355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Михаил Попов » Давай поговорим! Клетка. Собака — враг человека » Текст книги (страница 6)
Давай поговорим! Клетка. Собака — враг человека
  • Текст добавлен: 6 октября 2016, 20:10

Текст книги "Давай поговорим! Клетка. Собака — враг человека"


Автор книги: Михаил Попов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Легонько толкнув левое колесо, я попал в поток тусклого света, производимого старинным торшером. Варвара была где-то в глубине. Я бесшумно и медленно катился вперед. Она сидела за столом, поставив локти на клеенку и сжимая обеими руками направленный на меня пистолет. Я все понял и крикнул: «Давай поговорим!»



Клетка

1

слыш сань спаси меня эта ни прикол сань не знаю как начать помниш мы пашли пить пива вчера или позавчера теперь дни не знаю с тех пор как обрезало ни *** не помню очнулся подвал сколько прасидел где ни*** не знаю потом приходит один говорит пиши все как есть говорит передам твоим сам в противогазе а я в углу за решоткой толстая*** не нравица мне эта гаварит сидеть мне здесь может долго пока пусть ищут меня вот и пишу тебе сань скажи ребятам всем пусть ищут тут подвал дверь железная когда этот открывает в противогазе ступеньки верх видно орать ночью пробовал глуха как втанке решотку шатал но зомурована*** мне сань спаси

Толстяк-редактор бросил исписанный тетрадный листок на стол и поднял глаза на подполковника. Подполковник облизнул сухие потрескавшиеся губы, вынул из кармана еще один листок и молча положил перед толстяком. Тот вытер скомканным платком потный лоб, повернул к себе белый захватанный вентилятор и снова приступил к чтению.

*** дела сань клетка маленькая ноги вытянуть никак жрать дает только саленава воды чуть опять гаварит пиши плоха ищут тебя снова и пишу еще сань нет здес ни параши ни так под себя*** ванища выводить он меня баица сам не крепкий вабще*** сань торопи ребят сань за мной ничего ментовку подключи за мной ничего кто он незнаю говорю денег дам молчит все дам не отвечает чего надо не гаварит шуруй сань шуруй

***сань совсем мне *** приходит

ток по решотке пустил пива колбасы принес на табуретку *** поставил я руку протянул ***знаишь как опять говорю скока бабак тебе скокам*** машину аддам гараж чего нада хоть скажи а он пиши да пиши завтра говорит совсем тебе *** будет уроет он меня сань в башку идет неизвестна какое что мыж со школы с тобой сань пошуруй сань тут еще вот что чевота гремит за стеной вроде метра может транвай ищи сань

– Вы в милиции с этим были?

– Первым делом.

– И что же они?

– У них свои сложности, чтоб дело открыть – от родственников заявление нужно. Ну, и другие есть отговорки.

– Он что, сирота?

– Хуже. Мать… Отец лечится по алкогольному профилю. Сестра с хахалем на югах. Надолго.

Вентилятор отвернулся от хозяина кабинета, тот взял его пухлыми пальцами за затылок и поднес к своему виску. Редкие волосы, тщательно зачесанные на лысину, начали шевелиться, как неприятные мысли. Работнику газеты было чуть больше сорока, но от сидячего образа жизни он безнадежно расплылся, страдал одышкой и сильно потел. Военный пенсионер подполковник Мухин, подходивший уже к концу своего седьмого десятка, выглядел более подтянуто и браво, чем он. Только нос в обильных красных прожилках портил впечатление, наводил на непочтительные размышления.

– А вы, извините, кто?

– Подполковник Мухин. Леонтий Петрович. В отставке. Я в училище у Романа был по военной подготовке. А к вам пришел, чтобы опять-таки на милицейские органы повлиять. Они всерьез дело это не принимают. Лень им. А если пресса, резонанс… Ведь пытают парня. И ведь типическое явление. Помните, в ванной полгода девицу держал какой-то. Да и вам полезно. В том смысле, что громко прозвучит. Вы газета, вы не можете быть в стороне.

Журналист разочарованно отставил в сторону шумную воздуходувку и сделал губами «м-да, м-ня».

– Может быть, вы опасаетесь, что розыгрыш?

– Как вам сказать…

– Руку на сердце класть не буду, но всем им чувствую, что – нет. Не такой парень Роман. Всех розыгрышей – кнопку подложить учителю на стул или, извините, мочи в пиво плеснуть. До такой хитрости ему умом своим не дойти. Парень туповатый.

– А если кто-нибудь от его имени состряпал эти бумажки? По ним как-то слишком видно, что тупой.

Кулак с платком снова прошелся по лбу.

– Орфография тут… не говоря уж о пунктуации. Искусственно как-то…

– Да он так всегда и писал. Для его дел ему орфография не слишком нужна. А уж пунктуация…

– А красные чернила? Чуть не половина слов зачеркнута.

– Ну это уж я, извините, прошелся. Как-никак я педагог. Не мог же я к вам, к прессе, с открытым матом. Все же вы издание массовое. А насчет почерка не беспокойтесь. Я старые тетради Романа носил в милицию, они произвели сличение. Его, говорят.

– Его-то его, – журналист снял очки с толстыми стеклами и помассировал несчастного вида глаза. Подполковник, и без того сидевший прямо на неудобном стуле, еще больше выпрямил спину. Ему было жарко в кителе, хотелось почесать кончик носа. Очень хотелось. Но он не смел. Ему казалось, что этим он снизит свои шансы в разговоре.

Очки вернулись на место, заново вооружая взгляд газетного работника. Пухлая ладонь медленно легла на тощую стопочку исписанных листков.

– А кто этот Саня?

– Саня Бухов. Дружок Ромки Миронова. Такой же грамотей. У них сейчас бригада как бы. Приторговывают. Плохо я знаю их нынешние дела, не то что прежде. Компания не слишком светлая. При деньгах.

– Понятно.

– Он, Саня Бухов, мне и принес эти письма. Ему их, говорит, подбросили в почтовый ящик. Сначала он подумал, что шутка такая глупая. Как и вы подумал. А потом хватился – и он, и ребята, а Романа-то нет. Нигде.

– Сколько дней прошло с того момента, как появилось первое письмо?

– Точно не скажу. Неделя, наверное.

В наступившей тишине жужжание вентилятора стало самоувереннее. Журналисту дело явно не нравилось, но и отказаться от него впрямую он почему-то не мог.

– Хорошо, оставьте это у меня.

– А… э-э… они, это, не затеряются?

– Я сейчас сделаю ксерокопию, а оригинал верну вам.

– Хорошо бы.

Толстяк еще раз снял очки и еще раз помассировал глаза, как бы понуждая их поскорее разглядеть, в чем тут собака зарыта.

– А у вас нет своей версии? Вы ведь знаете ситуацию лучше всех, насколько я понимаю.

– Кто бы мог быть этот истязатель?

– Ну да.

Подполковник разумно покачал головой.

– Нет. Пока. Думал много. Многих примеривал. Но… Слишком заковыристый тип этот маньяк. Насколько берусь судить, обычные бандиты так не действуют. Это не денежное вымогательство.

– Да, пожалуй, это маньяк.

Журналист встал, держа трагические послания на весу.

– Сейчас я приду.

Как только он вышел, подполковник впился ногтями в кончик зверски чешущегося носа.

2

Леонтий Петрович Мухин жил в коммунальной квартире, в комнате, состоящей из 20 кв. метров и двух больших окон. Одно выходило лицом в обширный, но чахлый сквер, другое косилось левой своей створкой на трамвайную остановку. Уже давно, лет десять назад развелся подполковник со своей супругой, оказавшейся после размена семейного очага на другом конце города, в большой светлой комнате вместе с младшим ребенком, дочерью Татьяной. Старший ребенок проживал в то время уже отдельно, хотя и несчастливо.

Дети не поддержали безумную разводную идею пятидесятивосьмилетнего в ту пору отца. Их шокировало то, что в таком возрасте он побежал за весьма сомнительной молодой юбкой от престарелой, но верной жены. Их не смягчило даже то, что вскоре подполковник был судьбой жестоко наказан. Рыжеволосая ундина из парфюмерного магазина бросила, и самым оскорбительным образом, ветерана вооруженных сил и любовных игр. Препятствовало примирению то, что после разрыва бывшая супруга Леонтия Петровича серьезно заболела.

С тех пор подполковник жил один. Старая закалка позволила ему без особых потерь преодолеть жестокие житейские перипетии. Прибавилось немного седых волос. И вначале подрагивала левая щека, а потом и подрагивать перестала.

Жил он скромно, не грешил особыми запросами ни в материальном, ни в духовном плане. Имел небольшую пенсию и необременительное хобби. Копировал из книг и альбомов гравюры, изображавшие старинные корабли. Стены его комнаты были в несколько рядов увешаны самодельными изображениями каравелл, бригов, галер, триеров, дракаров, бригантин, клиперов, галеонов, шхун, барок и т. п. Лучшие свои часы Леонтий Петрович проводил за кропотливой работой, вкладывая в возню с тушью, лупой и пером всю свою душу. Любил он постоять у своей «коллекции», чему-то таинственно улыбаясь.

Вернувшись домой, Леонтий Петрович снял мундир и заботливо повесил в шкаф. Заварил ароматного травного чаю, сел к круглому белому столу, застеленному идеально белой скатертью, и разложил перед собой тетрадные листки, испещренные крупными буквами полудетского почерка. Прихлебывая ароматный лекарственный напиток, подполковник подверг очередному мозговому штурму необычные тексты, пытаясь сквозь них рассмотреть отвратительную личину мучителя, садиста, маньяка. Леонтий Петрович ни на секунду не сомневался, что таковой существует. Ни о каком розыгрыше не может быть и речи. Но неплохо бы понять, каковы могут быть побудительные мотивы действий подобного человека. Возможно ли вообще проникнуть в душу, столь полно напитанную тьмою?

В сотый, наверное, раз прочитав написанное рукой истязуемого ученика, Леонтий Петрович решил подвести некоторые итоги.

Что можно с уверенностью утверждать по итогам умственного расследования? Семнадцатилетний юноша по имени Роман Миронов, подвергнутый действию неизвестного наркотика, оказался в некой клетке. Клетка эта расположена под землей, вероятнее всего – в подвале какого-то дома. Но где этот дом? Впрочем, и здесь можно кое-что прояснить. Сомнительно, чтобы такого бугая, как Роман, даже оболваненного химически, удалось бы незаметно транспортировать, не привлекая внимания. Можно было утверждать, что клетка эта находится неподалеку от злополучной пивной. Саня Бухов покажет, какой именно. Кроме того, есть и еще один ориентир – грохот за стенами помещения, где расположена клетка. Или метро, или трамвай, не так много, но больше, чем ничего.

Леонтий Петрович отхлебнул чаю и подошел к окну. Быстро темнело. Из сквера доносились взрывы пьяноватого неприятного хохота. Бродили сигаретные огоньки.

Продолжим.

Что можно сказать о самом мучителе? Человек роста небольшого, можно даже сказать, что он щупл. Комплекс маленького мужчины? Возможно. Один ради самоутверждения становится французским императором, другой истязает туповатого московского акселерата. Теперь противогаз. Это тоже важно. Это может означать: а. – мучитель лично знаком Роману и не хочет, чтобы тот его узнал, б. – в планы мучителя не входит убийство парня, и он боится, как бы Роман не опознал его впоследствии. Во второе хотелось бы верить больше, чем в первое, но первое вероятнее. Надобно повнимательнее всмотреться в тех, кто находится, или находился, поблизости от Романа.

И всматриваться надо поскорее, потому что долго Роман не протянет, писания его прямо-таки сочатся кровью и отчаянием.

Раздался звонок в дверь. Дверь открыла Раиса, соседка Леонтия Петровича, девушка без возраста. Это пришли Бухов с Русецким. Ребята были мрачны, в умеренном подпитии. Оба рослые, коренастые, с шеями ненормальной толщины, с белыми мозолями на костяшках пальцев. У одного черный ежик и черная кожаная куртка – Бухов, у второго ежик рыжий и куртка джинсовая, соответственно – Русецкий.

Шумно ступая огромными остроносыми башмаками, они подошли к столу, с грохотом придвинули стулья, сели, одинаково поставив локти на скатерть.

Леонтий Петрович отхлебнул чаю, почесал кончик носа и спросил:

– Ничего?

Саня Бухов едва заметно, но отрицательно покачал головой. Русецкий нахмурился и покрутил золотую «гайку» на пальце.

– Дурное какое-то дело. Мы со всеми побазарили – никто ничего. Его не за деньги подпалили.

– Согласен. Он и сам об этом сообщает, – подполковник постучал пальцем по листку с письмом Романа.

– Что будем делать? – спросил Русецкий, голос у него оказался неестественно низким и шершавым, сжег каким-то ацетоном голосовые связки.

– Продолжать.

– Что продолжать? – Бухов, потирая левое запястье.

– Искать. Он где-то рядом, неподалеку. Чую, – энергично сказал подполковник, и нос его подергался. – Надо обшарить все подвалы, склады и другое похожее все. Особенно те дома, что стоят возле метро и трамвайной линии. И будьте поосторожнее как-нибудь. Не ходите по одному.

Бухов и Русецкий одновременно исподлобья поглядели на своего бывшего наставника.

– На всякий случай, – улыбнулся тот, – может ведь быть, что это война против всей вашей команды. Тоже надо и такое учитывать.

Саня Бухов опять едва заметно помотал головой.

– Навряд. Но я поговорю с бандитами с нашими.

– С бандитами, – заинтересовался военрук, – а вы кто?

– Мы «отморозки», – просипел Русецкий.

– A-а, ну, в общем, понятно. Но все равно присматривайтесь. Чую я, что гад этот не издалека. Где-то поблизости сидел. И момента ждал. И Ромку он выбрал не случайно. Вот только бы докумекать, чего ему надо.

– Лажа, – поморщился Русецкий, – если не бабки, то что ему еще может быть надо?

– Может, тут, ребятки, не бабки, а баба? – загадочно улыбнулся подполковник.

«Ребятки» переглянулись.

– Надо с Люськой побазарить, – неуверенно прогудел Бухов.

– Кто это Люська?

– Его кошелка.

– Постоянная?

– Ну, как постоянная… сейчас вроде да.

– Скажи ей, Саня, что мне нужно с ней поговорить. Лучше у вас где-нибудь. В знакомой обстановке, значит. А теперь идите, да в оба глядите.

Парни поднялись и шумно двинулись к выходу. Подполковник грустно и мудро посмотрел им вслед. Еще нет и восемнадцати, а какие волчары. Он помнил их по училищу очень хорошо – и тогда уже они были лихими пареньками. Дрались, курили, приворовывали. Как почти все. Нынешняя их жизнь была для него загадкой, он чувствовал, что внутрь они его не пустят, а жаль. Может быть, и пригодилась бы, может, и сработала бы его педагогическая жилка и удалось бы ему отвести эти души заблудшие от дел самых плохих. Эх, мальчишки, искренне вздохнул Леонтий Петрович, на какую жизнь обрекли мы вас. Что стало со страною, что стало с вами. Кто ответит за все это?! Подполковник отвернулся к темному окну, отхлебнул холодного уже чаю и молча сказал: я и отвечу. И на сердце у него стало если и не легче, то чуть-чуть яснее.

Вновь позвонили во входную дверь.

Леонтий Петрович никого не ждал и поэтому удивился. Не к Раисе же гости.

– Леонтий Петрович, вам письмо, – раздался голос соседки.

Неподдельное удивление выразилось на вечно обветренном лице военрука. От кого же могло оно… он уже много лет не получал никаких писем. Еще не успело оформиться смутное предчувствие, а лист клетчатой бумаги уже плясал в дрожащих пальцах.

Леонтий Петрович эта Роман я — дальше шло краткое изложение всего того, о чем повествовалось в трех посланиях «Сане». Потом новости. Таинственный истязатель и не думал оставлять своих упражнений в палаческом искусстве. Омерзительная его изобретательность не знала границ. К пытке неизвестностью, голодом, жаждой, грязью и током прибавилась пытка паяльной лампой, то есть огнем. По мнению автора послания, безумец в противогазе решил зажарить его «как свиню». Желваки на щеках военрука окаменели, застучала кровь во лбу.

– Кто?! – крикнул он вдруг. – Кто?!

В голосе его смешалось такое количество боли и ярости, что могло показаться, что его вопрошание обращено к высшим силам. Оказалось – нет. У вопроса был адресат на земле.

Леонтий Петрович выскочил в коридор.

– Рая!

Всклокоченная женская голова показалась в дверях ванной:

– Кто это принес?!

– Женщина.

– Какая женщина?

Раиса сделала движение рукой, стараясь обрисовать облик, но стал распахиваться халат, и рука не успела закончить работу.

Подполковник не обратил внимания на этот приступ стыдливости.

Женщина, размышлял он. Если в эту историю замешана женщина… может быть, женщина и есть этот самый… общеизвестно, что лица женского пола по части изуверских изысков талантливее мужиков. Отсюда и противогаз.

– Где она?!

Раиса и здесь ничего не успела ответить, подполковник уже отпирал дверь. Даже не переобув шлепанцев, вылетел наружу. Лифта ждать не стал. С четвертого этажа скатился со скоростью двоечника. Но все эти подвиги пропали даром, ничем, кроме равнодушной темноты, улица не ответила на его старание. Искать неизвестно какую женщину, ушедшую в неизвестно каком направлении? Уж лучше подавайте стог, заряженный иголкой.

Обратный подъем занял много больше времени, чем спуск. Лифт кто-то мучил наверху. Колотилось стариковское, отвыкшее от таких порывов сердце подполковника. Неохотно утихала одышка.

Леонтий Петрович взял себя в руки. Что, собственно говоря, проку в беготне? Преследуемый будет только рад, если ему удастся поселить суету в душе преследователя. Нельзя ему давать этого шанса, нельзя. Трезвый анализ, спокойная оценка фактов, наблюдательность. Маньяк должен быть повержен силою мысли и твердостью воли, только тогда победа над ним будет полной и настоящей.

Вернувшись к себе, подполковник сделал несколько глубоких вдохов, как учило одно руководство по дыхательной гимнастике, которому он почему-то верил, хотя ко всем прочим проявлениям восточной бесовщины и медицины относился с глубочайшим презрением.

Наконец, поняв, что он готов к продолжению спокойной умственной работы, Леонтий Петрович решил перечитать послание Романа Миронова. Когда он второй раз дошел до паяльной лампы и «свини», вновь непроизвольно отвердели желваки и возникло труднопреодолимое желание немедленно бежать куда-то, крушить и рушить. С повторным приступом военрук справился легко. Но тут выяснилось, что на клетках тетрадного листка его ожидает нечто поинтереснее паяльной лампы. Там имелся P.S., написанный… не рукой Романа.

Спокойно, Леонтий, спокойно, товарищ подполковник, скомандовал себе бывший педагог и подчинился своему внутреннему голосу как старшему по званию.

Дорогой Леонтий Петрович!

Рад приветствовать Вас. Рад поздравить Вас с началом сотрудничества. Надеюсь, совместными усилиями мы сможем сделать его приятным и взаимопоучительным. Я рад, что наш общий друг Рома наконец удостоверился, что обращаться за помощью к тем, кого он считает друзьями, бесполезно, что это пустая трата весьма драгоценного времени. Кроме того, я с самого начала подозревал, что эти «отмороженные», как их называют, очень быстро наложат в штаны или вывихнут себе мозги и кинутся за помощью к кому-нибудь из старших. Вы, насколько я понял, являетесь Роману не совсем чужим человеком. Так что я рад возможности напрямую протянуть Вам свою руку и еще раз поздравить Вас с началом нашего сотрудничества. Вы, уверен, откликнетесь на послание бедняги и не бросите его в беде.

Разумеется, не подписываюсь. Пользоваться вымышленными именами пошло. Назвать свое настоящее – значит оборвать нашу общую историю на самом интересном месте.

До свидания.

Жду Вашего первого ответного хода.

3

– Ну, что вы теперь скажете?!

В этот раз газетный толстяк находился в кабинете не один и это его, кажется, немного стесняло. Две некрасивые девушки возились с бумагами у соседнего стола и слишком умело делали вид, что им наплевать на происходящее вокруг.

Двойное послание – истязаемого и истязателя – попало в струю, рождаемую вентилятором, и заскользил о к краю стола. И пухлая, и сухощавая ладонь упали на нее одновременно.

– Что же вы молчите? Ведь как божий день ясно – такого без широких усилий не взять. Он же вызов бросает не только мне, подполковнику и педагогу. Он обществу прямо в лицо плевок производит.

– Все же надо вам еще разок попробовать обратиться в милицию, – испытывая сильную неловкость, выдавил из себя журналист.

– Да был я сегодня уже в райотделе. Не верят они до конца таким вот человеческим документам. А если верят, то хотят, чтобы дело само как-то прекратилось на нет. А закон дозволяет такой произвольный беспредел. С законом этим – я еще тоже немного разберусь, а пока нужен толчок в общественном мнении. И они сразу не посмеют тормозить расследование.

Журналист откровенно страдал. Вчера еще он попытался с ксерокопированными посланиями Романа Миронова сунуться к начальству. Ему было в связи с этой инициативой выражено крайнее недоумение. Господин Петриченко, было ему сказано, наше издание и так костерят почем зря за то, что мы якобы нагнетаем истерию в обществе. Даже тогда костерят, когда мы работаем с абсолютно проверенными фактами. Какой же реакции нам ждать, когда мы явимся вот с этим? Можно страдать в угоду истине, но не за потворство какой-то сомнительной психопатологической галиматье.

Эту мысль почти дословно изложил подполковнику журналист Петриченко, только «галиматью» заменил на «сомнительный факт». Хотя он и попытался придать своей речи тот же цинический напор и бесчеловечную бодрость, что звучали в голосе главного, его аргументы разбились о монолитную уверенность Леонтия Петровича в своей правоте, как пулеметная очередь о лобовую броню.

Лицо ветерана покраснело.

– Вы же… вы понимаете, что говорите?!

Петриченко скосил глаза в сторону и вниз, как будто ему срочно нужно было проверить, не развязался ли у него шнурок.

– Вы же «Ленинская смена», как же вам не радеть за молодежь и душою не болеть! Я пришел прямо к вам, а вы вот так?! В милиции хотя бы волокита, прямо никто не гонит.

Подполковник резко встал, вырвал из пальцев Петриченко послание-кентавр, спрятал его в карман и сухо заявил:

– Имею честь обратиться в иные издания.

Журналист вяло улыбнулся и развел руками, открывая потные от стыда подмышки.

– Ради бога.

– Нет, вы меня не поняли, – помахал перед его очками своим сухощавым пальцем военрук.

– Отчего же, понял.

– В иные, понимаете, иные издания, где не моргнув расскажу всю нелицеприятную истину о вас. Об вашей «Смене» и об вашем отношении.

– Это ваше право, – стал наливаться кровью Петриченко, – удивляюсь, почему вы сразу в эти «иные» издания не потащили вашу… переписку.

Леонтий Петрович развернулся и уверенным шагом направился к выходу. Обе девицы оторвались от своих бумажек и с ехидным любопытством поглядели ему вслед. Петриченко потащил к себе вентилятор.

Но не сразу ушел подполковник.

– Да, – сказал он, вдруг остановившись, – а ведь вы правы. Как я мог к вам прийти? Одно название какого стоит: «Ленинская смена»! Это как если бы в германском логове после войны продолжали печатать газету «Гитлерюгенд». Учтите, у нас победа демократии на дворе.

И вышел.

Леонтий Петрович не сам придумал этот ужасающий аргумент про «Гитлерюгенд», подслушал на каком-то митинге, но сейчас был в восторге от того, насколько удачно он его употребил.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю