив, в слишком узкую щель, в которой можно было застрять. Он уже так привык к этому стесненному пространству, что даже самые узкие места не останавливали его. Он ободрал все ногти и уже не ощущал боли ни в руках, ни в побитых коленях. Человек не должен так долго терпеть, думал Он, он не создан для этого. Иногда Он впадал в оцепенение, приходил в себя и полз дальше. Он уже не чувствовал тела. Потом Он превратился в одну странную мысль, которая будоражила сознание и которая почему-то немного веселила его – Он просто не должен был умереть здесь, в этой мышеловке, вопреки его опыту, устремлениям и тому, что Он не мог до сих пор осознать то, что составляло его веру и надежду, ради чего Он полз наверх. Он твердил одно и то же слово, значение которого не воспринимал, но которое не давало ему забытья и которое тут же всплывало в голове, как только Он приходил в себя. Он потерял фонарь и утратил чувство времени, которое теперь не имело никакого смысла. Весь смысл его теперешнего существования сводился к механическому движению и слову, которое Он твердил и когда внезапно понял его значение, то страшно удивился. Удивился не только тому, что звал Африканца, а и тому, что с осознанием этого слова внезапно закончился лаз и вокруг уже не было стесненного пространства. Вообще ничего не было. А только угольно-серый полумрак, в котором Он вдруг нашарил что-то железное и понял, что это перила. Лестница оказалась усыпанной мягкой, тяжелой пылью. Он с минуту сидел на ее гладкой поверхности, не в силах шевельнуться и оторвать руку от перил. Он так боялся потерять эту путеводную нить. Он стал подниматься по лестнице, ступая бесшумно и осторожно, как можно было ступать только по обледенелой палубе. Он уже догадался, что это другие горы, не те горы, которые убили всех его друзей, а знакомые, родные горы, сложенные из белого, мягкого и дружественного известняка. Он почти не понимал, что делает. Он только брел по бесконечно длинному коридору к свету, но не никак не мог его увидеть. Он знал, что там, впереди, должно сиять солнце. Он верил в это. Он застывал, как большой бесформенны куль, считая удары сердца, поднимался, отбрасывая камни в мягкую пыль, и брел дальше. Теперь Он знал, что все его друзья, которые остались внизу, стремились именно к солнцу. Неуклонно стремились. Но у него даже не было сил заплакать. Он только испытывал к ним глубокую нежность. Он испытывал нежность ко всему ушедшему человечеству и не стыдился этого. Он так устал. Но за следующим поворотом появлялся новый поворот, и с потревоженных стен сыпалась мягкий, тяжелый известняк, и Он думал, что не дойдет. Но именно с этой мыслью Он вдруг увидел слабый свет. Вначале Он только почувствовал его – почувствовал всем нутром, всем своим желанием. Потом стал различать стены. Вначале они были черными, со сгустками теней в провалах снизу и сверху, потом разглядел свод, по которому заструились далекие отблески, и наконец, когда поднялся выше, – широкий, мрачный коридор, выложенный пилеными блоками известняка, а вдали – яркий проем. Но когда подбежал к нему, кто-то в темноте вдруг схватил его сзади за горло и произнес голосом Сципиона:

– Вот ты и попался!

И Он тут же локтем правой руки что есть силы ударил человека в лицо. Он знал, что если противник невысокий, то удар локтем в лицо, очень эффективен, но этому человеку Он попал в горло. И когда тот подался вбок, почти падая на колени и обдирая от этого кожу на лице и шее, резко повернулся и нанес жесткий удар снизу вверх, где должен быть пах. И тут же, опасаясь нападения сзади, волчком крутанулся по полу, сбивая кого-то, кто застыл в двери, прыгнул через него и побежал по гулкому, светлому залу к той его стене, откуда бил яркий солнечный свет и на фоне которого Он вдруг увидел собачий силуэт. В спину ударил выстрел. Он из последних сил, прыгая, как ящерица, и, перемахивая через белые меловые блоки, услышал, как вторая пуля пролетела выше и ушла в потолок. В следующее мгновение Он уже катился по склону, одирая руки и лицо о колючки и камни. И очнулся оттого, что Африканец, радостно повизгивая, лизал его лицо и руки.

Он открыл глаза и увидал долину Черной речки, меловые скалы, золотые башенки древнего монастыря и монаха в черной сутане, бредущего по пыльной, горячей дороге. Он притянул к себе пса, вдохнул его запах – терпкий запах псины, и понял, что спасся, и больше ему ни о чем не хотелось думать, и Он заплакал.