Текст книги "Марк Аврелий. Золотые сумерки"

Автор книги: Михаил Ишков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Фаустина взяла себя в руки и, не повышая голос, поинтересовалась.

– За что ты ненавидишь Вера, понятно, но чем я провинилась перед тобой?

– Как ты решилась отдаться этому глупому развратнику?!

Фаустина онемела.

– Кто тебе сказал?

– Фабия, а Луций подтвердил. Я выгнала его из своей спальни. Знаешь, что он ответил? «Не больно и хотелось. Надеюсь, твоя мамаша будет более покладистой». Я догнала его, набросилась на него – как он смеет говорить такое об императрице! Как смеет он, ничтожество, оскорблять честь моей матери! Он передразнил – ой–ой–ой, велика честь! Неужели она, Луцилла, сомневается в том, что он, Луций Цейоний Вер не видал, какой формы задница у ее добродетельной мамочки? Это она сейчас возгордилась, а ему известно другое время, когда она была без ума от его бороды. Ничего, пообещал Луций, скоро она по–другому запоет.

– Как скоро? – поинтересовалась Фаустина.

Луцилла пожала плечами.

– Я не знаю. Сказал скоро и все. В любом случае, я развожусь с ним. Больше этот грязный пьяница никогда не войдет в мою спальню.

– Кто же посоветовал тебе развестись с соправителем твоего отца?

– Его сестра Фабия.

– Ах, Фабия!.. Теперь послушай меня, Луцилла. Я сочувствую тебе, дочь. Конечно, ты – императрица, а императрица не может потерпеть урон, какой нанес ее чести какой‑то блудливый козел. Все так, но если кто‑то узнает об этом вульгарном скандале, который ты только что устроила мне, своей матери, я прикажу рабам выпороть тебя на конюшне. Не посмотрю, что ты императрица.

Луцилла отшатнулась.

– Ты не посмеешь!..

– Посмею. Если тебе не дорого имя отца и твое положение супруги соправителя Римской империи, так мне оно дорого. Кроме тебя, Луцилла, у меня трое детей, в том числе и будущий цезарь Коммод. Я вынуждена подумать о них и о том позоре, который ожидает их, если дрязги в твоей спальне станут общественным достоянием. Мне плевать на сплетни и слухи, но если кто‑то начнет трясти твоей грязной ночной рубашкой или пускать по рукам нелестные для нашей семьи письма, я исполню свое обещание.

– Я не понимаю, мама…

– И не надо, чтобы ты понимала. Как жить с мужем, решать тебе, но если ссора между вами, если гнусная клевета о моей связи с Вером просочится за пределы семьи, ты будешь наказана. Будь уверена, твой отец поддержит меня.

Луцилла заплакала совсем как детстве – навзрыд, вытирая глаза тыльными сторонами кулачков.

– Я не могу с ним жить, понимаешь. Он извел меня пьяными беспомощными приставаниями. Он все растратил на актерок. Раньше хотя бы утром каялся, подползал и просил прощения. Теперь выражается грубо и отправляется к Панфии, этой шлюхе, вывезенной им из Сирии.

– Это ради нее он сбрил бороду?

– Да, мама. Над ним смеялась вся Антиохия.* (сноска: Столица провинции Сирия, третий по величине город в империи после Рима и Александрии. Население более шестисот тысяч. Важный торговый центр и промышленный центр азиатских провинций.) Мама, почему я не могу развестись с ним?

– Потому что кому‑то очень нужен скандал в нашей семье. Кто‑то спит и видит, как бы вбить клин между соправителями, нарушить негласный уговор, что властвовать будет Марк, Луций повиноваться, как трибун повинуется легату, или наместник провинции императору. Сейчас в трудную для Рима пору, разлад в верхах – катастрофа. Марк воюет, спасает державу, Вер болтает глупости, ведет себя разнузданно…

Фаустина сделал паузу, потом решительно добавила.

– Веди себя достойно. Никаких публичных скандалов, помирись с Вером. А уж привести в чувство этого пьяного гуляку, предоставь мне.

В тот же день Фаустина выехала в действующую армию. Приказала гнать во весь опор. Сидела в коляске с близкой рабыней, с которой выросла вместе, которой могла доверять. Пыталась продумать разговор, ради которого сорвалась с места. Разговор предстоял трудный. Если она желает, чтобы семья Антонинов сохранила власть, ей необходимо убедить Марка, чтобы тот неотложно принял меры и, прежде всего, увез Луция Вера из Рима. Пусть держит братишку подле себя, ни на час не выпускает из поля зрения.

Все это она сразу выложила Марку. Чего добилась? Тот улыбнулся, выгнал всех из дома в Петовии, взял ее на руки и поволок в спальню. Как обычно после соития, поцеловал и поблагодарил.

Утром она страстно принялась теребить мужа, требовать ответ – что делать с Вером и, конечно, с Фабией, потому что у придурка ума не хватит замыслить злое против сводного брата, одарившего его властью, терпящего его выходки, защищавшего его от упреков в неисполнении долга. Она убеждала мужа, что корень зла в дяде Вера Цивике и его родной сестре Фабии. Они спят и видят, как избавиться от Марка.

Фаустина вздохнула. Сказать, что она хорошо относилась к мужу – ничего не сказать. Она уважала этого высокого бородатого мужчину, ей было приятно в его объятиях, пусть даже у них был разный темперамент. Она любила спать с ним – свернуться калачиком и прижаться спиной к его груди. Муж обычно не сразу, но скоро, просовывал руку и брал в горсть ее правую грудь. Это было замечательно. Если что и раздражало Фаустину – это его медлительность, невозмутимое спокойствие. Не к лицу императору быть похожим на сонную муху. Но и это полбеды.

Другая угроза мерещилась все эти годы, пекла изнутри.

…Марк тогда рассмеялся, напомнил Фаустине, как она щекотала его в их первую брачную ночь и посоветовал «не ершиться», не придавать значение пустой болтовне. Пообещал задуматься. Как только разберется с варварами, хлынувшими через границу, вернется в Рим и поговорит с Вером. Не может же он не внять голосу рассудка.

* * *

Фаустина, вспомнив сейчас эти слова, усмехнулась. Удивительно, но разумные слова не вразумили Луция. Пришлось самой принимать меры.

Она оторвалась от работы, встала приблизилась к единственному окну, чья плоскость была забрана привезенным из Египта прозрачным стеклом. Окно выходило на Капитолийский холм, на ту его вершину, где высился храм Юпитера Победителя. В тени колонн, в три ряда выстроенных по фасаду, в святилищах, угадывались исполинские фигуры Юноны, Минервы и посередке самого громоврежца.

Небо в тот осенний день очистилось от туч, и покрытая золотом крыша храма ослепительно сверкала. Ниже просматривались лестницы других храмов, базилик, справа колонна, на которой возвышался ее прадед Траян. Слева – грязный Бычий рынок и чуть подальше и повыше по склону Овощной рынок

Это был ее город, здесь она родилась, здесь хотела окончить свои дни. Не в изгнании в каком‑нибудь захолустье и уж тем более не в руках палача, подосланного к ней по воле какого‑либо изверга, а именно здесь. Хотелось упокоиться в мавзолее Адриана. О «божественности», о собственном храме не мечтала.

Зачем?

Глава 3

В молодости она была хохотушка! Веселая была, влюбчивая. Позволила этому дураку Веру напоить себя, овладеть собой. Что было, то было. Тем загульным вечером Вер сам напомнил о том, что «мы, Фаустинка, считай, родня». Потом до ночи уговаривал – «если бы не игры повелителей, жили бы сейчас душа в душу. Марк был бы счастлив с Фабией, мой сестрой…» Во всем твой отец виноват, это он все переиграл после смерти Адриана. Тебя, Фаустинка, выдал за Марка. Я не против, поделился с ней Вер, у тебя и склонности к нему больше. Так что все мы одна семья. Нам править Римом.

Интересно, задалась вопросом Фаустина, если бы ей и Марку довелось встретиться в качестве частных граждан, вышла бы она за него замуж? Вряд ли! Но если так случилось, из всех возможных кандидатов Марк оказался единственным, кто сумел составить ее счастье. В детстве она вела себя строптиво, дерзила назначенному отцом жениху на уроках грамматики и философии. Всего учителей было семнадцать – четыре грамматика, четыре ритора, один юрист, восемь философов! Марк всех осилил и, по крайней мере, этим заслужил уважение. Но это потом, а в юные годы Фаустина потому и попыталась попробовать с Вером, что жгло любопытство, неужели Марк – это все, что ей определено судьбой?

После пьяной ночи с братом мужа, утром Фаустина испытала приступ отвращения, до блевотины. Луций Вер по сути своей был человеком управляемым, и его простодушие являлось искаженной формой самого страшного из всех видов своеволия – своеволия, основанного на глупости.

Марк заслужил ее любовь, ей было хорошо с ним. Если бы не бюсты и статуи прежних повелителей, которые в несчетных количествах скапливались в мрачных и бесконечных коридорах Палатинского дворца – здесь можно было наткнуться даже на изображения прóклятых сенатом Калигулы и Нерона; если бы не напоминания о прежних злодействах, которыми были пропитаны эти стены, она считала бы себя самой счастливой женщиной на свете. Ужас состоял в том, что постоянно одолевали сомнения – сумеет ли муж удержать власть? Пугало его увлечение философией, пугали его слова, что истинная философия – это не развлечение, не мода, а руководство к действию.

Как бы не так!

Если кто‑то полагает, что на вершине принципата следует всерьез тратить время на подобную заумь, жди беды для близких и домочадцев. Что случится с ней и детьми, если в чем‑нибудь, когда‑нибудь Марк допустит ошибку и их семья лишится трона? Эта мысль ужасала, от нее нельзя было избавиться. Высеченные из мрамора лица Мессалины, Агриппины Младшей, Юлии Младшей, другой Юлии, изнасилованной родным братом Домицианом, то и дело попадались на глаза, не давали забыть о судьбах тех, кто лишился трона.

Первое время после смерти отца, она испытывала всего лишь легкую беспричинную ипохондрию. Лечилась на водах в Байях, соблюдала диету, назначенную ей Клавдием Галеном. С рождением каждого нового ребенка – точнее, после смерти младенцев, а это к моменту провозглашения мужа принцепсом случилось с ней в пятый раз, – тревога усиливалась, очерчивалась в нелепые, казалось бы, страхи. Она верила мужу и в его гений и не верила.

Верила и не верила.

Пока верила, сдерживала себя, когда же до нее начинали доходить подозрительные факты или беспричинно начинало чудиться, что беда сгущается, срывалась. Фаустине мерещились толпы убийц, уже проникшие в Тибериев дворец и теперь за каждым углом поджидающих Марка или ее. Вскоре недомогание обострилось до странной душевной хвори.

Однажды ночью Фаустина поделилась своими страхами с мужем, тот только рассмеялся в ответ. Потом, видя, что жена с прежним недоверием глядит на него, попытался убедить ее, что он не так легкомысленен, как ей кажется. Свой долг видит не только в том, чтобы прожить достойно, но и исполнить обязательства, возложенные на него ее отцом.

Объяснение было мудреное, совсем в духе философов, которые в ту пору заполонили Рим и принялись ловко извлекать вполне весомый доход из обучения греческой зауми.

Понятно, муж не из таких. Ему не откажешь в искренности, от этого становилось еще страшнее. Он насквозь, словно губка, пропитался некими «основоположениями» греческих мудрецов, философствовавших на ступеньках Стои* (сноска: портик в Афинах, возле которого преподавал Зенон из Кития, основоположник стоицизма). Те учили разумному взгляду на мир, но, прежде всего, учили умирать, однако Фаустина не видела толку в этой греческой мудрости.

Хочешь быть храбрым – стань Цезарем, умным – бери пример с Октавиана, жестоким – обрати взгляд на Тиберия или Домициана. Возможно, состоятельному человеку, изнывающему от скуки, полезно познакомиться с такими понятиями как мировой логос, одухотворяющая пневма, ведущее, идеал, назначение, добродетель, безразличное; понять разницу между природой целого и природой собственной; ощутить, что такое отсутствие страстей, но какое отношение это имеет к сути верховной власти?

Обязанность носителя империума в том, чтобы ежедневно, ежеминутно доказывать, что он достоин этой верхотуры. При этом нельзя позволить тем, кто с затаенным интересом поглядывает на вершину или обнаглев, собирается взять ее штурмом, даже близко подойти к подножию горы.

Не надо «размышлений»! Не надо воспитывать плебс!!

Она потребовала от мужа ответ – имеет ли император право быть добродетельным и милосердным, осыпать милостями врагов, подпускать к трону сводных братьев, позволять Фабии клеветать на нее, на императрицу? Ведь она метит на мое место, разве ты не видишь? Если я тебе не по нраву, я готова уйти. Я верю твоему слову, что ты пощадишь меня и детей…

При этих словах Марк Аврелий вышел из себя. Разгневался, принялся кричать, что она ничего не понимает в природе власти. Он любит ее, любит детей. Ее и их счастье – его счастье. Потом утих и, повесив голову, добавил – к сожалению, кроме собственных детей на нем повисло с десяток миллионов подданных.

Вот и хорошо, погладила его по курчавой тяжелой голове Фаустина. Я хочу быть твоей помощницей. Я ничего не прошу взамен. Я не буду вмешиваться в твои установления, однако в случае опасности руки у меня должны быть развязаны. Судить тебе, ты – император, права я или нет. По крайней мере, я смогу сказать детям, что сделала все, что могла.

После того разговора – точнее, спора, какой случился между ними, Марк неожиданно поделился с ней намерением объявить Вера цезарем и августом. Другим словами, сделать его полновластным соправителем. Фаустина сразу почувствовала – вот оно то, чего она опасалась. Она принялась убеждать мужа, что это решение – нелепость.

Марк уперся – заявил, что Рим взрос на этом принципе. Власть всегда распределялась между двумя консулами, и это благотворно действовало на весь государственный организм. Пора применить этот принцип и к правлению принцепсов. Правда, он не стал объяснять Фаустине, что ее отец Антонин Пий испытывал некоторые сомнения в истинности подобного рецепта сохранения мира и спокойствия в государстве. Марк в ту пору убеждал приемного отца, что иметь такого помощника как Вер не только безопасно, но и выгодно. Тем самым будут укреплены основы династии. Если власть выпадет из его рук, его подхватит его единомышленник и сводный брат Луций Вер. Антонин Пий только хмыкал, а дочери Фаустине как‑то признался, что Марку возражать бесполезно. С таким владением логикой, как у него, он сумет доказать что угодно. Его научит жизнь, а ты, Фаустинка, поможешь ему в трудную минуту. Кто‑то в семье должен обладать смелостью подмешать яд в чашу.

Она на всю жизнь запомнила тот разговор. Ни в чем, что касалось государственных дел, не перечила мужу. Какой смысл убеждать Марка, что во времена республики консулы избирались на год и по окончанию срока были подсудны народному собранию. Другой довод мужа – в случае его смерти Вер позаботится о ней и его детях, – ничего кроме горького смеха не вызывал.

Ага, позаботится, усмехнулась она, также как он позаботился обо мне, жене старшего брата. Напоил ее и вместо того, чтобы вызвать слуг и отнести в ее покои, навалился на ложе, на котором она ужинала. Еще и рот ладонью зажал. Но об этом молчок. Зачем тревожить Марка? На нем кроме нее и детей, еще с десяток миллионов подданных висят, так что о семье ей, выходит, самой придется побеспокоиться.

Она и побеспокоилась. Когда дочь передала ей грязные намеки Вера насчет ее «задницы», когда Фабия вдруг развила бурную активность по части писания писем оппозиционным нынешнему принцепсу сенаторам, когда Вер, сначала отправившийся вместе с Марком на войну, потом вдруг проявил несвойственную ему ранее строптивость и заявил, что возвращается в Рим, где якобы займется снабжением армии припасами, (чем он взаправду решил заняться, подсказали соглядатаи), – она наконец решилась.

До чего дело дошло! Однажды Вер позволил себе в семейном кругу уколоть Марка – когда я воевал с парфянами, ты отсиживался в столице.

Ага, воевал! Фаустина зябко поежилась, обхватила себя за плечи, вернулась к прялке. Когда парфяне перебили восточные легионы, убили легата, когда сирийцы замыслили отложиться от Рима, когда враг разорял провинции, Луций Вер охотился в Апулии, затем перебрался сначала в Коринф, потом в Афины, где устраивал прогулки по морю. Потом подцепил в Антиохии Панфию и вернулся в Рим в окружении толпы артисток, артистов, мимов, жонглеров, фокусников и прочей братии. В Риме в ту пору говорили, что «в прежние времена полководцы приводили в Рим побежденных царей, а теперь тащат артистов».

Говорят, что Луций Вер был простодушен, порядочен, откровенен и прост в обращении. Насчет порядочности Фаустине было слышать особенно смешно. Беда в другом – в его невоздержанности, распутстве, игривых бесчинствах, о которых столько говорили в городе. В пороках он дошел до того, что мог соперничать в этом с самим Гаем Цезарем (Калигулой), Нероном и Вителлием. По ночам он предпочитал шататься по кабакам и борделям–лупанариям. Прикроет голову широким капюшоном и пирует с разными проходимцами, а то и драку затеет. Его частенько видали возвращающимся во дворец избитым, с синяками. А сколько чести он доставил императорской семье своим пристрастием к партии «зеленых». Во время скачек ее представители при поддержке Вера орудовали в цирках как в завоеванной стране. Однажды он устроил пир на двенадцать персон, причем каждому приглашенному в подарок были преподнесены:

а) красивый раб, прислуживающий гостю;

б) распорядитель на пирах и золотые подносы, с которых гостям подавали еду;

в) живые дикие и домашние птицы, а также четвероногие, чье мясо подавалось за столом;

г) муриновые (стеклянные) и хрустальные александрийские чаши после каждого их употребления;

д) золотые и серебряные бокалы, украшенные драгоценными камнями, венки, сплетенные из золотых лент вперемежку с несезонными цветами;

е) золотые сосуды с душистыми мазями, имевшие вид алебастровых баночек;

ж) повозки вместе мулицами, их погонщиками и серебряной упряжью, на которых гостей развозили по домам.

Этот пир обошелся казне в шесть миллионов сестерциев* (сноска: Примерно 600 000 долларов). Марк застонал, когда услышал о такой неслыханной сумме.

* * *

Итак, Марк, упросивший Вера следовать с ним на войну с маркоманами (169 г. н. э.), ради согласия разрешил соправителю вернуться в Рим. Он решил проводить сводного брата до столицы, после чего вновь вернуться к войску.

Добившись своего, Луций не мог скрыть бурную радость. В тот же день, когда Феодот с посыльным передал императрице тайный отчет о состоявшемся бурном объяснении между Марком и Луцием, императрица тут же отправила гонца в действующую армию к врачу Посидипу, пользовавшему обоих императоров. Во время прощального обеда с Вером случился апоплексический удар. Посидип пустил ему кровь, однако, как утверждают свидетели, по нечаянности выпустил ее больше, чем следовало, и спустя два дня, потеряв дар речи, соправитель Марка Луций Вер умер.

Цивика и Фабия тут же пустили слух, что во время трапезы Марк разрезал свиное вымя ножом, намазанным с одной стороны ядом. Безопасную часть съел сам, а отравленную предложил Веру. По этой причине у соправителя, мол, и случился удар. Однако логики в подобных утверждениях никакой не было: либо яд, либо апоплексический удар, тем более что все произошло на глазах у многочисленных свидетелей. Ни на теле, ни на остатках пищи не нашли никаких следов отравления. Марк специально позаботился о том, чтобы в этом деле была полная ясность. Что же касается слухов, Фаустине было плевать на молву.

Догадывался ли Марк Аврелий о наличии тайного умысла, Фаустина не знала и даже не пыталась выяснить. В своих предположениях она исходила из того, что Марку все известно. Его молчание можно было истолковать как одобрение.

Или неодобрение?

И что?! Какое наказание любимой женщине, императрице, дочери императора, доставившей ему верховную власть над ойкуменой, он мог придумать?

Никакое!

После смерти Вера она отправилась в Равенну и там высмотрела на морском берегу здоровенного, замечательно сложенного матроса. Несколько дней пролетели как одна минута. Фаустина обо всем забыла, натешилась, наплакалась от счастья.

* * *

Теперь после победы при Карнунте в преддверии триумфа Фаустина вновь испытала прежнее томительно–неотступное ощущение беды. Она никогда не любила императорский дворец – это необъятное, состоящее из множества отдельных строений сооружение. Особенно ненавистен ей был одно из них – Дом Тиберия. Дело доходило до смешного. В детстве она облазила все закоулки этого окруженного колоннадой, утяжеленного несметным количеством статуй на крыше дворца, но порой даже в зрелом возрасте ей случалось забредать в совершенно неизвестные уголки, находить темные, заброшенные с давних времен палаты.

Здесь было, где спрятаться убийцам.

Ей всегда нравился дом Августа, но жить там не было никакой возможности, здание обветшало, а Марк отказывал ей в деньгах на строительство нового дворца. Говорил – на войну не хватает.

Юнона–защитница, обереги, спаси! Умерь страхи, открой будущее, научи, с какой стороны надвигается мрак? Почему на сердце неспокойно? Галерию и Сильвана сумела устранить, отчего же душит тревога? С какой стороны ждать грозы.