Текст книги "Траян. Золотой рассвет"

Автор книги: Михаил Ишков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Глава 1

Гонец прибыл заполночь. С кромки крепостного рва окликнул часовых. Пока к башне не примчался начальник стражи, те долго и дотошно выясняли, что за гонец, зачем прискакал в столицу. Начальник не церемонился, с ходу наслал проклятья на головы караульных и приказал отворять ворота.

Всадник терпеливо ждал, пока опускавшийся мостик перекроет ограничивающий крепость ров, затем с места послал коня в галоп и на ходу с размаху врезал одному из караульных плетью. Угодил по шлему. Молоденький Лупа на ночь отстегнул ремешок, и доспех свалился наземь. Юноша бросился вслед, погрозил кулаком. Меч обнажить не решился. Стоит блеснуть клинку, как всадник тотчас вернется, назначит поединок, еще и от сотенного достанется. Лупа храбро выругался, вернулся, поднял шлем. Сколько он натерпелся от этого римского горшка! Шлем был великоват, крашеная щетина, которую римляне зачем‑то всовывали в гребень, пересекавший доспех от уха до уха, давным–давно выпала, товарищи по сотне то и дело посмеиваются – держись, Траян, сам Лупа на тебя идет.

В ту пору, когда Лупа ребенком прыгал возле колен матери, отец часто брал его с собой в Виминаций. Там насмотрелся на римских центурионов – у этих щетина стояла торчком, окрашена ровно, в яркий алый цвет. Ходили, красовались!.. Как они, изверги, крепят щетину в гребне?! Как окрашивают? Сколько Лупа не пробовал, все равно вываливается. Лет пятнадцать назад, когда войско Децебала переправилось через Данувий возле Экса – тогда даки под орех разделали два римских легиона – его отец Амброзон вытряхнул из этого шлема голову убитого им центуриона. Голову отпихнул ногой, а шлем привез на родину. Если бы не слово, данное отцу, побратиму Децебала (они были из одного выводка), непременно идти в бой в шлеме, Лупа давно поменял бы этот металлический колпак на привычную войлочную шапку. Чем она хуже – легка, удобна, меч не берет. Зимой в ней тепло, можно спать на голой земле. Он так и сказал отцу – зачем мне этот котелок? Децебал позвал меня кашу в нем варить? Отец выслушал сына, потом коротко распорядился – нести службу в личной дружине царя будешь только в римском шлеме! Не вздумай ослушаться. Узнаю, приеду или дам весточку царю, он тебя собственноручно выпорет, ясно? Потом, после паузы пояснил – твой войлок хорош против мечей, против холода, а вот против дротика, стрелы или римского шита с умбоном ¹⁴ – дерьмо. Да и от копья в шапке не спасешься. Понял? К тому же в шлеме тебя быстрее заметит Децебал. Он должен видеть, чей ты сын.

Теперь, вспомнив о том разговоре, Лупа заочно передразнил отца, состроил ему рожу – зато против плетки войлочная шапка лучше. Он едва успел приладить шлем на голову, как на наблюдательной башне во дворце царя Децебала вспыхнул яркий огонь. Хворост не жалели.

Начальник караула на мгновение замер, затем на одном дыхании выговорил.

– Все, волки, началось!

Забегали потом, когда прошло первое оцепенение. Никто словом не обмолвился. Десятник Буридав, невысокий, крепкий с длинющими, ниже подбородка, вислыми усами, голова лысая, с редким венчиком, – одним словам, в годах волк, – выхватил факел из держака, укрепленного в стене, и бросился к башне. Там, на верхней площадке сунул его в кучу хвороста. Следом и на других башнях загорелись костры.

Их было видно издалека.

К утру в стране узнали – случилось страшное. Траян начал переправу через Данувий.

Доставленные гонцом известия были неутешительны. Царь даков и гетов¹⁵ Децебал внимательно выслушал вестника, заставил несколько раз повторить кое–какие места заученного наизусть послания. Наконец отослал гонца, некоторое время сидел в тронном зале, привыкал к услышанному. Затем поднялся на верхнюю площадку наблюдательной башни, чтобы еще раз обдумать и оценить детали послания. Находившихся на башне воинов, бросавших хворост в костер, отослал, заявив при этом: «Достаточно, братья. Дакия уже знает». Сопровождавших его советников тоже отослал.

Была ночь, однако небосвод с сияющими на нем редкими звездами уже заметно развернулся к рассвету. В споре с длинными языками пламени, рвавшимися из недр костра, светила поблекли, горели тускло, исподтишка. Вот кому было наплевать на огонь, так это молодому месяцу. Он царствовал в непроницаемой темной вышине. Залмоксис любит разъезжать на этой лодочке, осматривать родную землю. Тьма ему не помеха, он на семь пядей под землей видит. Интересно, что он теперь различает, что пророчит? Победу или гибель царства?

Мир вокруг был жив, подвижен, ароматен. Все вокруг дышало весенним теплом, баловало прелестной короткой тьмой, очень годной и для сбора войск и для любви. Вспомнилась любовь, жаркие домогания, бег по цветущему горному лугу, наскок, смех, обладание любимой женщиной. Жизнь была подстать миру – обильна на удачу, на добычу, на всякие радости.

И на невзгоды. Их не надо звать, сами нагрянули. С двух направлений.

Царь обошел площадку по периметру, попробовал ногой поддавшуюся под стопой плиту. Надавил еще раз – так и есть, покачивается. Надо приказать поправить. Тут же осадил себя – стоит ли? Придут римляне, поправят, подольют известковый раствор. Траян, говорят, чрезвычайный аккуратист, повсюду наводит порядок. Чуть что, сразу на дырявый корабль и в море. Вот пусть и наводит.

С другой стороны, подобный поступок испанца внушал уважение – в этом Децебал не мог отказать противнику. Как владетель дакийской земли, как набравшийся опыта вождь, он понимал, насколько дерзким, неожиданным и ошеломляющим для врагов был поступок Траяна, сумевшим разом поставить своих политических недругов на место. Первым своим поступком показал, кто в Риме хозяин. Это многого стоит. Подобного деяния очень не хватало Децебалу, чтобы окончательно приструнить племенных вождей, зажать их так, чтобы они пикнуть не смели. Иначе с римлянами не совладать.

Между тем костер, пожравший хворост, сник, пламя начало гаснуть. Скоро огонь совсем погас, спрятался в посвечивающих головешках. Децебал, огромный, широкий в плечах, осененный пушистой, черной, как смоль, бородой – скорее медведь, чем волк, – остановился на противоположной занимавшемуся раннему закату стороне. В предутренней тьме было отчетливо видно, как там и тут на вершинах и перевалах загорались огненные точки. По стране понеслась весть о начале войны. С рассветом по всем дорогам будут отправлены царские гонцы с призывом собираться в стаю.

Час пробил.

Итак, римляне начали переправу в двух местах. Бóльшая часть войска во главе с императором перешла Данувий у Ладераты, по мосту, сколоченному из заранее пригнанных судов. Меньшая, под командованием Лаберия Максима – ниже, у Диерны, у Железных ворот. Худо, плохая новость, пусть даже Децебал и был готов к ней. Все эти месяцы царь тайно надеялся, что Траян, гордый своей мощью, ринется в Дакию напролом. Соберет все силы и с размаху ударит железным кулаком.

Весь последний год на пирах, устраиваемых в царском дворце, много спорили о неприятельских планах. Децебал беседовал на эту тему и с дружественными царями, прежде всего с племенным вождем саков Сардонием. Все – и советники, и союзные вожди – сходились на том, что на этот раз придется нелегко. Глупо надеяться на опрометчивость врага. Конечно, не без пользы будет попросить Залмоксиса о помощи. Пусть небесный царь и вседержитель нагонит проливные дожди или помутит разум Траяна. Пусть тот повторит ошибку Фуска. Еще осенью прошлого года к небесному господарю и вседержителю отправили посланника. Жребий указал на доброго молодца. Залмоксис сразу принял его, дал добрый знак – послал орла, пролетевшего над Сармизегетузой по правой стороне, однако тревога не отступила.

Когда костер совсем угас, и глаза окончательно свыклись с темнотой, в южной части небосвода обнаружилась крупная, посвященная римскому богу войны Марсу, звезда. Она горела жутким оранжевым пламенем. Можно закрыть глаза и не видеть хищное око, но разве это спасение? Траян не Корнелий Фуск, мух ловить не будет.* (сноска: Децебал перефразировал римскую пословицу: «Aquila non captat muscas» (Орел мух не ловит). По некоторым сведениям Децебал был хорошо знаком с римской повседневной жизнью, знал латинский язык.) Воевать будет осмотрительно. Ударил с двух сторон, тем самым отрезая возможность сразу ударить по переправившемуся авангарду.

Худо.

Продвигается вперед неспешно, строит дороги, мосты. Эта обстоятельность внушала особую тревогу. Значит, враг взялся за дело всерьез. К тому же подобную стратегию Траян подкрепил почти тройным перевесом в силах.

Гонец сообщил, что реку перешли четырнадцать легионов.¹⁶ Сила страшная, несравнимая с пятью легионами Фуска. Четырнадцать легионов – это более двухсот пятидесяти тысяч солдат. Девяносто тысяч легионеров, много вспомогательных войск, в придачу двадцать четыре отдельные конные алы.¹⁷ Кроме того, приволок с собой кучу осадных машин, привел отряды горцев, свободно чувствующих себя в боях на вертикалях. Положение действительно складывалось тяжелое, но даже при самом скверном варианте Децебал и союзные вожди полагали, что у даков есть надежда.

Сардоний убеждал царя – у тебя своих почти девяносто тысяч воинов. Все обученные, понюхавшие римской крови бойцы, и сотня тысяч у союзников. Кочевник клялся в дружбе. Кочевнику хотелось верить. Дикарь незатейливо признавался Децебалу – если римская волчица сокрушит даков, следующими будем мы, саки. О том же в тайных беседах говорили и другие соседи на востоке – бастарны, агофирсы, роксоланы. Соседей на западе – маркоманов и квадов, а также бойев – Траян сумел приручить. Сарматы, уже испытавшие на себе остроту изогнутого дакского меча, сами напросились к испанцу в союзники. Они, безумцы, вместе с другими дали ему воинов во вспомогательные войска.

Царь пробыл на башне до самого восхода. Глянул на светило, обратился к Залмоксису – как быть? Ответа не дождался. Солнце – любимое дитя деда–всеведа, сияло ласково, приветливо, но знака не подало. Видно, были у светила в ту пору другие заботы, чтобы опечалиться судьбой малого народа, подмигнуть царю, напомнить о том, что небесная сила его верный помощник. Значит, придется воевать в одиночку.

Что ж, справимся в одиночку.

С каждым днем замысел наступления очерчивался все яснее. Нашествие начало распространяться вширь. Еще через пару недель в Сармизегетузу пришла дурная весть – пали две приграничные крепости. Нашлись людишки, которые открыли ворота перед императором. Хуже всего, что, по существу выиграв первое, приграничное, сражение, Траян по–прежнему двигался без спешки, посвящая больше времени строительству дорог, мостов и укреплений, чем боевым столкновениям.

Вот это была беда так беда.

На предположении, что Траян, захватив Даоус–Даву, попытается скорым маршем прорваться к горному проходу, называемому Тапы, и тем самым открыть себе дорогу к столице Дакии Сармизегетузе, Децебал и его советники строили свой план обороны. С этой целью он убавил гарнизоны в приграничных крепостях. О том лично объявил их защитникам – так надо, братья. Уходя на небо в объятия Залмоксиса, захватите с собой побольше незваных гостей. На подлость, конечно не рассчитывал.

Римляне двигались вперед осторожно, не позволяя себе безоглядных наскоков, до которых был так охоч нетерпеливый Фуск. Децебал усмехнулся, припомнив, как его волки били распоясавшихся римлян. В ту пору стоило подсунуть врагам надежного проводника, который мог бы увлечь солдат сказками о богатых селах, о сокровищах, хранившихся в усадьбах князей, о тайных урочищах, куда глупые даки сносили добытое на римском берегу золото и серебро, как тут же находились охотники полакомиться легкой добычей. Охочих до чужого добра римлян заводили в глухие ущелья, там их уже поджидали. Подобным образом Диурпаней еще за месяц до генерального сражения заметно подрастрепал силы Фуска.

Принесет ли теперь пользу этот прием?

Децебал вздохнул. К сожалению, Траян – опытный волк. Хитрый, осторожный. Он быстро унял зверства своих солдат, в первые дни войны обрушившихся на мирное население. Еще хуже, что он начал щедро раздавать покорившимся князьям и вождям союзных с даками племен звания «друзей римского народа». Ежедневно его передовые конные разъезды, вступавшие в стычки с пикетами даков, предлагали мириться. «Ради чего проливать кровь? – кричали римляне. – Давайте жить в дружбе».

В любом случае будет не без пользы сыграть на алчности врагов. Придется пустить на это дело молодых волчат, от которых в строю мало толку. Припомнился Лупа – совсем воробушек. Сколько ему? Недавно шестнадцать стукнуло. Какой из него боец! В схватке его прирежет самый дохлый легионер, а так, глядишь, повезет мальцу, и с его помощью Залмоксис заберет к себе несколько десятков жизней врагов. Отец Лупы Амброзон, побратим Децебала (оба они были из одного выводка) одобрил бы его решение. Как, впрочем, и сам воробушек. Этот и такие, как он, готовы отдать жизнь за Дакию. Жаль птенчиков, но еще более жаль родину, вольность и могилы предков. Лучше погибнуть в бою, чем на арене римского цирка или под кнутом жесткого прокуратора. Так говорил Спартак. Был он родом из южных фраков – тех, кто за Данувием, кто покорился Риму.

Теперь насчет мира. Децебал собрал государственный совет и еще раз обсудил с ближайшими друзьями и советниками возможность прекращения войны. На первый взгляд, условия Рима были вполне приемлемы: даки получали статус друзей римского народа. Римский император согласен лично вручить корону Децебалу, а тот, в свою очередь, должен передать Траяну все права на золотоносные рудники, которыми славилась Дакия и которые составляли экономическую основу ее военной мощи. В главных крепостях страны размещались римские гарнизоны. Децебалу разрешалось держать армию, правда, в значительно меньшем составе, и не на Данувии, а на северных и восточных границах. Все «лишнее», по мнению римлян, оружие должно быть сдано. Более двадцати тысяч пехотинцев (Траян готов был уточнить цифру во время переговоров) должны были войти в состав римских вспомогательных войск. Без согласия Рима царь даков не имел права заключать мирные договора с соседями.

Мнение подавляющего большинства знати и верхушки жрецов было единодушным – отказать. Особенно неприемлемым было последнее условие – это означало полный разрыв с самыми верными союзниками. Стоит согласиться на предложения римлян, и прощай свобода. Тому было множество примеров – и в Германии, в землях маркоманов, хаттов и боев, и на Данувии. Понаедут наместники, преторы, квесторы, сборщики налогов, и через несколько лет родная земля вообще уплывет из рук. Дополнительные условия – выдача пленных и перебежчиков, отказ от донативов, – даже не обсуждались.

Все сошлись на том, что следует воевать до победного конца. Как сказал один из князей – не так мы слабы, как полагает Траян, не для того столько лет готовились к войне, чтобы пасть на колени перед римскими собаками.

Затем перешли к обсуждению плана обороны. Здесь также решили придерживаться прежних решений и с божьей помощью посрамить спесивых римлян, как это было с Опием Сабином и Корнелием Фуском.

Решения решениями, но на этот раз хитростей и уловок, на которые был так горазд Децебал, может не хватить. Траян рассчитывает помериться с царем даков не в скором боевом столкновении, а в решимости довести дело до конца, в силе давления на противника, в возможности постепенного и неуклонного увеличения этого давления, но, главное, в количестве припасов. Что уж говорить о качестве воинской выучке, количестве воинов. Здесь подавляющий перевес был у римлян. Значит, Траян решил просто дожать даков. Рано или поздно император прорвется в центральные области страны и подойдет к Сармизегетузе.

Тогда конец.

Децебал вынужден был признать – с военной точки зрения это было единственно верное решение. Всякое другое – например, расчет на мощь удара и решительный рывок к столице или наоборот, неспешное, год за годом, откусывание дакской земли, – позволило бы дакам перехватить инициативу. В нынешних условиях не помогут ни вылазки, ни оборона крепостей, ни заготовленные загодя сюрпризы, ни храбрость ополченцев, ни наработанные за эти годы приемы борьбы с отдельными отрядами противника. Потеряет смысл расчет на затяжку времени. Децебал очень надеялся на зиму. Они в Карпатских горах долгие, снежные, в эти месяцы даки надеялись окончательно порвать коммуникации римлян, обложить их во временных лагерях. План Траяна – строительство дорог и крепостей – сводил на нет погодные преимущества. По хорошей дороге куда легче доставлять припасы, а за каменными стенами вполне можно переждать зиму.

Вот над каким вопросом в первые недели войны мучился Децебал – неужели Траяна нельзя обмануть? Не ясновидящий же он?! И силы у него тоже не беспредельны. Об этом размышлял и когда отправился в свое логово – древнее укрепление в Тапах, где теперь располагался сборный пункт войска. Знающие люди утверждают, на длительную войну и у Траяна может не хватить средств. Далеко не простая задача обеспечить всем необходимым почти двухсот пятидесятитысячное войско. Они же, даки, будут воевать на своей земле и с доставкой отрядам всего необходимого проблем не будет. Эх, поднять бы Парфию, пусть ударит на востоке. К сожалению, его друг, царь Пакор, очень неуютно чувствует себя на престоле. Эти парфяне такие дикие! Вздорнее саков и роксоланов. Когда‑то им удалось разгромить армию Красса, ¹⁸ с тех пор они ведут себя дерзко, на союзников поглядывают свысока.

Залмоксис, подскажи, как поступить? В чем искать выход? Выбор у царя невелик. У него под рукой немалое войско, знание местности. Он воюет на своей земле, за свою землю! Это тоже не мало, это весомо. Его волки храбры, вышколены, каждый готов к бою, каждый готов предстать перед Залмоксисом с головой врага подмышкой. Если бы не предатели, которых за эти годы немало развелось в родном краю, он мог бы вполне быть уверен в успехе. С другой стороны, предатель предателю рознь. У него достанет храбрецов, способных рискнуть жизнью, особенно из тех, кто совсем недавно прошел или пройдет обряд посвящения.

* * *

Даки не мешкая собирались в стаю. С последней майской ночи, когда на башнях Сармизегетузы вспыхнули сигнальные костры, прошло не больше недели. По всей стране, от Тизии (Тиссы) на севере и западе и до Арара (Серета) на востоке, везде, где появлялись царские гонцы – в городах, огражденных каменными стенами, в укрепленных бревенчатыми стенами поселениях, в княжеских усадьбах, – на шестах вывешивались окровавленные шкуры баранов. Сигнал известный – на сборы волкам–ополченцам, а также молодым волчатам, давались сутки. Исключение представлялось поименно – пастухам на дальних горных пастбищах–полонинах, отсутствовавшим мужчинам и мастеровым, готовившим оружие.

С началом июня вооруженные люди ручейками начали стекаться в укрепленный воинский лагерь, расположенный у восточного выхода из ущелья, называемого Тапами. Это было священное, осененное заветами предков место. Здесь воинов ждал предводитель волчьего братства Децебал.

Так повелось издавна, с тех незапамятных времен, когда предки даков, отколовшиеся от прежнего племени и потерпевшие поражение в битве с сородичами, были изгнаны на запад, за реки Тирас и Пирет (Днестр и Прут). Укрылись они в Карпатских горах. Кто теперь скажет, долго ли, коротко ли пришлые зверствовали в Южных Карпатах, а также в долинах Алуты, Тизии и Маризии (Олта, Тиссы и Муреша). Известно только, что одичали они, напились человечьей крови. По примеру предков–прародителей устроили волчье братство, в которое со всех концов света принимали беглых и гонимых, кому не хватало места у родного очага или кому не по нраву оказались законы родного племени. Скоро им стало тесно в пределах их древнего логова. Тогда, разбившись на дружины, воины–волки расселись у местных фраков. Тем и скрепили землю, соединили местных в единый народ, который стал называться гетами и даками. Однако законы стаи не были забыты. Тайну происхождения свято хранили отшельники, называемые «полисты», в их ведении были законы волчьего братства, скреплявшее воинов крепче, чем зов крови, приказ или неволя. В войнах и на разбое взросла Дакия – страна волков. Греки устами Геродота повествуют, что «…геты – самые отважные из фраков и самые справедливые. Они считают себя бессмертными… Согласно их вере, они не умирают, а отправляются после смерти к Залмоксису – их богу (даймону)».

Никто не знал, откуда пришел Залмоксис. Когда спросили, старец ответил – с небес я спустился. Пришел, родные, помочь вам стать людьми. Об этом мудреце пошла великая слава. Как всегда первыми к ней поспешили примазаться греки. Устами того же Геродота они утверждали, что «…этот Залмоксис, будучи обычным человеком, якобы жил в рабстве на Самосе у Пифагора, сына Мнесарха. Заслужив свободу, он нажил большое состояние и вернулся на родину. Фраки жили в страшной бедности и были необразованны. Залмоксис, знакомый с ионийским жизненным укладом и более утонченными нравами, чем во Фракии, к тому же проживший среди эллинов и, главное, рядом с самым мудрым человеком Эллады – Пифагором, решил построить особый дом, в котором он принимал и устраивал пиры для самых замечательных сограждан. Во время пиршеств он учил, что ни он, ни его гости, ни их потомки в будущем не умрут, а лишь переселятся в иное место, где, живя вечно, обретут все блага. Пока Залмоксис принимал гостей и увещевал их таким образом, он строил себе жилище под землей. Когда обитель была готова, Залмоксис исчез, спустившись в свои подземные покои, где и пробыл три года. Фраки очень сожалели о его исчезновении и оплакивали как мертвого. На четвертый год он появился среди сограждан, тем самым заставив их поверить в свое учение. Так рассказывают эту историю эллины. Я сам не подвергаю ее сомнению, но и не верю полностью. Думаю, что этот Залмоксис жил задолго до Пифагора. Был ли он простым человеком или в самом деле богом готов – не ведаю, с тем и оставляю его в покое»*.

Верны ли слова грека, могут подтвердить или опровергнуть полисты, но никогда и никому они слова по этому поводу не промолвили. Не для того жрецы хранят древние заповеди, чтобы вступать в споры с чужаками. Посмеиваются про себя, когда кто‑либо из пришлых напомнит о Пифагоре. Если чужак в пределах Дакии будет настаивать на лжи – молча отступят от упрямца. Потом умника найдут с разорванным горлом, и крови в нем останется всего ничего. Так что беглые и пришлые – а их много примкнуло к дакам за последние годы – помалкивают и только кланяются, когда заметят процессию жрецов.

Когда же разговор пойдет всерьез, и любопытствующий не в насмешку, а из страстного желания знать истину, спросит, кто были даки и геты, откуда пришел Залмоксис, в чем смысл его заветов, полисты укоризненно спросят – пристало ли богу ходить в рабах? Не греческая ли спесь, которую и Александру Македонскому не удалось унять, подвигла Геродота на то, чтобы передавать пустые байки? Как так, четыре года строил подземную обитель, а ушел на небо. Оттуда и спустился, тому и свидетели имеются.

С того дня, как случилась эпифания (богоявление), даки вели отсчет своему государству. Не в пример соседям, которые до сих пор не имеют грамоты и обывают в дикости и беззаконии, дети Залмоксиса уже два столетия живут по закону. Они овладели ремеслами, познакомились с философией, обучились воинскому искусству. Скоро по Карпатским горам, по большой излучине Данувия разлетелась молва о дакийских волках. Сила у них немереная, бьют насмерть. Когда идут в бой, воют так, что у врагов поджилки трясутся. Мечи у них острые, крепкие, напоминают волчьи когти – загнуты вперед. Даки безжалостно режут ими врагов. Молва добежала и до надменного Рима, и вздрогнул от страха его владыка Юлий из рода Цезарей.

Беда в том, вздохнул Децебал (он стоял на вершине скалы, над которой в полную силу светила молодая, добравшая до трех четвертей луна), что теперь только дерзостью и ужасом, внушаемым врагам, не обойтись. Надобно умение. У римских отпрысков его хоть отбавляй, а у его стаи маловато. Не хватило времени накопить поболе.

С вершины было хорошо видно, как со всех сторон, радуясь лунному свету, через перевалы, по лощинам, распадкам, берегами рек и ручьев к укрепленному лагерю стремились цепочки огней. Издали, со стороны Данувия, откуда подступали враги, доносился протяжный и терзающий души вой. Это посвященные в братство наводили ужас на приближавшихся врагов. Они выли каждую ночь, отыскать их в дебрях было невозможно, хотя римляне постоянно прочесывали местность. Тем не менее, враги приближались. Топали мерно, грозно, сокрушая крепости и разбирая завалы, прокладывая дороги и возводя крепости.

Ночь была ясная, июньская. На севере, где искрилась заснеженная горная цепь, брезжил мутный свет. Закат еще не угас или зорька близка? О том только Залмоксису известно. Это он считает дни, ведет отсчет вечности. Тьма ему не помеха. Сидит дед в поднебесье, посмеивается в седые усы, ждет посланника. Еще вопрос, примет ли гонца, поможет ли?

Внизу на обширном скалистом треугольном уступе, острым углом врезавшимся в долину, проглядывался воинский лагерь. С двух сторон уступ омывали горные речки – одна впадала в другую. Там ограда была низкая. Ее вообще можно было не возводить – ущелья, где бежали водотоки, глубоки, скаты отвесны и неприступны. О том, чтобы подвезти осадные машины и расставить метательную артиллерию и думать было нечего. Третьим пряслом оборонительная стена упиралась в отвесную скалу, острием упиравшуюся в небо. Неприступной эта скала казалась исключительно для пришлых, но не для даков. За два столетия они наловчились взбираться на вершину, а также спускаться в труднодоступном для наблюдения месте. В Южных Карпатах это было их первое, самое древнее волчье логово, отсюда предки выходили на охоту. Здесь Буребиста, первый царь даков и гетов, соединивший все три части страны, решил основать столицу.

Советники возразили – место, несомненно, удобное, если бы не отсутствие дорог. Для военного лагеря лучшего расположения не найти, а вот для большого города вряд ли. К тому же далеко от главных торговых путей, края глухие, труднопроходимые. Навалится враг, и в несколько дней отрежет столицу от остальных частей страны. Воды здесь вдосталь, а вот продовольствием на сто лет вперед не запасешься.

Буребиста основал столицу севернее, в долине реки Стрей. Назвал Сармизегетузой. От этого логова до столицы четыре дня пути. Добраться до Сармизегетузы, минуя этот лагерь, с западного направления невозможно. Здесь, в долине Тап, даки совершили много славных дел – и сарматов били, и римлян под командованием Фуска отменно поколотили. Здесь разошлись вничью с Теттием Юлианом. Здесь, в лагере, прежний царь, постаревший, утративший прыть вожак Диупарней передал власть над стаей своему племяннику, молодому, отметившему себя в битвах и набегах Децебалу. Теперь пришел его черед проявить прыть и отстоять родную землю. Здесь, решил Децебал, и встретим Траяна.

Оставалось только узнать волю Залмоксиса. Но прежде обряд посвящения. Войско нуждалось в подкреплениях.

Четыре дня и три ночи Лупа и одновозрастные молодые волчата провели в священной пещере, вход в которую был укрыт под высоченной скалой, прикрывавшей лагерь с севера. Отсюда, из пещеры, начинался спуск в подземное царство или в Аид, как называли преисподнюю греки и сам Залмоксис. Правда, о том, что он и его побратимы, с которыми он породнился во тьме, провели в подземелье четыре дня и три ночи, Лупа узнал потом, когда выбрался на божий свет – шепнули взрослые волки. Сам он, угодив в кромешную тьму, скоро потерял ощущение времени. О какой смене дня и ночи могла идти речь на берегу реки забвения. Стоит только пересечь ее ледяные воды – и ты уже не жилец на верхней земле. Нет тебе возврата, никогда не предстать тебе перед Залмоксисом, господарем и вершителем судеб, мудрым небесным дедушкой, чья добрая и могучая длань уже столько столетий осеняет даков.

Хуже того, что, спустившись в каменное подполье, никому уже не выбраться на белый свет в человеческом облике. Истина была сурова, столетьями проверялась предками – либо ты переродишься в волка, либо злыдни утащат тебя вглубь земли.

В кромешной тьме эти злыдни были единственными зримыми образами. Смутно различимые, переливчатые, синюшные, в едкую зелень демоны выползали с той стороны, где журчал невидимый поток. Они сновали во тьме, собирались в стаи, разгуливали на подземной поляне среди каменных трав. Бесплотные порождения мрака были голодны, охочи до живой плоти. Выбирая жертву среди тех, кто отважился спуститься под землю, злыдни высовывали длиннющие языки. Одно из чудищ приблизилось к Лупе – его язык скручивался ремнем, разворачивался, развевался. Тварь начала липнуть, стискивать юношу. Затем попыталась просунуть язык в рот жертвы. Вот когда Лупе, сыну Амброзона, потребовалась волчья хватка. Обернись волком, сцепи челюсти и помалкивай. Против этих тварей только одно спасение – выдержка и молчание. Стой на своем, рычи о своем, веди себя как волк в человечьей шкуре, иначе не видать тебе зеленых полонин, снеговых вершин, чистой воды, не вкусить радость встречи с небесным дедом–вседержителем. Только тот смельчак, которому хватило мужества заглянуть в прозрачные глаза чудовищ и не дрогнуть, не вскрикнуть, не броситься наутек, может считать себя матерым волком. Только существу с железными сердцем и смертоносными когтями может быть доверено отведать чужую плоть – добычу кровавую и сладкую.

Лупа и сам не заметил, как пропитался яростью. Он кожей ощущал, что обрастает шерстью. Это превращение пришлось не по нраву бледному, обнимавшему его чудовищу. Оно нехотя отлипло. На прощание несколько раз попыталось лизнуть его, но язык наткнулся на жесткую волчью шерсть, которой покрылось лицо Лупы, и демон жалобно взвыл. Тьма была переполнена подобными завываниями. Время от времени в них прорезывались торжествующий вопль и страдающий отчаянный вскрик жертвы, у которой не хватило мужества выдержать испытание. Это были те, у кого челюсти не вытянулись в волчий щипец, у кого сердце не переродилось.

Лупа теперь ясно ощущал весь набор запахов, переполнивших пещеру, и среди них откровенно торжествовал один, свежий, ведущий на волю. Он двинулся на его зов. Запах усилился, и скоро он ощутил прикосновение ночного ветерка. Когда Лупа в числе других испытуемых выбрался наружу, он уже мало что соображал. Действовал по наитию. Наброшенная на него при выходе волчья шкура принудила его завыть, и он завыл. Точнее заскулил радостно, с переливами. Хотелось есть, и он опечалился. Лупа вздрогнул, узрев в небе полногрудую луну. Звезды отсутствовали. Говорят, Залмоксис любит кататься на молодом месяце и сверху обозревать землю. Вообще, мир вокруг новорожденного заметно изменился. Обострились запахи, пронзительнее стали звуки, исчезли краски. Все вокруг стало серым, но в этой серости оказалось куда больше переливов, чем оттенков в каком‑либо цвете. Заметно укрупнившаяся с того момента, как Лупа со своей сотней явился в лагерь, стая тихо и нудно тянула волчью песню. От этого напева у врагов кровь стыла в жилах.