Текст книги "Давай поговорим! Клетка. Собака — враг человека"

Автор книги: Михаил Попов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

15

У Леонтия Петровича не было похмелья. Проснувшись, он почувствовал себя собранным и спокойным. Но было нестерпимо стыдно за два вчерашних звонка. Зачем это нужно было делать? Зачем?! Итак ведь было ясно, что с той стороны помощи ждать нельзя. Делать нечего, надо как-то дальше жить с этими нелепыми пятнами на биографии.

Встреча в кафе «Ромашка» была назначена ровно на одиннадцать часов. Подполковник встал и совершил утренний туалет. Тщательнее, чем обычно. Долго рассматривал шелушащуюся физиономию в тусклом коммунальном зеркале, размышляя, что предъявить садисту во время встречи: угрюмое спокойствие, холодную брезгливость или мрачную корректность.

Не выбрал. Вышел из ванной сердитым на свое лицо. Но тут сразу же позвонил Петриченко и, проявляя сверхъестественную обязательность, сообщил, что все в порядке.

– Что именно и в каком именно? – не сразу сообразил подполковник.

– Договорился с двумя крепкими парнями. Они близко приняли к сердцу вашу проблему. Придут сегодня в кафе. Ну и я там, конечно, буду.

– Значит, ровно в одиннадцать? – с военным оттенком в голосе спросил подполковник.

– Так точно.

Если было бы перед кем не скрывать своего удовлетворения, Леонтий Петрович не удержался бы и сообщил, что есть все-таки на свете неплохие люди. Но даже Раисы в этот час не было в коридоре.

Вернувшись к себе, занялся подполковник экипировкой. По одежке не только встречают, по ней доверяют, боятся и даже любят. Отсюда: костюм выходной? костюм на каждый день? мундир? или легкая рубашка с коротким рукавом, заправленная во фланелевые брюки? От мундира отказался он сразу. Надоело ему с подполковничьими звездами на плечах выслушивать нотации разных там капитанов. Опасность попасть в отделение по результатам операции была весьма велика. Легкомысленное летнее одеяние было отвергнуто за его легкомысленность. Выходной костюм в чистке. Остается, стало быть, то, что остается. Но тогда к повседневному костюму необходима свежайшая сорочка. Белье тоже, вплоть до носков. И туфли надо надраить до военно-морского блеска.

Нож Леонтий Петрович оставил дома. Опять же ввиду возможных последствий. В прошлый раз не обыскали, в этот могут и обыскать.

Из дому вышел за сорок минут до начала операции. Жара еще только устанавливалась. В тени лип и сиреней, которыми когда-то благоразумно засадили дворы, было прохладно. По тротуарам кружила поливалка, придавая блеском своих механических струй легкомысленный оттенок утреннему часу. Впрочем, это не ощущения Леонтия Петровича Мухина. Они были у него другие. Более привязанные к предстоящему мероприятию.

Покружив по родным дворам, настроившись окончательно, подполковник вошел под своды условленного кафе.

Девять столиков на гранитном полу. Никаких, конечно, скатертей. Стойка с кофеваркой в глубине. Хлыщеватый бармен на фоне богатой коллекции иностранных этикеток. И никого больше. Вот как оборачивается встреча в «людном, общественном месте».

Леонтий Петрович взял чашку кофе. Потом добавил к ней рюмку коньяку. Для конспирации. Пусть думают, что он утренний не вполне опустившийся алкоголик, а не человек, пришедший на опасное свидание.

Столик выбрал тот, на котором стоял пластмассовый стакан с увядшими салфетками. Уселся так, чтобы держать всю окрестность под зрительным контролем. Взглянул на часы. Без семи.

Открылась входная дверь, и в кафе вошли двое парней. Один в коже, другой в вельвете. Не богатыри на вид. А может, это еще не петриченковские парни? Пива взяли. Дорогого, «Туборга». Четвертая власть. Жирует нынешний журналюга, даже такой вот молокосос. И вся жизнь общественная находится под прессом прессы. Дальше эту внутреннюю филиппику Леонтий Петрович продолжать не стал, честно вспомнив, что в данном случае представители средств массовой информации являются его союзниками, причем бесплатными.

Опять дверь открывается. Опять внутри екает у подполковника.

Сам. То есть Евмен Исаевич. Сегодня он одет легкомысленно. Шлепанцы, свободная рубашка, шорты. Черные очки. Пляжный вид. И то сказать, погода в Москве нынче ялтинская.

Петриченко тоже купил себе пива. Тоже дорогого, но не «Туборга». Не обращая внимания ни на подполковника, ни на своих парней, сел отдельно. Леонтия Петровича почти восхитила конспираторская выучка толстяка. Впрочем, ничего удивительного, если им приходится водить собственные расследования. Надо уметь маскироваться. Но мы тоже ниточкой шиты не белой. Не обнаружим перед барменом знакомства. Вполне этот бармен может оказаться подкупленным.

Без одной минуты. Взгляд подполковничьих глаз впился во входную дверь. И каждая тень, набегающая на нее с улицы, приподнимала волну волнения в душе педагога.

Ровно одиннадцать. Это открытие застенчиво подтвердила невидимая радиоточка.

Однако последователя де Сада и Перена все нет.

Леонтий Петрович вспомнил о кофе и коньяке.

Пожалуй, то, что они стоят нетронутыми, выглядит несколько подозрительно. Необходимо чего-нибудь беззаботно отпить. Но невозможно оторвать глаза от двери, невозможно опустить взгляд. Уже две минуты двенадцатого часа. Сейчас сюда войдет чудовище. Как совместить два необходимых дела – слежение и маскировку? Надо действовать на ощупь!

Палец довольно быстро доковылял до блюдца (а его все нет), звякнул потревоженный алюминий. Указательный и средний уперлись в фаянсовую стену и стали огибать ее в поисках ручки.

А если не придет?

Пальцы обогнули чашку полностью и не обнаружили никакой ручки.

Этого не может быть!

И только подполковник собрался пожертвовать секундой внимания, чтобы разобраться, в чем тут дело, как за дверным стеклом появился человек. Помедлил, высматривая что-то внутри. Неужели уйдет?! Струсит в последний момент?

Слава богу, нет!

Вошел.

Худой, длинный. Клетчатая нечистая рубаха. Непреднамеренно потертые джинсы. Слипшиеся волосы…

Леонтий Петрович отвел взгляд. Подходи, подходи поближе, тут я тебя рассмотрю.

Стоит! Стоит неподвижно, гад! Определяет, нет ли засады. А засада ведь есть, есть!

Кажется, ничего не почуял. Приближается – медленно, но к нему, Леонтию Петровичу Мухину, подполковнику в отставке.

– Здравствуйте.

Леонтий Петрович как бы нехотя повернул голову в сторону вежливого господина.

– Извините, – садист сглотнул взволнованную слюну. Кадык съездил вверх-вниз. Вид кадыка неприятно поразил подполковника. На нем росло несколько длинных седых волос. Почему в поле зрения в основном горло? Место, куда, может быть, придется впиться пальцами? Или страшно посмотреть в глаза ему?

– Извините, я, кажется, к вам.

– Присаживайтесь, – глухо сказал подполковник.

Садист сел. И тут уж был осмотрен полностью. И не понравился. Впрочем, такие люди навряд ли могут быть симпатичными. Кроме порочно кривого носа, лишая на виске, слезящихся глаз, грязного ворота рубахи, было в нем что-то уклоняющееся пока от описания. Старательно и даже мучительно искал Леонтий Петрович нужное слово и не находил. Подполковник почувствовал сильную игру желваков на щеках и усилием воли прекратил ее.

– Вы ведь… подполковник Мухин, да?

И голос какой мерзкий. Липкий, заискивающий.

– В отставке, – четко и с достоинством ответил военрук.

– Вот и хорошо. Ровно в одиннадцать часов я должен передать вам… – извращенец полез в карман джинсов и стал там добывать что-то, и чем дольше добывал, тем гнуснее осклабливался.

– Вы опоздали на семь минут, – сухо объявил подполковник.

– Да-а? Ну, у меня часов-то и нет совсем. Вот.

На стол рядом с кофейной чашкой легла сложенная вчетверо, помявшаяся в кармане, может быть, уже и пропотевшая стопка бумажек.

– Что это? – для начала Леонтий Петрович прикоснулся к подношению только взглядом. Рука пока брезговала.

– Это? – омерзительный тип поднял редкие блеклые брови, обнаруживая искреннюю озадаченность.

Не дожидаясь ответа, военрук двумя пальцами подтащил к себе содержимое джинсового кармана. Гость в тот же момент взял с блюдца чашку с остывшим кофе. За ручку взял. Поднес к губам и затянулся легким наркотиком.

Леонтий Петрович оцепенел от такой наглости. И оцепенение его усугубилось, когда он увидел, что дверь кафе открывается, впуская Светлану. Она вошла мощно и страшно. Неся в чертах своего прекрасного лица непонятную угрозу.

В несколько шагов она пересекла кафе и, не произнеся ни единого слова, вцепилась крепкими пальцами в шею с волосатым кадыком. Кофе потек изо рта негодяя на подбородок. Молча, угрюмо, деловито Светлана начала трамбовать пойманным подлецом ни в чем не виноватый стул. Человек в грязной рубашке удивленно подчинялся этим движениям, заботясь только о том, чтобы из чашки, оставленной в вытянутой руке, не выплеснулось ни капли.

16

Георгий Георгиевич Кулагин поставил на поднос чашку из дорогого фарфора с бледно дымящимся напитком и покинул кухню, оборудованную по последнему слову бытового счастья. По сверкающему янтарному паркету добрался до спальни. Она напоминала пещеру. Уютную, конечно. Сквозь толстые шторы проникали лишь самые недостоверные сведения о великолепном утре. На широкой ампирной кровати, в правом верхнем ее углу, собравшись в компактный комок, лежала Анастасия Платоновна.

Неуверенно сев на пуф рядом с ложем, Георгий Георгиевич сказал:

– Выпей, Насть, это, – в полумраке дымок над чашкой стал заметнее, – выпей, это травки. Хорошие травки. Полегчает.

Эта застенчивая реклама не произвела на Анастасию Платоновну никакого впечатления. Все время вздыхавший Георгий Георгиевич дал себе слово сдержаться и не вздыхать. И не сдержал слова. Руке надоело держать поднос. Чашка начала скользить по нему. Пришлось поставить поднос на прикроватную тумбочку. И очередной вздох разорвал грудь кутюрье.

– Я ведь не спрашиваю, где ты была. Видишь, не спрашиваю. Если захочешь, скажешь. Да мне и неинтересно. Ведь я почти знаю. Да что там «почти», просто знаю. И мне, понимаешь, все равно. Веришь ты мне или не веришь – и это тоже все равно.

Георгий Георгиевич переместился с пуфика на кровать.

– Мне тебя жаль. Обидно видеть, как ты себя изводишь. Я не такой кретин, чтобы поверить во все твои байки о том, как ты к нему равнодушна. С самого начала мне эта твоя сверхэмансипированность показалась странноватой. Я ведь, как это ни странно, не такой уж и дурак. Но я решил: раз ты хочешь играть в эту диковатую игру, – бога ради. Положился на время. Оно если не вылечивает полностью, не возвращает первоначальную форму, то хотя бы обызвествляет, – ему было непросто выговорить это слово, пришлось помотать головой.

– Так вот, я был согласен на некоторое количество известки в наших отношениях. Но гашеной. И казалось, еще вчера, что я был прав. Движение в нужном и нормальном направлении идет. Вы же уже развелись, Настя! Мы же вот-вот пожениться должны! Через две недели.

Анастасия Платоновна перевернулась на спину, слегка приподнялась на слабых руках и прислонилась к спинке кровати. Лицо у нее было размытое, глаза наполовину сонные, наполовину безумные.

– Молчишь почему, Настя? – в голос Георгия Георгиевича прорвалась капля ехидной горечи. Правая рука терзала косматую растительность на груди.

– Ответь мне что-нибудь. Скажи хотя бы, что я не прав. Что ты на самом деле презираешь этого аспиранта с прибабахами. Кстати, как это ему удается оставаться аспирантом в сорок лет?

Собеседница закрыла глаза.

– Да черт с ним и его аспирантурой. Я хочу сказать, что это именно ты придумала историю про мстительную плебейскую тварь, которая для того, чтобы отомстить Платону Григорьевичу за бесконечные солдафонские унижения, решила перенести военные действия с идейного фронта на семейный. Эта низкопробная гадина думала, что, став зятем, станет на равную ногу. Это ведь почти дословно твои слова, Настя.

Она равнодушно кивнула.

– Почти.

Эта лунатическая небрежность чрезвычайно задела Георгия Георгиевича. Он был уверен, что хотя Анастасия Платоновна молчит, но слушает при этом заинтересованно. Он начал хватать воздух ртом и расцарапывать грудь обеими руками. Во время этого приступа немого возмущения Настя спустила ноги с кровати и вставила их в комнатные туфли. Потом немного неровной походкой направилась в сторону ванной. Жених остался сидеть в темноте спальни на белой кровати, напоминающей чем-то айсберг в полярной ночи. Выдержав всего несколько секунд, отправился вслед за невестой. За время короткого преследования успел сказать довольно много глупостей.

– Хорошо, пусть так. Пусть никакой логики. Пусть хотя бы… Скажи только, что там между вами произошло? Я как жених могу этого требовать или не могу?! Мне плевать на эти тонкие и дикие материи, но фактически, фактически? – моя невеста верна мне или нет?

Неустойчивая манекенщица равнодушно скрылась в ванной. Послышался шум отворенной воды. Руки, раздиравшие грудь, перебрались к горлу и принялись его сознательно ощупывать.

– Со мной нельзя так обращаться, – вдруг взвизгнул жених, – я известнейший человек. Я один из лучших модельеров в этой стране. И не только в этой. Если бы ты знала, какое количество людей заискивает передо мной, боится меня, мечтает со мной познакомиться. Если бы ты знала, сколько баб, и не чета тебе, и помоложе, и посвежее, отдали бы все что угодно, чтобы попасть в мою постель. Меня знают…

Он бросился в кабинет, вернулся с пачкой каких-то бумаг и начал их швырять под дверь, приговаривая:

– Вот это из Милана. Это из Болоньи. Это вообще из Шри-Ланки. И вот ни в один этот город ты со мною не поедешь, сложная моя девочка.

Георгий Георгиевич смолк и прислушался. Из ванной доносились какие-то звуки. Анастасия Платоновна что-то делала помимо того, что принимала душ, занималась чем-то непонятным в процессе его потребления. Звуки были очень знакомые. Жених приблизил свое волосатое ухо вплотную к двери. Неужели рыдает? Одно из двух: или рыдает или блюет. Второе предпочтительнее.

– Настя! тебе плохо? Открой!

Может быть, вскрывает вены? Нет, чушь! Это не бывает так громко.

Через некоторое время Анастасия Платоновна появилась перед испуганным женихом. В купальном халате, в тюрбане из свернутого полотенца. Проследовала обратно в спальню и уселась на пуф перед зеркалом. Всмотрелась в собственное отражение. В темноте. Георгий Георгиевич услужливо включил свет.

Обстоятельно изучив сегодняшнее состояние своего облика, невеста занялась его косметическим ремонтом с помощью богатейшего парфюмерного развала, имевшегося перед зеркалом.

Господин кутюрье почувствовал, что у него с сердца скатывается самый квадратный камень. Когда женщина начинает проявлять интерес к своей коже, она не безнадежна. Георгий Георгиевич устроился за спиной у невесты на расстоянии, которое ему диктовала еще не выветрившаяся обида. Пусть прихорашивается. Помолчим.

Стоило ему принять это решение, как невеста заявила:

– Я тебе верна.

Еще несколько минут молчания. За это время была изменена линия правой брови. Из оптимистически выгнутой она стала приглушенно удивленной.

– А как наши планы?

– Какие, милый?

– Матримониальные.

– Они, – вторая бровь послушно выгнулась по приказу владелицы, – они остаются неизменными.

Георгий Георгиевич встал, прошелся. Было видно – удовлетворен, но не вполне.

– Но я-ты должна меня правильно понять, Настя, – так вот, я хотел бы…

– Какие вы все, мужики, мразь, – негромко сказала невеста, возясь со второю бровию.

– То есть?

Анастасия Платоновна резко обернулась на своем пуфе, причем так, что полы ее халата распахнулись, ловя взгляд мужчины, стоящего напротив.

– Мразь, мразь. Но ты можешь не волноваться. Теперь уже все. Имеется в виду – с моим мужем. Бывшим. Ты проявил несвойственную тебе прозорливость, не веря в мое пренебрежительное отношение к его изменам. Я с ума сходила. Всерьез боялась сойти с ума от ревности. Причем я не понимала, зачем это ему надо. К тому же он как бы не всегда доводил их до конца, всегда оставалось что-то вроде надежды, что это шутка, игра такая злая. На какое-то время я смогла себя убедить, что его измены – это такое сложное, ненормальное проявление его страсти ко мне. Уродливой, убогой, но все же любви. Долго я носилась с этой сказкой. Всерьез надеялась когда-нибудь объясниться. Я была готова даже простить ему подпольную, животную ненависть к моему отцу. Я отца обожала-боялась и боялась-обожала. И оказалась в состоянии выбора между мужем и отцом. Никому не пожелала бы.

Георгий Георгиевич не отрывал несколько идиотического взгляда от говорящих губ.

– Так вот, я сделала выбор. Правда, смерть облегчает такие вещи. Я готова была стать на его сторону. Вчера вечером я наконец собралась с силами и поехала к нему. Как ты видишь, не задумываясь предала тебя. Я была уверена, что в этот-то раз найду слова, которые все расчистят, и если у него есть хотя бы капля искреннего ко мне отношения, это даст нам шанс.

– Капля? – у Георгия Георгиевича перехватило горло. – Но у меня же к тебе… и ты бы бросила меня не задумываясь, если бы он…

– Не задумываясь.

Анастасия Платоновна поправила халат и вернулась к прерванному сеансу.

Кутюрье надрывно захихикал в прижатые к лицу ладони. Затих. Сорвал ладони с перекошенного лица, но заговорил на удивление спокойно:

– А почему он, собственно, проживает на твоей даче, бывший твой муж?

– А это не наша дача, ведомственная. Осенью его вышвырнут оттуда. Как собаку. Но… ты не это ведь хотел спросить. Ты хотел узнать, что я там за диво дивное увидала вчера, если дошла до того, что облевала всю твою голубую ванную. Ну, что же ты?

– Что «что же»?

– Почему ты не спрашиваешь?

Георгий Георгиевич потер виски.

– Спрашивать-то я спрашиваю. Знаешь, я ведь тоже там как-то бывал. Когда мы еще не решили быть вместе. Чувствовал, что ты мечешься. Заподозрил, помчался… А там сидит в сторожке безумная старуха и песенки военные поет.

Анастасия Платоновна опять крутнулась на сиденье.

– Какая еще безумная старуха, что ты несешь?!

– Сидит и поет «Горит свечи огарочек».

– Да не старуха, а…

17

– Ну?!

Место действия: неизбывная коммунальная комната Леонтия Петровича. Действующие лица: подполковник, Евмен Исаевич Петриченко, его редакционные друзья (стоят у двери, руки за спину) и куча перепуганного человеческого шлака на стуле. Слезы, сопли, испуг в глазах, в движениях, в голосе. Ничтожество.

– Я уже все рассказал.

Петриченко спрятал в карман свой платок и неуверенно спросил у подполковника:

– Может, не врет?

– Это что же – поймали, а он не он?!

Журналист подергал своими маленькими усиками.

– Все-таки я склонен считать, что этот маньяк – человек неглупый. Не явился бы он на такую встречу.

– Но вы же сами говорили, Евмен Исаевич.

– Или, по крайней мере, не так бы явился.

– Удивляюсь вам.

– Я допускал такую возможность, было, не отрицаю. Но теперь вижу, что зря допускал.

Подполковник и сам уже понял, что эта падаль не годится в настоящие злодеи. И потом, этот запах застарелого перегара, он стал бурно исходить из тела, когда пойманный понял, что попал в скверную ситуацию. Пьющий человек никогда не провернет такую сложную комбинацию и даже не задумает. У него нет сил сосредоточиться.

Леонтий Петрович почесал кончик носа. Что бы там ни было, исконного гада все равно надо искать! Он схватил похмельного обманщика за щуплое плечо и повертел перед его носом скомканным посланием.

– Кто тебе дал это?

– Я же уже говорил. Парень вчера на остановке. Дал денег и сказал, что даст еще.

– Много денег?

– Уже кончились.

– Парень, говоришь? – вступил в разговор Евмен Исаевич.

– Парень. На остановке.

– Такой небольшой, худощавый, да?

– Нет, наоборот, громила, – допрашиваемый развел руки, показывая, видимо, ширину плеч громилы.

– То есть как? – возмутился Леонтий Петрович. – Рома совсем не так его описывал. Их что, целая шайка?

– Могло просто быть два передаточных звена, – задумчиво сказал Петриченко, снимая очки, – наш контрагент весьма-а осторожен.

Тяжело дыша, подполковник налил себе заварки в чашку и жадно выпил.

– Знаете что, давайте не будем пока гадать, давайте прочтем сначала письмо, «послание» это. Думаю, многое прояснится само собой.

Леонтий Петрович, не говоря ни слова, протянул письмо Петриченке. У него не было сил что-либо Читать сейчас.

18

Дорогой мой Леонтий Петрович,

вы никогда не задавались вопросом – сколько все-таки слюны у подрастающего поколения? Оглянитесь вокруг, и душа ваша извержениями человеческой носоглотки уязвлена станет. Заплевано все и вся. Я не про идеалы, они в конечном итоге для того и предназначены, чтобы на них плевать. Я о ни в чем не повинных тротуарах, о мрачных и скользких тамбурах электричек, о лестницах в домах наших, в больницах и прочих госучреждениях. Гнусные и одновременно беззаботные следы общественной невоспитанности. Я не зря говорил об определенном возрасте. Ибо достаточно редко встретишь пожилого бронхиально настроенного джентльмена, публично очищающего свои дыхательные пути от омерзительной мокроты. Только опустившийся не по своей воле инвалид позволяет себе это, и как ему (брезгливо, правда, отвернувшись) не простить эту слабость. Но эти бесчисленные кобели и кобылицы! До какой же отвратительной степени они не скрывают чрезмерной работы своих слюнных желез. Современный молодой человек – это существо, сплевывающее почти всегда без надобности физиологической, а стало быть, хотя бы отчасти извинительной. Современный молодой человек – это существо, не стыдящееся своего животного происхождения. И не только особы пола мужского, но и пола, который мы привыкли видеть со ртом наглухо закрытым, а в некоторых странах даже и с закрытым лицом.

Но слюна – это лишь метафора, как даже вы, наверное, догадались. Или, если хотите, одна из трансценденталий нашего общественного мироустройства. Не остановлюсь на слюне, придется мне осветить еще кое-какие стороны прозреваемой мною реальности, дабы вы могли понять смысл моих действий, до сих пор, верно, кажущихся вам и жестокими, и бессмысленными.

Посмотрим вокруг себя еще раз: вся природа, особенно беззащитная городская, несет на себе следы бешеного напора со стороны племени молодого и плохо нам знакомого. Скажите честно, когда вы в последний раз видели не изувеченный телефонный аппарат, не обезображенную надписями стену или забор. Кто это сделал?! Они! Они, молодые, угрюмые и политически индифферентные. Можете вы представить себя или другого не менее заслуженного и недалекого ветерана громящим своими форменными ботинками стекла троллейбусной остановки? Ответьте, ответьте мне, педагог и офицер, когда вы в последний раз пользовались услугами электрички, сиденья которой не были изувечены самыми лютыми порезами, а стекла не сокрушены необъяснимыми ударами? А вопли?! Не приходилось ли вам, человеку пожилому и своеобразно заслуженному, а стало быть, заработавшему бессонницу и холецистит, просыпаться в черной ночи от омерзительного визга и рева, считающегося у них пением? От хохота и хихиканья, сопровождающего нецеломудренные, тошнотворные ухаживания? Не так досаждают даже совокупляющиеся коты, как эти резвящиеся скоты. Правда ведь?!

Но все это можно было бы скрепя сердце терпеть. Можно было бы напомнить себе об особенностях взрослеющих организмов, про то, что «парубки гуляют», что таковы, в конце концов, требования природы. Да, я терпел, терпел, пока эта тупая, безмозглая, животная сила изливалась лишь на предметы неодушевленного мира. Я готов гулять, обходя плевки и окурки. Я привык ни в коем случае не рассчитывать на уличные таксофоны и жду общественного транспорта, покорно давя своими каблуками битые стекла на остановках. Пусть все двери в подъездах будут сорваны с петель, а все электрички станут стоячими, пусть! Но когда… Скажите, скольким вашим знакомым ни с того ни с сего, подчеркиваю, ни с того ни с сего некие молодые троглодиты, налетев на улице, набили морду и, повалив на родную землю, как следует прошлись ботинками? Сколько их таких, робко сделавших уместное замечание банде лютующих акселератов где-нибудь в общественном транспорте и закончивших свой поход на склифосовской койке!

Не буду множить примеры отвратительных и необъяснимых выходок. Идея и так одна, и так ясна. Надо всему этому положить хоть какой-нибудь предел, так решил я однажды. Не скрою, после того, как сам оказался объектом приложения сил подрастающего молодняка. Лежал с раскроенной губой в одной противной луже и думал-: Знаете, что именно? Не поверите. «На кого страну оставим», – думал я. Можно, конечно, устраниться, можно не бродить вечерами по темным дворам и выносить мусор при свете сияющего дня. Можно завиться в кокон, заткнуть уши и души. Но человекоответственно ли это? Не дурно ли попахивает такое самоуспокоение? Дурно. Надо что-то делать, ибо кто виноват – отчетливо ясно.

Вы, конечно, начнете спорить. Вы скажете, что их сделали такими. Власть, режим, Ленин-Сталин и бездушная бюрократия. Пусть так. Я даже готов признать, что их такими «делали». Но зачем они такими «делались»?! Вот в этом промежутке и зарыта собака-истина. Но не будем вникать глубже, ибо потонем.

Так вот, решив, что вера в будущее без дел мертва, начал я действовать. Не сразу я пришел к тем формам, которые обрушились на вас. Пытался проповедовать доброе – бывал несколько раз бит. Один раз жестоко, второй раз цинично. Наконец окончательно уверился в том, что слово бессильно и даже вредно для того, кто его произносит. Надобно опуститься в мир прямого действия, решил я. Толчком к правильному определению пути явился для меня один старинный римский обычай. Даже, можно сказать, древнеримский. Некогда жители этого вечного города практиковали такой подход к своей молодежи: раз в несколько лет они собирали всех наиболее буйных и неуправляемых молодых людей и просто-напросто выгоняли из города вон. Считалось, что они посвящаются богу Марсу, отсюда и их название – мамертинцы.

Пока непонятно, что тут к чему? Правильно. Сейчас объясню. Я не мог рассчитывать, что наши нынешние власти возьмут на вооружение этот разумный, хотя и радикальный древнеримский обычай. Власти нашего тоже достаточно долговременного города сошлются на всякие гуманистические глупости, и рядовые граждане будут терпеть кипение иррациональной стихии. Понимая это, я чувствовал, что думать надо именно здесь, в этом направлении. И придумал. Говоря нынешним языком, интерпретировал старинный обычай, приспособил его и к современности, и к своим малым силам. Вот что я понял. Древние римляне извергали свою бунтующую молодежь за пределы города, тем самым признавая, что с нею в сфере рациональной, регулируемой законами и обычаями, ничего сделать невозможно. Всякому же иррационализму римляне, как известно, были чужды. Они просто отшвыривали мамертинцев от себя, как человек отшвыривает от себя наползшего на него гада. Они не имели инструментов воздействия на них, Они, но не мы. Вернее, я. Лечить подобное подобным – это будет правильно, подумалось мне. В самом деле, просто-то как! Раз в безумствах нашей буйно подрастающей черни доминируют проявления иррациональной силы, любимой дочери хаоса, то и противодействие должно быть соответствующим. Даже более того – перебивающим по своей иррациональности их иррациональность. Теперь ясно, откуда взялась клетка, противогаз, паяльная лампа и прочие глупости? Чем несуразней, немотивированней, безумней было обрушившееся на господина Романа Миронова страдание, тем большую пользу оно в конечном итоге приносило. Ему же. В первые дни наших упражнений он был на грани обычного вульгарного сумасшествия. И не от размеров боли, а, скорей всего, от непонятности происходящего. Он впервые попал в ситуацию громимого телефона-автомата. В отличие от этого мертвого, но полезного прибора, где-то в глубине своей рептильной души Роман имел несколько зернышек, чреватых элементарным духовным зарядом. Следовало пробудить их, дать им силу пробиться через напластования косной, насмерть затренированной плоти.

И опыт удался. Даже вы должны будете это признать. Проанализируйте хотя бы эпистолярное наследие вашего подопечного. Положите письма рядом, по порядку поступления. Первые писания – это вопли тупой протоплазмы, немного поварившейся в грязных котлах системы всеобщего образования. Далее, согласитесь, нельзя не заметить кое-каких изменений. Выправляется, как вывих, грамматика, выпадают молочные зубы матерщины. Прорезается, неизбежно и однозначно прорезается сквозь раны, нанесенные бессмысленным невыносимым страданием, невнятно блекочущая его душа.

Разве не это есть истинное рождение человека? Разве нет, Леонтий Петрович? Вы ли не педагог, вам ли меня не понять. Скажу больше, разве клетка, эта придуманная мною якобы ужасная клетка, – не есть ли символ жизни? Другими словами, разве жизнь не действует на каждого из нас по принципу этой клетки?

Мы боремся с вами, Леонтий Петрович, за одного и того же человека. По-разному, но оба. Мне мои методы кажутся более творческими, хотя и более жестокими. Ваши более мягкие, но слишком рутинные. Но я их тоже приветствую. Дерзайте. Дерзайте также найти меня. Я не буду очень уж скрываться. Может быть, я сам вам откроюсь. Одно могу сказать определенно: к тому моменту, когда мы встретимся, вы увидите в своем духовном пасынке человека пусть и изувеченного физически, но воскресшего духовно.

С педприветом.