Текст книги "На кресах всходних (СИ)"

Автор книги: Михаил Попов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

– Ты поп?

Отец Иона кивнул. Хотел было добавить, насколько он не полностью поп, ввиду старых решений польской власти, но не смог собрать всю эту информацию в одну фразу.

Обер-лейтенант быстро проговорил что-то по-немецки и быстро вышел на улицу, чтобы продышаться от прокисшего аборигенского быта.

Ефрейтор Скиндер снисходительно перевел:

– Можешь продолжать. Великая Германия разрешает тебе отправление культа в прежнем порядке.

После этого господин офицер изволил пошутить. Поднял руку, оттопырил от ладони указательный и большой палец, чтобы было понятно – он изображает самолет. Загудел, кстати, очень похоже на звук работы «фокке-вульфа» в небе и шутливо спикировал на седую голову священника. Отец Иона не шелохнулся, но побледнел. Офицер, довольный достигнутым эффектом, вышел.

Если бы у крестьян не округлялись глаза от страха перед немецким мундиром, они бы, глядя на обер-лейтенанта, увидели перед собой невысокого человечка, явно не кадрового военного, так бы мог выглядеть парикмахер, внезапно облаченный в офицерскую форму. Стек постукивает по голенищу сапога, маленькие очки в очень тонкой золотой оправе, что делало взгляд высокомерным. Герр Аллофс был выпускником архитектурной академии в Гамбурге и в армию угодил не по своей воле. Чувствовал себя скорее передовым представителем высокой немецкой культуры, чем работником националистической идеи – то есть считал, что местное население он имеет все основания презирать, но не считает нужным истреблять.

Но самое интересное при нем – это его переводчик. Деревенские всё шептались: а этот тоненький, строгий, не улыбается, в пилотке – не Скиндер ли он Генрих?

Что-то давно не скрипит входная дверь, и дочка не семенит до койки. Наверно, что-то по хозяйству...

– Янинка, Янинка!

Девушка сидела за конюшней в начале поля, покрытого обындевевшей стерней, и ее бы этот голос должен был смутить. Он и смутил, но больше в ней, подскочившей и отряхивающей с бедер рубаху, было ликования.

Витольд Ромуальдович сел на ложе.

Гражина, не просыпаясь, перестала сопеть, она и во сне готова была к беспрекословному подчинению.

– Сюда, сюда, Янинка!

Мирон стоял в лесу, в том месте, где бор клином входил в участок Витольда Ромуальдовича, отделяя его от участка Тараса. В утреннем воздухе голос распространялся далеко. Только бы собаки не забрехали. Два кобеля вышли из будки, сунули вперед лапы, потягиваясь.

Янина на бегу потрепала их по мохнатым башкам и кинулась как была босиком по колючей морозной ботве к Мирону.

С налету обняла.

Объятие было коротким. Мирон сунул ей в руки тюк с одеждой и велел:

– Одевайся.

Заляпанное свечным воском пальто, растоптанные ботинки женского размера – церковные дары.

Янина, не рассуждая, вообще не издавая ни звука, одевалась.

Витольд Ромуальдович натянул портки, вставил ноги в домашние полуваленки и, набросив на плечи пиджак, вышел на крыльцо.

На дворе дочери не было видно.

Янина с Мироном быстро углублялись в лес – там была тропинка, испокон веку шедшая скрытно, за крайними деревьями и кустами орешника, вдоль прерывистой, расхлябанной линии заборов, что огораживали картофельные наделы. Бежали в сторону реки. Мостом Мирон решил не пользоваться: обязательно углядят и доложат тут же. После моста – слишком открытый подъем к кузне, а кузнец, как всем было известно, чтит главного Порхневича и если сам не схватит, то пошлет кого-нибудь свистнуть про беглецов.

Не более трех минут понадобилось Витольду Ромуальдовичу, чтобы сделать правильный вывод: Янина сбежала, и сбежала с Мироном. Откуда он взялся? Это вопрос десятый. Что они задумали? Куда бросились? Кто им помогает? Вот настоящие вопросы.

Первым делом разбудил Тараса и Анатоля, постучав в окно соседнего дома. В двух словах объяснил дело.

– Беги на мост, в кузню, – велено было племяннику.

Тот, зевая и кивая, натягивал куртку.

Тарас тоже зевнул и кивнул вопросительно: а мы, мол, что?

Витольд недовольно покосился на свой дом, где внутри уже стоял переполох. Бабам никто ничего не сообщал, а они в курсе и в панике. Ядвига Тарасова тоже уже голосила на своих дочек.

– А мы сейчас быстро сходим в лес.

Тарас кивнул, он вспомнил – там у Сахоней была землянка, где сгинувший Антон жил по неделям, подрабатывая у Волчуновича.

Мирон и Янина выбежали на край Чары, она тут была надежно укрыта от глаз широкими ивовыми купами. Течение делало в этом месте излучину, замедлялось, глубина была по пояс, рухнувшие с деревьев ветви торчали черными остовами. Чтобы перебраться через реку, здесь не надо было плыть.

– Раздевайся, – сказал Мирон, усевшись на росистую траву и стягивая с себя сапоги.

Янина не задумалась ни на секунду, сбросила все, что на ней было.

– Вяжи в узел.

Сам он запихнул и штаны, и исподнее, и сапоги в пиджак и завязал рукава. Янина держала свой тюк обеими руками, загораживая живот, грудей не закрывая.

Мирон решительно взял ее за руку, другой рукой взгромоздил свой тюк себе на голову, примером показывая Янине, как надо действовать. И они двинулись к воде. Она была кофейного цвета там, где не была накрыта туманом, и мелко-мелко журчала, пробираясь сквозь древесные скелеты, наваленные до середины течения.

– Тихо! – сказал Мирон, ступая в воду, – она была ледяная, и он понимал, что Янина может вскрикнуть.

Дно было илистое, но во многих местах нога наступала на торчащий из ила скользкий кусок дерева. Время от времени Мирон оглядывался, Янина была уже выше колен в речной воде, лицо было сосредоточенным и доверчивым, она держала свой тюк движением почти изящным, и ему хотелось плакать от любви к ней.

В самом глубоком месте вода доходила ему под грудь, а ей чуть выше груди и... дальше уже легче. Последняя трудность – обрывистый противоположный берег, там летом мальчишки ловили раков в норах под козырьком из дерна. Мирон еще раз обернулся на Янину и увидел, как ей холодно и страшно. Насмерть, насмерть, насмерть, почему-то стали шептать его губы. Он закинул свой тюк на сухой дерн и подхватил Янину обеими руками, напрягся и одним движением посадил на тот же дерн.

– Дай разотру.

Предусмотрительный хохол захватил с собой маленькое жесткое полотенце из дома отца Ионы и стал тереть спину, стройные синие ноги, его самого бил дубняк, но он был неотличим от яростной радости, что теперь расправилась в нем. Половина дела сделана. Витольда удалось обмануть, пусть он ищет где хочет, скачет на конях хоть до Сынковичей, нигде он их не найдет. Они сейчас глотнут по два глотка самогонки и в сухой одёже тихо, как тени, просочатся до церкви старого Ионы.

Мирон тайком пришел в дом попа еще неделю назад и попросил спрятать его – и никому ни слова о том. Сидел в закуте между хлевом и домом и строил план, как выкрасть Янину. Стряпуха отца Ионы хворала, так, кажется, даже и не заметила, что у них появился тайный квартирант.

Конечно, отставной батюшка накинулся с расспросами: откуда? что? как? Мирону на удивление неинтересны были его собственные воспоминания о плене, о бомбардировке, после которой все разбежались и он оказался в котле под Оршей. Мирон задвинул все это куда-то в дальний угол сознания. Приснилось, забудь!

– Так тебя что же, отпустили?

– Да бежал.

– Как? – не унимался старик.

Да были какие-то политруки, переодетые в солдатское, боялись, что шлепнут, охрана плевая, сделал вид, что тоже хочет биться за родину, массовый побег, лупили из пулеметов по лесу. Брел, брел, плутал, прятался, теперь вот здесь сижу. В общем, отстань, лучше скажи, что делать!

Отец Иона признавал – украсть и увезти Янину куда-нибудь надежно и надолго никакой возможности нет.

– Жениться тебе надо.

Мирон чуть не выматерил его за насмешку. Оказалось, не насмехается батюшка.

– Я бы вас обвенчал, да ты не поляк ли?

Нет, нет, просто ходил в польскую школу. Правда, Янина ходила в костел.

Отец Иона подумал, потом сказал, что короли меняли веру ради чего-то там. захочет ли Янина?

Этого Мирон не знал. Был уверен, что любит, но вот это... Он догадывался, что жаркой веры там в семействе нет, наслышан был про выходки иных шляхтичей перед костелом против Порхневичей: куда прешь, мужик!

Стоп, а где церковь твоя, отец? Забита ведь.

Отец Иона сидел во время беседы с закрытыми глазами, опускаясь в давнишние времена, где сыпались на него порхневичские издевательства. Какая открывается возможность свести счеты и молодым помочь! Витольдовой мести он не боялся. Вернее, был уверен, что тому донесли уж про решение немецкого командования насчет православной веры.

– Церковь можно забить, можно даже сжечь... – продолжать отец Иона не стал, без продолжения речь выглядела внушительнее.

Запыхавшийся Зенон сообщил: никто не появлялся на спиртзаводе Волчуновича. Накануне вечером двое каких-то пробрались мимо, но кто такие – солдатики, гражданские, – в темноте разобрать было неможно.

– Выгоняй коляску, – сказал Витольд Тарасу. – Проверим всю дорогу до Сынковичей. Пешком им туда и за день не дойти. Да и у аэродрома посты.

Витольд выглядел спокойным, но спокойным он не был. Его даже подташнивало от мысли, что он не найдет дочери. Что сейчас меж ними происходит, он даже думать не хотел. Какая-то часть Витольда надеялась, что это не Мирон, хотя большая часть смеялась над этой глупой, надеющейся. А кто? Что, волки утащили Янину? Ушла по грибы? Невидимый Мирон все это устроил. Что он с ним сделает, когда поймает? Об этом думать было рано, хотя хотелось.

Тарас подкатил на отличной, запряженной утренним, бодрым конем коляске.

– Не туда, сначала направо.

Тарас не понял, а потом понял:

– Думаешь, он дома?

Витольд ничего не ответил.

Когда они подъехали к дому Сахоней, Оксана Лавриновна стояла на крыльце, кутая плечи в серый платок.

Братья Порхневичи так и остались сидеть в коляске, Витольд раздумал выходить, словно ему все и так стало ясно – Мирона с Яниной тут не прячут. Но все равно что-то надо сказать.

Что?!

Долго стояла коляска у ограды. Оксана Лавриновна, не говоря ни слова, смотрела на них, молча стягивая концы платка на плечах.

– Поедем? – осторожно спросил Тарас.

Витольд Ромуальдович тронул руку брата, державшую вожжи:

– Поехали.

Пожав плечами, тот стал разворачивать коляску на широкой улице, сбивая росу с репейников, густо разросшихся вдоль гнилого забора Сахоней.

Коляска живо побежала в обратном направлении, приходилось лавировать между коровами, уже выпущенными со дворов в общее стадо. Пастух Ладутька шел со своим длинным кнутом через плечо, он сцену у ворот дома Сахоней видел, не понял, но очень заинтересовался. Пойдет пылить.

– Ты знаешь, братка... – начал было Тарас, но сам не продолжил, потому что сказать ему Витольду было, в общем, нечего. Что тут скажешь, когда оно вон как!

Пролетели мимо колодезного журавля и испуганного взгляда Гражины, что расплющила нос на улицу мимо отодвинутой занавески.

Школьный дом. Двор Жабковских, Моника сидит на коленях перед огромным кудлатым псом и теребит его за уши.

– Чего это наши собаки помалкивали? – произнес Тарас, будто заканчивая прежде начатую фразу.

– Прикормил.

– Значит, давно вернулся. Где ж сидел? – этим вопросом Тарас соглашался, что Мирон прятался не у матери.

Прогрохотав по мосту, коляска шагом стала подниматься на высокий противоположный берег.

– Зайдем к Егору? – спросил Тарас.

– Не надо. Он ничего не видел.

Младший привык верить старшему, но тут немного взбунтовался:

– Да почем знаешь?

– Сам бы вышел и ждал сказать.

Полиция в Гуриновичах еще спала, когда братская погоня пересекала площадь перед «школой».

Выкатили на липовую аллею. Там было пусто. Солнце уже встало высоко, туман между стволами, где еще сохранялся, быстро таял.

По левой стороне были разбросаны дома Тройного хутора, что примыкал к имению, виднелись бредущие по своему утреннему делу коровы. За сонными домами, еще почти полностью скрытый туманом, изъеденный дождями и ветрами, смутно высился дощатый шатер церкви.

Аллея вливалась в имение. Флигеля и постройки имения имели удивленный вид: зачем нас тревожат в такую пору? Нельзя было не увидеть местный Колизей, разрушенно открывавшийся низкому, сырому небу. Можно было заметить отдельных баб. Немцы любили подрыхнуть не хуже полицаев Гапана. Дом, где они стояли, было легко определить: во дворе забросанный зачем-то маскировочной сеткой мотоцикл, на бензобаке его сидел, подбоченясь, петух, замысливая, не кукарекнуть ли. Не больно оккупационная картинка, если правду сказать.

Беспорядочно расположенные постройки имения перевоплотились в тополевую аллею. Ту самую, посреди которой состоялось утреннее свидание отца Ионы с одиноким «фоккером».

Лошадка резво бежала, помахивая подстриженной гривкой, пару раз выпустила ароматический ветер, вызывая каждый раз смешок Тараса, как будто давая ему возможность почувствовать свое превосходство над ней в уровне воспитания.

Витольд молчал, он сидел, обхватив живот руками и сильно наклонившись вперед, словно ему было больно.

– Какая же там будет медицина? Они что, и врачей своих привезут? – вопрос Тараса относился к уже проеханному отверстому гробу оранжереи, но более звучал для того, чтобы как-нибудь разговорить старшего брата.

– Пан офицер, говорят, очень с Сивенковым теперь в друзьях. Любит у него пообедать.

И эта мысль не тронула Витольда, он сидел, все так же сосредоточенно поджавшись, думая о своем.

Коляска живо катилась в сторону Новосад. Справа и слева от нее блестели в разрывах тумана зеркала тихих болот. Они сходились в одном месте, почти вплотную друг к другу, так что там давным-давно был воздвигнут мосток, вот к нему и трусила лошадка.

Отец Иона встал затемно. Отправив Мирона, помолился, лампадка не теплилась, но это ничего, сегодня затеплим кое-чего позначительней. С великим кряхтеньем, но и одновременно с удовольствием поднялся. Суставы ныли, а сердце живое пело. Облачился с помощью призванной Натальи. Подрясник, ряса, стихарь – все было приготовлено загодя. Захватив том Писания, в коже, с серебряными накладками и восьмиконечником, и все, что полагалось к грядущему делу, вышел во двор, а потом и из ворот и повернул не направо, как уже делал многие польские годы, а налево, к храму. Мирон ночью отодрал доски на входных дверях. Посланная прибраться соседка Наталья, набожная женщина, сказала, что сделает после, потому что двадцать баб надо, чтоб там управиться.

Ничего, потом так потом, а сейчас надо сделать богоугодное и одновременно льнущее к сердцу дело. Створка двери отошла тяжело и не полностью, пришлось протискиваться внутрь, цепляясь деталями облачения. Внутри... отец Иона понял, насколько была права Наталья, – здесь очень надо было бы прибраться. И наново освятить. Хотя никто ведь... Из накрест забитых окон ложились с разных направлений тусклые полосы света, пересекая занавеси паутины, она была не только на образах, но и просто свисала сверху наподобие сгущающегося белья – что за пауки тут охотились?

Справа сверху раздался сухой, нервный хропот – сидевший на перекладине голубь вдруг решил приветствовать гостя и пролетел у него над головой, пересекая неподвижные потоки пыльного света и призрачной паутины. На полу валялись там и тут россыпи перьев. Голубиных. Можно было догадаться, что истребителем грязных птиц здесь работал какой-нибудь соседский кот, нашедший дырку в прохудившейся крыше.

Отец Иона двинулся к аналою, морщась, ибо запах тут стоял соответствующий виду.

Мирон и Янина видели коляску Витольда и Тараса, рухнули на землю за елками, когда она прокатывала по аллее. Теперь можно было немного отдышаться. Погоня была пущена по ложному следу. Даже если кто и увидит беглую пару и даже если поймет, куда они стремятся, и даже если он захочет немедленно известить об этом верховного Порхневича, будет поздно.

Они пошли к церкви не со стороны Тройного хутора, откуда пришагал в тумане отец Иона, – для надежности Мирон провел Янину все же за елками, делая небольшой крюк. Время было.

Они увидели перед собой храм в тот момент, когда в небе разорвалась утренняя мглистая пелена, расползлись волны тумана и ударило яркое, по-осеннему чуть истеричное солнце. При таком освещении даже двадцать лет пребывавшее в запустении строение вдруг выказалось значительным и каким-то многообещающим образом. Кричали птицы, искрились лужи, укромно зияла щель входа. Входите узкими вратами.

Отец Иона расправил подставку, принесенную из алтаря, и расположил у окна, обтерев полой подрясника пыль. Разломил решительным движением том. Он любил почитать – как выпадет, что откроется, то на настоящий момент и посылается Господом для усиленного уразумения.

Почувствовал, что волнуется. Это был не страх перед Витольдом. Да, узнав, что он тайно обвенчал его дочь с ненавистным парубком, он может обрушиться таким гневом, перед которым тот давний, явленный Ромуальдом по просьбе ксендза Бартошевича, покажется чепухой. Разница будет в том, что тогда он был наказан в неудаче и остался валяться на развалинах своего замысла, а теперь Порхневич будет яриться от бессилия.

Отец Иона медленно надел очки.

Так, так... Первое послание к Коринфянам.

– Стой! – вдруг вскрикнул Витольд.

– А?

– Поворачивай назад.

– А?

– В церкву, они там.

– Она ж забита.

– Гони!

– «Не хочу оставить вас, братия, в неведении, что отцы наши все были под облаком, и все прошли сквозь море», – начал читать Иона.

– Пошли, – тихо сказал Мирон, мучительно шаря по окружающим кустам взглядом и не двигаясь с места. Хотя вход – вот он, в двадцати шагах.

Янина была спокойна. Когда до такой степени доверяешься человеку, как она доверилась Мирону, своей личности не остается, есть только тихая радость, что тебя ведут, о тебе позаботятся и защитят накрепко и от чего угодно. Тем более утреннее речное купание как бы воспалило весь организм каким-то особым огнем и в голове от него было что-то вроде свечения, даже если накрепко закроешь глаза.

– «И все ели одну и ту же духовную пищу; и все пили одно и то же духовное питие: ибо пили из духовного последующего камня; камень же был Христос. Но не о многих из них благоволил Бог, ибо поражены они были в пустыне. А это были образы для нас, чтобы мы не были похотливы на злое, как они были похотливы».

– Гони, Тараска, братка, гони!

Мирон и Янина замерли у двери, возбужденно дыша. Они совсем уже было собрались войти, но остановил какой-то гул, идущий изнутри.

– «Не станем блудодействовать, как некоторые из них блудодействовали, и в один день погибло их двадцать три тысячи. Не станем искушать Христа, как некоторые из них искушали и погибли от змей».

Мирон невольно поглядел под ноги и шепнул:

– Пошли.

Они двинулись, так и не разняв рук, внутрь, и им тоже открылась возвышенная мерзость старинного запустения и вдалеке, но на бледном свету – большая, согбенная над подставкой фигура, вцепившаяся руками в края распахнутой книги.

– Пошли, – еще тише прошептал Мирон, и они двинулись медленно вперед, словно боясь отвлечь читающего от его чтения, которое становилось все громогласнее.

– «Не ропщите, как некоторые из них роптали и погибли от истребителя...»

Отец Иона вдруг замер.

Мирон и Янина стояли прямо перед ним, но он, даже оторвав взгляд от страницы, их не видел. Он опустил медленно голову и прошептал одно длинное слово, и слово это было «истребитель».

Вслед за этим старик начал медленно садиться, неловко удерживаясь руками за книгу и подставку, наклонявшуюся на него. Беззвучно осел на широкий свой зад, а потом и полностью отвалился, отпустив опору. И вот уже лежит на спине, выставив вверх бороду, а книга домиком располагается у него на груди.

Мирон и Янина смотрели на него, не в силах что-нибудь понять.

Так прошла минута, может, две, может, три.

Наконец сзади треснула, отваливаясь напрочь, дверь, и в церковь вместе с клубами внешнего свежего воздуха ворвался Витольд Ромуальдович. За ним брат с кнутом. Оценить увиденное и разобраться во всем с одного маха было бы мудрено, но Витольд понял главное – ничего еще не успело случиться. Это видно по тому, как они стоят. А еще виднее по тому, как лежит поп. Витольд мощно и уверенно подошел к паре, взял дочь за руку и, не говоря ни слова, повел вон. Она не сопротивлялась, хоть такая покорность и не в ее характере, но в сегодняшнее волшебное утро она приняла на себя правило подчиняться и теперь следовала ему также без внутреннего отчета, что происходит.

Мирон переводил взгляд с лежащего священника на умыкаемую Янину и тоже был вроде как парализован.

Полнейшей, нелепой тишиной все и кончилось. Только паутины над головами колыхались от редкого в этих местах ветра.

Коляска с Витольдом выезжала из, можно сказать, пустой деревни, только редкие коровы шли навстречу, но стоило стаду пройти, как на улицы повысыпало. Мужики в большом количестве сошлись у «учительского дома», бабы у колодца. Мужики поглядывали в сторону моста и виднеющейся на всхолмии над рекой кузни, откуда доносились звуки работы непрерывного Повха. Бабы поглядывали больше в сторону двора Порхневичей. Гражина не показывалась, девкам-батрачкам тоже велено было не высовываться.

Вышла в калитку Станислава, но и то лишь затем, чтобы продемонстрировать, насколько ей наплевать на всеобщее возбуждение. Села на скамью у ворот, где в свое время мостилось семейство просительных Лелевичей, держа на коленях большой подсолнух, выковыривала пустые семечки, далеко отплевывала шелуху.

К ней подсесть с вопросами никто не решился, даже взрослые бабы, знали уже Станиславу: отбреет – не зарадуешься.

Так продолжалось с час.

Потом со стороны кузни донеслись новые звуки, не кузнечного производства.

Мужики сбежали с крыльца и уставились в ту сторону, жуя цигарки и держась за козырьки кепок, кто был в кепке.

Старый Иван Цыдик, Витольдов однолеток, первым догадался, что сейчас явится глазам общества:

– Мотоцикл.

– Немцы, – солидно подтвердил Гордиевский, тоже Иван и тоже ровесник старшего Порхневича.

– К нам? – почему-то очень сильно забеспокоился дядя Саша Саванец и вместе с ним Крот, Ёрш и оба бывших тут Михальчика.

И в тот же момент показалась всем своим видом зеленая немецкая тарахтящая техника с двумя седоками. Один за рулем, другой в коляске.

Миновали кузню, даже Повх в честь такого события попридержал молоток и показался в дверях.

Мотоцикл не столько медленно, сколько неторопливо, словно заботясь о солидности производимого впечатления, скатывался по наезженному проселку к мосту. Вступил колесами на мост, проверяя его прочность.

Самый зоркий, Анатоль, быстрее всех определил:

– Скиндер.

Мотоцикл на секунду скрылся из виду, съехал на мост и показался снова – уже на этой стороне, и все в один ум подумали: Скиндер. Конечно, другой, стриженый, как артист, в пилотке, мундире, в петлицах и с незнакомым выражением лица, но в общем-то знакомый парень. Жабковский-старший засуетился, бросил цигарку, сапогом стал вбивать окурок в землю, тронулся было к воротам своего дома. Как-никак внук приехал! Но не пришлось ему.

Мотоцикл проследовал мимо поворота ко двору Жабковских, где единокровная сестра немецкого ефрейтора Моника сидела на перевернутом корыте и заплетала косу, а старуха Жабковская застыла, прижав фартук ко рту.

Ефрейтор даже не повернул головы в сторону своего родимого двора. Такой же, можно сказать, торжественной тишиной приветствовали вступление немецкой власти в Порхневичи и колодезные бабы. Только неловкая Манька Ершиха, дернув ногой, опрокинула полное ведро, отчего вслед мотоциклу протянулось мокрое пятно.

Станислава тоже заметила военный транспорт, но, поскольку не знала, как себя тут следует вести, решила не вести себя никак, даже грызть семечки не перестала.

Подкатив к воротам Порхневичей, мотоцикл развернулся, Скиндер встал из люльки, сверкнув голенищами сапог, и поинтересовался, как бы ему поговорить сейчас с Витольдом Ромуальдовичем.

Станислава не посмела встать и сидя помотала головой.

– Где же он?

Она показала подсолнухом в сторону реки.

– Где?

Более точного ответа не добившись, Скиндер снова погрузился в люльку и что-то шепнул водителю, так и не снявшему с лица больших очков, отчего в его облике был сильный технический оттенок.

С коляской Витольда и Тараса немцы столкнулись у моста. Коляска стояла за рекой, мотоцикл остался по эту сторону. Скиндер снова вышел и двинулся на мост. Витольд спрыгнул и пошел навстречу. Сошлись на середине. Скиндер вел себя странно, он только раз глянул на Витольда Ромуальдовича, а в основном поглядывал на то, что было поинтереснее, – на Янину в немыслимом облачении и совершенно забитом виде, она прижалась к боку своего дядьки, Тарас обнимал ее, как спасенную из какого-нибудь горнила.

– Господин обер-лейтенант Аллофс приглашает вас для беседы.

Поскольку, говоря эти слова, Скиндер смотрел мимо него, Витольд Ромуальдович вроде как был чуть смущен. Проследил взгляд ефрейтора. Овладел собой. Не стал ничего объявлять по поводу дочери.

– Я занят. О чем он хочет со мной говорить?

– Занят? – Скиндер глянул второй раз на собеседника.

– Что за дело у лейтенанта?

– Обер-лейтенанта. – Не дав понизить в звании своего начальника, переводчик не дал понизить и себя. Сделал знак солдату в очках: мол, проезжай, а сам двинулся в ту же сторону пешком, бросив через плечо: – Насчет строительства во Дворце. – Проходя мимо коляски, Скиндер чуть поклонился и коснулся двумя пальцами края пилотки: – Здравствуй, Янина.

На том и расстались.

Обсуждался визит долго, и деревенские пришли к выводу, что Скиндер приезжал не просто так, что-то «высматривал».

Но что?!

То, что он побрезговал своим собственным почти что родным домом, вообще не имело объяснения, а значит, вызвало своего рода уважение.

Глава шестая

Иван Иванович Гапан трапезничал. Это был завтрак, но он сошел бы за праздничный обед в состоятельном доме в довоенные времена. Из всех радостей жизни глава службы порядка более всего ценил радость застольную и все повторял поговорку: за столом посидел – что в раю побывал. Когда Мирон, комкая в кулаке фуражку, вошел в кабинет, Иван Иванович как раз склонился над тарелкой наваристой домашней лапши с петухом, ложка была до половины во рту, верхняя губа захватывала куриный пупок. Один глаз прищурился, другой немного недовольно глядел на вошедшего.

– Чего тебе? – спросил жующий на Мирона.

– Записываться пришел.

– Куда?

– В полицию.

Гапан несколькими быстрыми, завершающими движениями выхлебал остатки жидкости из миски, отодвинул ее, взял графин с водкой и налил себе в граненый стаканчик. Судя по всему, как минимум один такой был выпит до лапши. Придвинул тарелку с маринованными маслятами и плошку со сметаной. Подцепил мизинцем вилки грибок и окунул в белое. Отхлебнул полстаканчика, опять занял рот работой.

Мирон молчал, догадываясь – лучше не вмешиваться в процесс.

Кухарка, крепкая смешливая толстушка Грипка, лет сорока, внесла тарелку с жаренной на сале картошкой. Запах был такой сильный, что гость невольно сработал кадыком, проглотил слюну.

– Откуда узнал? – спросил Гапан.

Мирон не понял, и на лице его выразилось непонимание, по виду – вполне искреннее.

Иван Иванович допил водку. Бросил взгляд на угол стола, где лежал армейский планшет с документами, что были получены им позавчера в Кореличах и всего лишь вчера прибыли сюда, на место дислокации. Несомненно, подозрительно то, что хлопцу из Порхневичей известно о решениях германской власти по поводу перемен в организации его, Гапана, службы. Или просто совпадение? Руководство Генерального округа решило переделать службу порядка во вспомогательную полицию порядка. По мнению Гапана, что в лоб, что по лбу, хотя отличия все же были. Если раньше он подчинялся ближайшему армейскому коменданту, капитану Мёрике в Кореличах, то теперь его шефом должен был стать начальник новогрудской жандармерии.

Иван Иванович поглядел с любовью на обширный картофельный пейзаж, повертел в руках суповую ложку:

– Значит, хочешь послужить великой Германии?

Мирон пришел настолько не за этим, что даже закашлялся. Он пришел получить винтовку и повязку на рукав, чтобы стать вровень с Витольдом Ромуальдовичем и заставить его относиться к себе соответственно.

Не услышав быстрого и бодрого, как полагалось в данном случае, ответа, начальник удивился, ложка вонзилась в картофель.

Мирон закивал: ну конечно, великой Германии послужить.

Гапан кивнул, наполнил рот, прожевал, наполнил рот снова, встал, подошел к коричневому новенькому сейфу в углу, висящим на поясной цепочке ключом отпер его, достал оттуда лист бумаги с германским гербом наверху:

– Грамотный?

Мирон опять кивнул.

Гапан положил лист на край стола, придвинул к нему чернильницу с пером – письменный прибор на время обеда был сослан на подоконник.

– Пиши.

– Чего?

– Скажу чего. Присягу.

Допив водку и налив себе еще, начальник отряда вспомогательной полиции порядка медленно, перемешивая слова с едой, продиктовал парню текст заявления. Кухарка стояла в дверях и шумно вздыхала при каждом слове. Потому что слова были все какие-то угрожающие, как будто каждая буква отливала металлическим блеском и какой-то бесповоротностью.

– Подпись. А печать я уж сам.

Гапан спрятал бумагу в сейф.

– Папки у меня на тебя пока нет, а вот дело уже твое есть. Выпить хочешь?

При таких операциях, что была сейчас проведена, наркоз дают после, а не до.

Мирон отказался.

– Иди пошляйся на улице. Составлю для тебя письменное задание.

– А винтовка?

Гапан весело вдруг засмеялся и погрозил парню толстым пальцем с волосатыми фалангами: мол, зна-аю, зачем ты сюда явился. По нынешнему времени винтовка – лучшая кормилица. А если еще и с повязкой...

Мирон вышел на улицу. На чурбаках под липой сидели Гунькевич и Касперович. Кружащийся редкий снежок падал на мерзлую землю. Дым от цигарки Гунькевича, медленно извиваясь, пробирался между снежинками вверх. Касперович дремал, отворив рот, щеки его алели так, словно ему снился стыдный сон. Снежинки, падая на красные прыщи, бесшумно шипели. Гунькевич утер нос рукавом бушлата. Хотел о чем-то спросить Мирона, да передумал. Эти взрослые вроде мужики испытывали некоторую робость по отношению к двадцатилетнему парню. Он и в армии послужил, и в плену побывал, и из плена бежал. Бывалый хлопец.

Стояла серая тишина начала зимы. Гуриновичи расползались в стороны от здания полиции, рассчитывая постепенно слиться с тишиной и серостью.

Звякнуло ведро у колодца, старуха придерживала сухой рукой бревно, обвитое цепью, и глядела в глубину сруба.

Зародился на границе слуха другой механический звук и скоро перекрыл звук колодезного ворота.

Прикатил, покачиваясь на окаменевших от мороза неровностях, мотоцикл со стороны Дворца. Скиндер выпрыгнул из коляски, машина осталась подергиваться на холостом ходу. Переводчик, солидно ступая, вошел в здание. Водитель молча и неподвижно глядел на полицаев через непроницаемые очки. Было неуютно. Сказал бы чего, хотя что он может сказать такого, что они поймут?