Текст книги "Если судьба выбирает нас…"
Автор книги: Михаил Валерин
Жанр:
Альтернативная история
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
12
Когда мы под непрекращающимся дождем наконец-то дотащились до пункта назначения, уже темнело.
В сумерках было не разобрать – то ли это очень маленький город, то ли большая деревня… Кирха, дома, хозяйственные постройки.
Куда теперь?
Полк распределили по квартирам таким образом: первый батальон занял окрестности железнодорожной станции, склад и пакгауз, второй – северную часть, а наш третий батальон разместился в южном конце Госслерсхаузена, у сенных сараев.
Едва дойдя до места, гренадеры просто попадали на землю от усталости.
На полдороге полк делал привал у небольшого озера, так как люди были вымотаны до предела. А сам путь от Штрасбурга занял у нас больше восьми часов…
Чертова погода…
Поесть бы… Я на привале успел перехватить только чаю с сухарями, а по дороге спасался леденцами.
С трудом я сполз с седла и потрепал Сметанку по крупу.
– Спасибо тебе, милая… – Кобыла стояла с опущенной головой – мне даже показалось, что ее шатало. – Устала, бедная! – Лошадь фыркнула и прянула ушами. – На-ка тебе сахарку!
Бросив поводья подбежавшему Савке, я поинтересовался:
– Нашел, где ночевать?
– Вона, вашбродь, в том доме. Я уж и с хозяйкой сговорился!
– Как же ты с ней сговорился? Ты ведь по-немецки ни бельмеса!
– Дык и без немецкого обошелся! И так, и сяк потолковали, она рукой махнула и говорит – мол, «комме хаус». Я зашел. А хозяйка рукой на кровать да на лавку тычет: «битте». И в другую комнату ушла. Стало быть, располагаться разрешила.
– Молодец!
Подошел заляпанный грязью Лиходеев. Кузьма Акимыч выглядел неважно: осунулся, глаза запали, мокрые усы обвисли, как у запорожца.
– Обоз отстал, до сих пор не видать.
– Эге… – В обозе следовали обе наши ротные кухни. – Ну пусть из пайка что-нибудь сварганят. А то кухонь можно и до утра дожидаться.
– Делать нечего, вашбродь! Распоряжусь…
– Ты сараи осмотрел? Годятся?
– А как же! Тепло, сухо, сена вдоволь. Эвона, мы тот беленый заняли, – отозвался фельдфебель.
– Хорошо. Выставляй караулы – пусть ужинают, чем бог послал, и спать. И благодарю за службу!
– Рад стараться!
Доковыляв до дома, на который мне указал Савка, я вошел.
Тепло, чисто, на столе горит толстая свеча… Мой ранец с притороченным к нему автоматом в чехле стоит в ногах простой деревянной кровати.
Ординарец суетится у печи, сооружая ужин из сухого пайка.
– Пришли, вашбродь?
– Пришел, Савка… Приполз… – Я с трудом расстегнул намокшие ремни амуниции, снял и повесил все на спинку кровати. Стал снимать китель… – Чего ты там химичишь?
– Аюшки? Ну дык суп с крупою да с солониной варю. Картошки, моркошки да луку я ишшо в Штрасбурге припас. Не пропадем, вашбродь!
Чудо, а не парень! Что бы я без него делал?
Наверное, лег бы спать голодным…
Развесив китель на веревке, натянутой у печки, я принялся стаскивать с себя сапоги…
Черт! Хрен снимешь! Вроде верхом ехал, а сапоги намокли.
Фух! Получилось.
Поставив обувь у кровати, я уселся за стол. К тому моменту, когда Савкино варево было готово, я уже откровенно клевал носом.
Поел, обжигаясь и не чувствуя вкуса, и, отказавшись от чая, завалился на кровать…
Спать!!!
13
Дождь льет уже второй день подряд. Мы с Генрихом увлеченно играем в шахматы в станционном буфете Госслерсхаузена, изредка поглядывая в окно на то, как первый батальон загружается в прибывший поутру поезд.
Поезд был самым что ни на есть немецким – на вагонах красовались черные прусские орлы. Это было вполне естественно: все-таки у немцев колея другая – не будешь же перешивать полотно. Как нам пояснил прапорщик железнодорожных войск, командовавший конвоем и поездной бригадой, в Торне наши войска захватили значительное количество подвижного состава – противник просто не ожидал от нас столь стремительного продвижения. Теперь это здорово помогало в снабжении и переброске резервов.
Поезд представлял собой комбинированный пассажирско-грузовой состав: два вагона 2-го класса, десяток светло-серых вагонов 4-го класса, пять теплушек и шесть открытых грузовых платформ.
В самый раз перевезти батальон.
Кстати, шахматную доску мы позаимствовали у немца – начальника станции. Седой дядечка почтенного возраста с видимым душевным сопротивлением передал нам ее во временное пользование.
– Конем ходи! Конем! – азартно подсказывал наблюдавший за нашей игрой прапорщик Остроумов. Этот румяный здоровяк был младшим офицером двенадцатой роты.
– Спокойно, Платоша! Всему свое время… – отмахнулся я.
– Но ты же упускаешь такую возможность!
– Платон, не вмешивайся! – просил сидящий с нами за одним столом адъютант батальона подпоручик Цветаев.
– Скажи-ка мне, Данила, как всезнающий оракул, – куда мы путь держим?
– В Дойче-Эйлау.
Вчера по прибытии на станцию полковника встречал штабс-капитан Тищенко из штаба дивизии, ответственный за нашу передислокацию. Он-то и разъяснил порядок и цель нашего передвижения. На многочисленные вопросы он ответил просто: что уже отправил отсюда Самогитский 7-й гренадерский полк на Дойче-Эйлау.
– А какие новости с фронта?
– Хорошие новости таковы: Грауденц наконец-то взяли вчера вечером, после того как позапрошлой ночью охотники подорвали мост через Вислу, лишив немцев подкреплений. Ударная дивизия понесла огромные потери в предыдущих боях, потому и возилась несколько дней. Тищенко сказал, что поддержки у нее практически не было, так как гвардия ушла дальше – на Мариенвердер. К тому же немцы подтащили несколько батарей тяжелой артиллерии и стреляют через Вислу со своего берега.
– А плохие?
– Похоже, что наше наступление выдыхается. Обозы и подкрепления отстали. Кроме того, снабжение затруднено из-за необходимости перегружать грузы с наших поездов на немецкие, с узкой колеей. В настоящий момент линия фронта проходит от Алленштайна через Остероде, далее по южному берегу озер за Дойче-Эйлау и далее вдоль железной дороги на Розенберг – это такой мелкий городишко. Дальше непонятно. В районе Ризенбурга немцы удрали без сопротивления, открыв фланг наступления на Мариенвердер. А сама крепость пока держится, но это ненадолго.
Еще сообщил, что германская 10-я армия блокирована под Кенигсбергом. 8-я армия практически разгромлена и отходит на линию Мариенбург – Бартенштайн, где есть подготовленная линия обороны, а у нас нет сил, а главное – возможности ее преследовать.
– А на черта они вцепились в Мариенвердер? Их же отрежут от основных сил!
– В штабе полагают – для того, чтобы выиграть время. По последним разведывательным данным, с запада по морю в Эльбинг перебрасываются две полных дивизии. Кроме того, Мариенбург они будут держать до конца – там последний железнодорожный мост через Вислу. И по этому мосту они спешно перебрасывают подкрепления из Центральной Германии.
– Предполагается контрнаступление?
– Да! Весьма вероятно!
– В самое пекло лезем…
Как там у группы «Любэ» поется?
Навеяло, знаете ли.
Колеса звенят, вагоны летят, погоны скучают… Народ опять же разночинный, от рядового до капитана…
И думаю я и о многом, и о разном… И еду в вагоне по пусть не прекрасной, но Прусской восточной земле…
Не хватает только шутников-студентов, гармошечки и папироски…
До пункта назначения – городка Розенберга – два часа пути. Первый и второй батальоны, саперная и пулеметные роты с частью обоза уже там. Теперь настала и наша очередь.
Трофейный поезд ходит чартером – до места и обратно за сутки он сумел обернуться четыре раза.
Раннее утро, за окнами мелькают укрытые туманом леса и поля.
Наш батальон весь предыдущий день просидел в Госслерсхаузене в ожидании погрузки.
Я просто опупел от скуки.
В шахматы играть надоело, в карты я не играю по идеологическим соображениям, читать нечего, да и телевизора опять же в ближайшие лет сорок не предвидится…
Развлекается народ исключительно байками навроде той, что рассказал намедни штабс-капитан Ильин. Когда кто-то всуе упомянул печально знакомого мне историка-любителя в чине вольноопределяющегося, командир 9-й роты припомнил подходящую по случаю историю.
– Нам вообще везет на вольноопределяющихся, – повествовал Ильин, развалившись на потертом ковровом диване. – Нынешний – Жорж Комаровский, это еще ничего. А вот в пятнадцатом году был у нас тако-о-о-ой фрукт! – Рассказчик мечтательно закатил глаза. – Некий Валентинкин… Из Харькова, кажется… Но сие – не суть. Большой, знаете ли, был философ и мистик. Такие теории разводил – ум за разум заходит. Вот только слушать весьма утомительно, а главное, бессмысленно. Об эфирных полетах, о космосе, о тайных властителях мира толковал. О каком-то «оке силы» мистическом, об иезуитах и древних греках. И все… сумбурно все как-то. Непонятно.
Штабс-капитан некоторое время помолчал, что-то обдумывая, а потом продолжил:
– Хотя припоминаю: как-то один адъютант из корпуса все ж-таки оценил его сентенции – сильно пьян был, бедняга. Вот его и пробрало, и пока не протрезвел – не отпускало. А как протрезвел да вспомнил, что ему Валентинкин наплел, – так сразу пошел и заново напился: к черту, говорит, такую философию…
– И что же? – полюбопытствовал Литус.
– Было дело, отправил его как-то полковой адъютант проследить, как саперы офицерский нужник сооружают. Занял делом, дабы не надоедал людям со своими поучениями, а то от него уж и вестовые да денщики прятаться стали. Он же как в ажитацию [75]75
Ажитация(от лат. agitatio – приведение в движение) – сильное эмоциональное возбуждение.
[Закрыть]войдет, то и до помрачения рассудка заговорить мог. Так вот, руководит он, значит, возведением сего военного объекта да и саперам все об устройстве мира рассказывает. И объясняет сугубое несовершенство вселенной на примере сортира – то яма неглубока, то стенки кривые…
– Большой оригинал этот ваш Валентинкин, – усмехнулся поручик Павлов.
– Слава богу, не мой! – расхохотался в ответ Ильин. – Так вы будете слушать или нет?
– Будем-будем! – хором отозвались офицеры.
– Тогда я продолжу! В общем, солдатики поскорей работу сделали – лишь бы от него отвязаться, а унтер саперный ему и говорит: «Вы, дескать, посмотрите на этот мир – и посмотрите на этот нужник. Ежели умеючи делать, то и совершенство достижимо». И предлагает ему испытать, так сказать, творение на себе. – Штабс-капитан откашлялся и возобновил повествование: – Как только Валентинкин удалился в нужник, а саперы бегом в роту – лишь бы от философа этого подальше. И тут ка-а-а-а-к ухнет…
Ильин замолчал, выдерживая паузу…
– Обернулись они – ни сортира, ни вольноопределяющегося. Мистика?
– …??? – Слушатели недоуменно переглянулись.
– А вот и нет! Всего лишь снаряд германской мортиры. Девятидюймовым «чемоданом» нас попотчевали. На кого, как говорится, Бог пошлет… А вы говорите – судьба. Вот оно как на войне-то бывает.
Офицеры размещены в вагоне 2-го класса. Очень похоже на купе поезда дальнего следования моего времени, только просторнее и отделка из натуральных материалов.
Попив с Генрихом чаю, я вышел в тамбур – подышать свежим воздухом.
Поезд идет со скоростью около тридцати верст в час – не ахти…
А теперь еще и стал замедляться – мы въехали в пригород. Состав шел все медленнее – и наконец практически накатом вполз на небольшой вокзал и остановился. На обгорелом и посеченном осколками здании покосившаяся вывеска «Deutsch-Eylau»…
Привокзальная площадь представляла собой ужасное зрелище.
И совсем не оттого, что сильно пострадала во время боев в городе.
Раненые…
Сотни раненых…
Вся платформа и площадь кишит ранеными.
Они лежат всюду – на земле, на деревянных скамейках и просто на голом цементном полу. Они сидят у стен, на обломках, на кучах битых кирпичей.
Я вижу измученные глаза, пепельно-серые лица. Кто-то мечется в горячке, выкрикивая непонятные слова. Кто-то просто стонет…
Раненые то и дело хватают за ноги суетящихся между ними санитаров, обращаются к ним с мольбами и жалобами. Несколько докторов в забрызганных кровью халатах с криками бегают среди всего этого безумия:
– Ну что делать? Что делать? Санитары!
– Где этот чертов поезд? Да вы шинелями их накройте!
– Морфину сюда! Этого в операционную!
– А вы чего трупы тащите? Складывайте в стороне, вот там, у пакгаузов…
Мне стало жутко…
Вот он, истинный лик войны!
– Езус Мария! – раздался у меня за спиной потрясенный возглас. Это Генрих решил составить мне компанию и тоже увидел эту шокирующую картину. – Откуда их столько?
– Не знаю… Бои сейчас только под Мариенвердером. Наверняка оттуда!
Генрих встал рядом со мной и стал напряженно всматриваться в лица раненых солдат:
– Ты знаешь, Саша, я впервые вижу что-то подобное. В бою видишь все как-то урывками, там некогда отвлекаться… Там тобой владеет или азарт, или холодный расчет… Нет места для созерцания или осмысления… За этот год я видел множество смертей и разнообразных ранений… Но столько страдания одновременно – это ужасно!
– Согласен с тобой! Апофеоз войны – это не только черепа или могильные кресты. Это еще и люди, искалеченные душой и телом…
Лязгнула сцепка, поезд тронулся и стал набирать ход, увозя нас прочь…
Я на всю жизнь запомнил этот маленький полуразрушенный вокзал в Дойче-Эйлау…
14
Розенберг – очередной маленький восточно-прусский городок, раскинувшийся на берегу вытянутого S-образного озера…
Полк получил приказ занять оборону в районе фольварка Вельке. Мы должны сменить 157-й имеретинский пехотный полк.
Наша 3-я гренадерская дивизия занимает место отводимой в тыл 40-й пехотной дивизии на участке между Христовым озером и озером Гауда, в десяти верстах севернее Розенберга.
Русская армия переходит к обороне ввиду отсутствия перспектив дальнейшего наступления, до конечной цели которого города-порта Эльбинг еще пятьдесят километров…
Войска измотаны, тылы отстали… Видимо, взятие Мариенвердера станет лебединой песней, а потом останется только держаться против неизбежного немецкого контрнаступления.
Самогитский 7-й гренадерский полк нашей дивизии уже на позициях у Христова озера, а с подходом Сибирского 9-го гренадерского передислокация завершится.
Части 40-й дивизии, сменившись, останутся в резерве в районе между Розенбергом и Ризенбургом.
Сейчас вот разгрузимся и «шагом марш» на точку.
Хорошо, хоть дождь прекратился еще с ночи, и жаркое летнее солнце быстро подсушило дорогу.
Обойдемся без нового «болотного похода».
По-моему, саперам 40-й пехотной дивизии надо выдать медали за трудовой подвиг. По крайней мере, саперному батальону – точно.
Это ж надо – за неполные трое суток устроить оборонительную позицию с окопами в три ряда, ходами сообщения, блиндажами, норами и прочими инженерными изысками.
Под это дело пошел «под топор» небольшой лесок, закрывавший сектор обстрела на правом фланге обороны. Делу здорово помогла имевшаяся на фольварке пилорама.
Нам, правда, работы досталось тоже непочатый край.
Во-первых, нет проволочных заграждений ввиду отсутствия колючки как таковой. Во-вторых, надо делать в окопах дренажную систему и мостки: местность болотистая, множество ручьев, озера опять же. В-третьих, нужны доты и капониры для минометов и траншейных пушек. В-четвертых, медалей нашим предшественникам можно и не выдавать, потому как пехота обобрала все продовольствие в окрестностях и нам теперь придется жить на привозных харчах…
Мы получили свой участок обороны строго уставной – длиной в двести пятьдесят саженей, в первой линии. По обыкновению, девятая и десятая рота – на передовой, одиннадцатая и двенадцатая – в резерве. Каждые три дня меняемся.
Командир батальона сообщил, что по данным разведки немцы в десяти – двенадцати верстах севернее нас, сидят на своей резервной линии обороны. А посредине – ничья земля, где происходят постоянные стычки между нашими и немецкими дозорами.
Особенно Иван Карлович просил обращать внимание на кавалеристов – без нужды огонь не открывать, но и быть всегда начеку. Потому как вероятность того, что это будет противник или разъезд нашей 15-й кавалерийской дивизии, примерно одинакова.
Проверив посты, я вернулся в свою палатку, установленную на месте будущей минометной позиции, – заглубленной площадки два на два метра. Пан ротный ночевал на такой же позиции по соседству.
Дело в том, что доставшийся нам с Казимирским блиндаж требовал доработки – надо было углубить дно еще на полметра и сделать пол на сваях или слегах для отвода воды.
Утром придут наши саперы доделывать пулеметные гнезда и доты – вот и займутся. А я отправил одно отделение вместе с нестроевыми нашей роты в лес: набрать и напилить кругляка и разжиться досками или горбылем. Нужно делать мостки в траншеях, а то если пойдет дождь, нас тут затопит к чертям собачьим.
У палатки, сидя на патронном ящике, меня поджидал Лиходеев.
– Здравия желаю, вашбродь!
– Здравствуй. Ты чего невесел?
– Да вот смекаю, чем людей кормить. В округе на предмет продовольствия совсем небогато, а у нас ротный припас на исходе. На полковом складе токмо чечевица, сухари да чай с сахаром. Мяса никакого – ни солонины, ни консервов… Муки тоже нет, значит, и пекарня хлеба не даст. Я Копейкина услал разузнать, когда провизию доставят, да неспокойно мне что-то…
– Н-да. Дела неважнецкие. – Я задумался. Провиант для солдат рота получает двумя путями: с полкового интендантского склада и приобретая что-либо на «кормовые» деньги.
Обычно ассортимент склада небогат, но как-то приближается к положенной норме снабжения: ржаных сухарей – 1 фунт 72 золотника (717 г) или хлеба ржаного – 2 фунта 48 золотников (1024 г); крупы – 24 золотника (102 г); мяса свежего – 1 фунт (409,5 г) или 72 золотника (307 г) мясных консервов; соли – 11 золотников (50 г), масла сливочного или сала – 5 золотников (21 г); подболточной муки – 4 золотника (17 г), чаю – 1,5 золотника (6,4 г), сахару – 5 золотников (21 г), перца – 1/6 золотника (0,7 г). Общий вес всех продуктов, получаемых одним солдатом в день, составлял, таким образом, 1908 граммов. [76]76
Суточная норма продовольствия согласно Уставу 1912 г.
[Закрыть]
Мне эти нормы, наверное, по ночам сниться будут, ибо, ведя всю ротную бухгалтерию, я их выучил наизусть.
– Здравия желаю, вашбродь! – Перед нами возник вышеупомянутый Филя Копейкин, вернувшийся из «разведки» в обозе второй очереди. Судя по его кислой физиономии, дела обстояли плохо.
– Ну говори – что там?
– Продовольствие доставят не раньше чем через два дня, вашбродь!
– Это еще почему?
– Дык пока Сибирский гренадерский не перевезут, снабжение никак не можно. Квартирмистр сказывал, мол, поезд-то токмо один.
– Дела-а-а-а-а… – хором произнесли мы с Кузьмой Акимычем.
15
Рано утром пришел вестовой из штаба полка с приказом явиться для получения карт местности.
– Надо же, как быстро объявились карты, – удивился Казимирский. – Не думал, что штабные раньше чем через месяц проснутся. В прошлом году, бывало, и по сезону с кроками в тетрадках ходили. Отправляйтесь-ка, барон, получить от штабных щедрот.
Штаб располагался непосредственно на фольварке, в главном доме, выкрашенном в веселенький фисташковый цвет, резко контрастировавший с рыжей черепичной крышей.
На входе я столкнулся с полковым адъютантом поручиком Шевяковым:
– Доброе утро, барон!
– Доброе утро, господин поручик! Вот прибыл получить полагающиеся карты местности.
– Ах да! Зайдите к Жоржу, он вас обеспечит.
– Благодарю…
В одной из боковых комнат за столом расположился наш философ-летописец Жорж Комаровский.
– Здравствуйте, господин прапорщик! – обрадованно вскочил мне навстречу вольноопределяющийся.
– Здравствуйте, Жорж! Я к вам с вопросом сугубо деловым – мне сказали, что у вас можно получить карты?
– Да-да, конечно! – Комаровский метнулся в угол к большому серому ящику, едва не опрокинув при этом стул. С видимым усилием приподняв крышку, он извлек два пухлых конверта из вощеной бумаги и протянул их мне: – Извольте!
Внимательно осмотрев пакет, я обнаружил на нем полустертую печать с германским орлом, на которой, кроме слова «regiment», [77]77
Полк ( нем.).
[Закрыть]ничего было не разобрать, и надпись пером «Kept – April, 4, 1914». [78]78
«Опечатано 4 апреля 1914 г.» ( нем.).
[Закрыть]
Надорвав конверт, я понял, что предчувствия моего ротного не обманули – карта была немецкая. Аналог нашей трехверстки…
– И откуда такое богатство? – поинтересовался я у Жоржа.
– Намедни доставили с нарочным из штаба корпуса. Вот целый ящик… – Комаровский поправил очки и, пододвинув мне разлинованную тетрадь, протянул карандаш. – Получите и распишитесь…
Расписавшись, я как бы невзначай поинтересовался – что там с провиантом для нижних чинов?
– Вся полнота снабжения возможна лишь через пару дней, – вздохнул вольноопределяющийся. – Но возможно и ранее, как только наши войска возьмут Мариенвердер.
Вот так…
Ни много ни мало…
