Текст книги "Москаль"

Автор книги: Михаил Попов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

3

Когда Елагин вошел в прихожую своей старенькой двухкомнатной квартирки, на шею ему с радостным визгом бросился Сережка. Тамара стояла в глубине коридора, смущенно потупившись.

– Ты что, меня обманула?

– Ты будто не рад нам.

– Я правда очень занят! Могла бы объяснить по–человечески, зачем было меня заманивать сюда запрещенным приемом?

– Я не заманивала, – обиделась Тамара, отворачиваясь к обшарпанной стене.

Елагин прошел внутрь квартиры, неся на руках изрядно отъевшегося на американских харчах сына.

– Ты никуда не пропадал, да?

– Нет, – радостно подтвердил тот, – я не пропадал. Я пошел гулять и заблудился. А потом подрался.

– Почему нет синяков?

Майор спрашивал не столько для того, чтобы получить информацию о боевом приключении сына, сколько для того, чтобы привыкнуть к его новому говору. Сергей говорил грамматически правильно, даже слишком правильно, чего не отмечалось ранее, но зато каждое слово было упаковано в тонкий слой неуловимого акцента.

Войдя в гостиную, майор хотел сесть на диван, но раздумал.

– Вы давно здесь?

– Я же говорила, с самого утра.

В этой квартире начальник службы безопасности «Стройинжиниринга», разумеется, не жил. Ему полагалась хорошая служебная нора с полной обслугой в самом центре. Здешняя квартира пустовала, предметы покрывались слоем пыли, как обидой. Инстинкт хозяйки у Тамары, то, чем она обладала прежде, так и не проснулся за целый день ее присутствия здесь. Заграница видоизменила речь сына и характер бывшей жены. Елагин не желал жалить Тамару с первых же шагов на родине, но и оставить этот факт совсем без внимания было выше его сил. Он сказал:

– Зря ты не предупредила о приезде, я бы прислал кого–нибудь убраться здесь.

– Я специально не предупредила.

– Неужели рассчитывала кого–то застать?

– А что, если и так?

Сын беззаботно ускакал в туалет.

– У тебя неправильное представление о том, какое место ты занимаешь в моей жизни. Твой приезд ничего не меняет.

– Ну могу я хотя бы из любопытства взглянуть на твоих пассий.

Майор все же сел, откинулся на спинку дивана, закрыл глаза, расслабляясь, но закашлялся от волны поднятой пыли.

– Да если бы ты знала, что представляет собой моя работа… хотя, – он открыл глаза и усмехнулся, глядя на несчастное и некрасивое лицо Тамары, – ты не так уж не права.

– Ты же знаешь, у меня всегда было чутье…

– Да при чем здесь твое чутье! Ты ткнула пальцем в небо и случайно попала в Луну. Мне тут действительно пришлось притащить одну. Аж из–за границы. Правда, не для себя.

– А для кого?

– Для скандала. Когда на человека обрушивается скандал, он перестает мечтать.

Тамара ехидно осклабилась в ответ на непонятную фразу.

– Занялся работорговлей?

Майор снова закрыл глаза и дернул губой и ноздрей, мол, думай, что хочешь. Зря сказал, зря!

– Работаешь сводней, Саша? А какого вокруг сиреневого тумана напустил. Служба безопасности, фирма солидная.

На эти слова сидящий на диване уже никак не отреагировал, можно было подумать, что уснул. Тамара, не получившая никакого удовольствия от втыкания своих мелких шпилек, спросила вдруг примирительно, а скорее просто для того, чтобы продолжить разговор:

– Ну хоть симпатичная?

– Кто?

– Девка эта?

– Как тебе сказать, на любителя. Вроде и ядреная, но и с каким–то надломом как бы. Мозги, конечно, где–то в районе задницы, но в моем сюжете это даже плюс. Думаю, у нее получится.

– Что получится?

– То, что я задумал. Пока она четко выполняет все мои указания. То есть всего одно: молчит. Ей, конечно, трудно, но – хочешь чего–то добиться – терпи.

Тамара радостно заерзала на своем стуле, опять появилась возможность применить колкость. Ей всегда было сладко как–нибудь уесть своего столь положительного мужа.

– Так ты ее под кого–то подложил, такая у тебя, значит, работа!

Елагин приоткрыл один глаз.

– Слушай, а чего ты сбежала от Джоан?

Тамара гордо насупилась.

– Просто сдуру? Ты же так рвалась в Америку.

– Нет, не сдуру. Надоело быть приживалкой. Гордость заела.

– А чем ты собираешься заниматься здесь?

– Мне кажется, ты меня пристроишь. Чтобы твой сын не голодал.

– Почему он так странно говорит?

Тамара посмотрела в сторону туалета, как будто оттуда должна была доноситься речь Сережи.

– Чего ты от меня хочешь, нормально говорит.

– Я не дозвонился до Джоан, но уверен – она расстроена. Наверняка, ты даже не попрощалась.

Раздалось ехидное хихиканье.

– Ах, она расстроилась! Врет она все, сама улыбается, а сама презирает. Или ненавидит.

– Заткнись! – сказал таким тоном, что открывшая было рот Тамара не произнесла больше ни звука. Елагин достал из кармана конверт и положил на подлокотник дивана. – Больше я сюда не приеду. За Сережей буду присылать машину. В удобное для меня время. И не вздумай что–нибудь выдумывать. У меня нет времени на игры. Я стал грубее и неразборчивее в приемах.

Из туалета раздался какой–то непонятный грохот в смеси с радостным мальчишеским воплем.

– Что там такое? – Тамара вскочила и бросилась на шум. Открыла дверь, закричала: – Саша, Саша! Нас заливает!

Проходя к выходу, Елагин негромко сказал:

– Вызови сантехника.

Когда дверь за ним захлопнулась, мокрая, кислая Тамара сказала, вытирая лицо неловкой рукой:

– Ну и что? Она к тебе все равно уже больше не вернется.

4

Дир Сергеевич тоже был в эти дни больше всего озабочен языковыми проблемами. Наташа молчала, вернее даже сказать – помалкивала, сообщая о своем отношении к происходящему равнодушным взглядом, удивленным поворотом головы, затаенным вздохом. Применяла практически всего лишь два слова: «угу» и «мабуть». «Да» и «может быть». Главный редактор, будучи большим поклонником старинного фильма «Кин–дза–дза», был в принципе не против того, чтобы все общение с красной девицей было построено на основе такой двоичной системы. Смущало, однако, что таким образом она разговаривала только с ним. Для других людей она порою не жалела слов. Он сам был невольным и незамеченным свидетелем нескольких жарких словесных схваток с участием Наташи. Один раз она схлестнулась с Ниной Ивановной на кухне, когда Дир Сергеевич находился в ванной и, по мнению Наташи, не мог ничего слышать. А он слышал, стоял полуодетый и наслаждался звуковой картиной поединка. Юная хозяйка против старой домоправительницы, живой, изобретательный суржик против надменного сленга высокопоставленной прислуги. Нина Ивановна была опрокинута и растоптана и удалилась, рыдая и неразборчиво сквернословя.

Дир Сергеевич радовался этой победе, как собственному успеху. Осваивается девочка, значит, собирается задержаться. Вьет эмоциональное гнездо.

Второй бой Наташа дала самой Марине Валерьевне в предбаннике «Формозы», куда вышла «подыхать», пока главный редактор чего–то там редактировал, срочное и коварное. Высоколобая редакционная матрона сама нарвалась. Наташа обратилась к ней с каким–то невинным вопросом, возможно немножко простецким и ребячливым, но натолкнулась на ледяную стену интеллектуального превосходства. Диканьковская официантка не поняла, чем именно ее задевают и опускают, но враждебность намерений улыбающейся «очкастой гадюки» определила однозначно. И, не раздумывая, врезала ей куда–то ниже пояса, да еще с применением своего коронного «гэканья». Марина Валерьевна потеряла дар речи и чуть не выронила авторучку, которую привычно вертела в пальцах. Присутствовавшая при стычке Ника уткнулась в несуществующие бумаги. Решила пока хранить нейтралитет, ее давно уже раздражала самоуверенность Марины Валерьевны, и можно было только порадоваться, что сверхначитанную тетку так грубо щелкнули по носу. но методы шефской пассии все же ее шокировали. Она придерживалась той точки зрения, что колоть можно хоть насмерть, лишь бы не летели брызги.

Когда Наташа с победоносным видом вернулась в кабинет, все отлично слышавший из приоткрытой двери Дир Сергеевич поинтересовался:

– Тебя обижали?

– Мабуть, – неопределенно произнесла Наташа.

Главного редактора эта история даже как бы вдохновила. Было что–то лестное в том, что носительница столь отбривающей манеры говорить в его присутствии теряет резкость речи, выглядит вполне прирученно. Как будто гуляешь по великосветскому балу с пантерой на поводке. Именно в таком вдохновенно приподнятом состоянии Дир Сергеевич принял наконец–то прорвавшегося к нему Рыбака.

– Ну что там?

Темное, усталое, разочарованное лицо, картофелина носа шевелится от напора сдерживаемых чувств.

– Катастрофа!

– Да что ты говоришь!

Лицо Романа Мироновича потемнело еще сильнее, нос сделался еще подвижнее.

– Мы, Дир Сергеевич, вышли на слишком солидных людей и отставили их слишком несолидным образом.

– Да, мне говорили. Исламская лига, как будто…

– Да, Исламская лига. Это очень серьезные, деловые люди. И после первой нашей встречи они решили, что мы тоже настроены очень серьезно.

– Так и было.

– Они уже провели некие подготовительные мероприятия, сделали определенные шаги.

Дир Сергеевич вздохнул, он страшно не любил, когда его попрекали и учили жить. Даже от брата он не всегда готов был это терпеть, а уж от подчиненного.

– Послушай, старче, ты так настойчив, что как будто сам уже заделался членом этой лиги.

Роман Миронович ничего не сказал. Ему очень не нравилась сложившаяся ситуация. Он искренне с самого начала вошел в интерес нового шефа, всерьез рассчитывая взъехать куда–нибудь повыше в структуре «Стройинжиниринга», он сам совершил некоторые неосторожные шаги навстречу Джовдету и Абдулле, как бы опережая действие шефовой воли. Прорыл каналы, которые по всем прикидкам должны были наполниться водой взаимной пользы. Отыгрывать обратно было и дорого, и опасно. А тут еще эта девчонка сидит в углу и пялится. пялилась бы, хотя бы из приличия, в журнал. Дура! И шеф, судя по всему, не просто экстравагантный инфант, но человек глубоко неумный.

– Я не заслуживаю, Дир Сергеевич, такого обвинения. Ни в малейшей степени. Я виноват лишь в том, что загорелся этой работой.

– Ну ничего… ничего страшного, хотел я сказать. ну обгорела, мабуть, чуприна чуть, да и досыть.

Наташа прыснула в кулак.

Рыбак быстро, но очень внимательно поглядел в ее сторону.

– Я могу идти, Дир Сергеевич?

– Даже ехать. Возьми отпуск, Роман Миронович. От души советую. И премию возьми. Старался ведь, знаю. Посети замечательные места своей малой родины – Украйны.

Рыбак даже зажмурился от злой обиды. А главный редактор не хотел его задеть намеком: мол, ты будешь отдыхать там, где мучается мой брат Аскольдушка. Он всего лишь хотел сделать приятное Наташе. Но Роман Миронович понял сказанное именно в первом смысле. Пока его как украинца подозревали в предательстве другие чины «Стройинжиниринга», он терпел, опираясь на доверие шефа. Теперь же все вот как оборачивается! И он кое–что затаил в сердце.

Если женщина хочет соблазнить мужчину, ей всего лишь нужно сесть рядом и не открывать рта. К такому выводу пришел Дир Сергеевич на опыте общения с Наташей. Все же удивительно, как она умеет молчать.

– Мы сейчас едем, – сказал он Наташе, в общем, и так не проявлявшей признаков нетерпения. – Я только закончу одну заметку.

Закончил – и прочитал задумчивой подруге. Автор и муза. В заметке речь шла об одном высоколобом физическом конгрессе времен еще полнокровного СССР. На трибуне царствует Нобелевский лауреат Поль Дирак, а в президиуме дурачится академик Ландау. Чуть ли не после каждой фразы выступающего он вставляет: «Дирак – дурак!» Ученый гость, закончив доклад, идет к своему месту и, минуя сидящего остряка, вдруг говорит довольно громко: «Ландау – даун».

– Замечательная история, правда? – сияя от творческого восторга, поинтересовался Дир Сергеевич. И услышал в ответ только одно: «Шо?» И сделался окончательно счастлив.

Тут надо пояснить. Дело в том, что Дир Сергеевич считал, что человек настолько свободен, насколько свободен его язык. И ему было неприятно сознавать, что Наташа держит себя в клетке искусственных речевых ограничений. Боится открыть свою словесную первозданность. Она у нее прорывается только тогда, когда это необходимо для немедленного боя. В остальное же время она в веригах дурацких запретов, ею самою на себя наложенных. Хочет выглядеть выигрышнее, отказываясь от речевых черт натуры. Он несколько раз мягко ей намекал, что не надо так, откройся, разоблачись. И вот почему он так обрадовался этому первому «шо». Проступание подлинности сквозь унылую маску ложной пристойности. Хохлушки, как ему представлялось, должны все время сыпать этим шелестящим вопросом по всякому поводу и на всякий случай. Теперь и в Наташе проклюнулась драгоценная хохлушечность, естество. Он, правда, надеялся услышать что–то вроде «Ой, мамо, рятуйте!!!» Что ж, получилось не совсем так, как желалось, но важно, что первая лаштувка взмыла.

Улыбающийся Дир Сергеевич встал с кресла. Застегнул пиджак и торжественно сказал:

– Едем смотреть квартиру!

5

Светлана Владимировна пребывала в состоянии недоуменного раздражения. Мужа своего она знала досконально, как ей казалось, отношения внутри их брака давно уже кристаллизовались, были пропитаны такой чугунной инерцией, что невозможно было даже помыслить достоверную причину их разрыва. Конечно, в первые дни Светлана Владимировна была в справедливом бешенстве. Ее оскорбил не столько факт измены, сколько форма подачи факта. В принципе она соглашалась жить и дальше с этим опереточным неудачником, догадываясь о его тайных, пугливых, пошлых изменках. Но она не желала терпеть отъявленных манифестаций неверности на территории своего жилища. Она была уверена, что Митя сам в ужасе от размеров случившейся неприятности, оглушен и раздавлен. Что он с радостью бы согласился на то, чтобы бывшее стало небывшим. Чтобы странная, явно малохольная девица с остановившимся взглядом и ненормальной улыбочкой удалилась в свое небытие. Он готов принять положенную порцию розог и с облегчением восстановить свое подчиненное положение в доме. Несмотря на все его внезапные должностные взлеты. Самое интересное, что Светлана Владимировна не очень ошибалась. В первое мгновение, в первый час, может быть, день Митя ужасался катастрофе. Но постепенно успокоился. Это легко объяснить. Мы больше боимся не того, что случилось, а того, что может случиться. И вот Дир Сергеевич снял руки, которыми в ужасе обхватывал повинную голову, и понял, что привидевшийся ему последний день Помпеи уже миновал. И будущее рисуется не серией катастроф, а анфиладой удовольствий.

Светлана Владимировна ошиблась. Ей надо было выгонять украинскую деву одну, без собственного маловольного мужа. Даже если он сильно увлекся, даже если у них с хохлушкой уже что–то сладилось, он все равно сдался бы на милость Светы. Перескулил бы в сторонке, жмурясь от занесенного над головой веника. Вот чего ему нельзя было предоставлять – свободы. Щуку из садка выбросили в реку. Тоже мне наказание, в ужасе осознавала смысл происходящего Светлана Владимировна. Не–ет, что ни говори, деньги меняют человека. На улицу выгнали не придурковатого редактора бессмысленного журналишка с двумя заначенными тыщами в кармане. Выгнали миллионера. Пусть временного, случайного, не по заслугам пользующегося чужой мошной, но все же.

Ну, как бы там ни было, делать–то что?

Набрала номер Елагина. В дружбе она с этим человеком не состояла, но и испортить отношения не успела. Она понимала, что ради нее он и из кресла не встанет, но вот фирма и Аскольд… Кажется, для этого офицера такие понятия, как ответственность, долг, имеют значение. В глазах снова загорелись злые слезинки. Она переделает медовый месяц Мити в бедовый.

– Александр Иванович?

– Я.

– Нам нужно поговорить. Вернее, мне нужно.

Уютное кафе в центре города. За огромным голым окном слякоть, мокрые крыши машин, милиционеры, укутанные по глаза в плащи. Пахнет кофе, хотя ни майор, ни декан его не заказывали. Зеленый чай, пресные крекеры. Елагин помешивает почти бесцветную жидкость в чашке. Все же трудно отделаться от мысли, что напиток этот – обыкновенное мошенничество. Чай голый! Но только попробуй сказать вслух.

– Вы знаете, что произошло?

Майор кивнул. Он знал. Даже больше, чем собеседница подозревала. Ему было немного неловко, но жалко эту белотелую, очень сердитую женщину ему не было. Объективно с ней обошлись нехорошо. Собственно говоря, он сам и обошелся. Но сопереживать ей всерьез или испытать хотя бы краткий укол реального стыда он был не в состоянии.

– Откуда взялась эта особа?

– С хутора. Близ Диканьки. Фольклорный ресторан. Остановились перекусить.

– Очнулся – гипс, – нервно хмыкнула Светлана Владимировна.

Все–таки врать очень трудно. Даже неприятному человеку. Даже во имя благого дела. Кстати, теперь майору уже не казалось с такой отчетливостью, что контакты «наследника» с бритыми агентами из Исламской лиги были чреваты неотвратимыми неприятностями. Немножко все это смахивает на дурной театр. Впрочем, лучше перестраховаться. Можно в шутку взвести курок, а потом уж достаточно случайного движения, чтобы выстрелило.

– Пьяный угар. Отчаяние, раздражение, оттого что нет возможности помочь брату. Водка. Много водки. Мелькает смазливое личико, ну дальше все понятно, надеюсь.

Светлана Владимировна кивала.

– Ну ладно: визитки, адреса, может быть, даже какие–то деньги, зазывания. Но ведь все это, как вы говорите, Александр Иванович, в дико пьяном состоянии.

– Да, – тяжело вздохнул Елагин.

– Это ладно, Митя, Дир чертов Сергеевич мне ясен. Но она–то? Пусть хутор, путь самый дикий, но она же не могла не видеть, в каком он состоянии, что это угар, бред и закончится всего лишь похмельем. Тем более, как я понимаю, у них там непосредственно ничего и не вышло.

Майор отрицательно помотал головой: да, не вышло.

– Она что, такая дура, что даже не подумала: а вдруг у пьяного московского господина жена есть, семья, дети?

– Она не производит впечатление глубоко думающего человека.

Светлана Владимировна швырнула крекер в чай.

– Объясните еще вот что: почему она на него польстилась? Он и трезвый–то внушительностью не поражает. А пьяный да отвязанный, это хилое пугало с козлиной бородкой, да и все. Вы сами говорили, да я и сама видела – смазливая, молодая, пусть и дура. Неужели там голод?! И любая хохляцкая девка готова бежать за любым москалем? Не верю, тут что–то не так!

Майор вспомнил роскошный хуторской стол, сытый воздух, плотный танец, крепкие фигуры аборигенов. Довольно искреннее, бодрое веселье. На голод было явно не похоже. Впрочем, он знал ответ на глубокое недоумение Светланы Владимировны. Только объяснить ей не мог. Как ей сообщить, что он сам еще раз наведался в Диканьку и организовал внезапный визит молодки на квартиру «наследника»? До сих пор сам поражен, до какой степени легко удалось договориться с семьей Наташи. Родитель, как только услыхал о такой возможности, пришел чуть ли не в восторг, открыл трехлитровую банку самогона. Сама виновница сидела в сторонке, в основном помалкивала, но порой и огрызалась в ответ на некоторые замечания. Мамаша, Тамила Ефремовна, только плакала, бегая туда–назад в сени и обратно с тарелками и подносами. Могло создаться впечатление, что она тоже несказанно рада возможности сбыть с рук, да подальше, дорогое дитятко. Майор, признаться, готовился тогда к тяжелым, отвратительным переговорам, настраивал себя на неизбежность скотского, почти работоргового поведения. Прикидывал размеры сумм, которые придется затратить ради осуществления своего плана.

Получилось все в сто раз легче. Отец сам вызвался поехать в Москву с «заказчиком», чтобы лично на все поглядеть и пообщаться с будущим зятем, и убедиться, что отдает дочку в хороший дом. Даже наведаться на квартиру бывшей жены согласился. Что нужно было майору для усугубления скандала.

Никто не счел себя оскорбленным, все как будто ждали его появления, принимали почти как спасителя. Это было непонятно, и поэтому немного настораживало, но не отказываться же от задуманного из–за каких–то психологических миражей. Абдулла и Джовдет были все же слишком реальны, переговоры Дира Сергеевича с ними дошли до стадии, когда уже трудно повернуть назад, и в такой ситуации был хорош любой способ противодействия безумному замыслу. Дир Сергеевич, несомненно, фигляр и пустышка, но именно поэтому он и не представляет себе всего ужаса задуманной им геополитической каверзы. Ему будет казаться, что он играет в некие шахматы, и поэтому он не остановится ни перед какими ходами. Эту партию надо было рассыпать, перебить совсем другим интересом.

По правде, Александр Иванович не слишком верил в возможность возникновения устойчивого романа между «наследником» и официанткой. Ему хватило бы простого семейного скандала. В качестве «перебивающей» силы он больше рассчитывал не на флегматичную, заторможенную Наташу, но на могучую в справедливом гневе Светлану. Дир Сергеевич, как и Германия, не был способен выдержать войну на два фронта. Сразу и с Украиной, и с супругой. Майор же рассчитывал на передышку, за время которой, может быть, удастся продвинуться в деле освобождения Аскольда.

Теперь он с немалым для себя удивлением наблюдал за разворачивающимся сюжетом. И своей собеседнице он сочувствовал не больше, чем шахматной ладье, запутавшейся в сетях враждебной комбинации.

– Вы же понимаете, Александр Иванович, этого допустить нельзя.

«Этого» – значит развода.

– Это будет катастрофа. Катастрофа для всех!

Майор кивнул. Он со всем соглашался, ничего не собираясь предпринимать.

– Может быть, мне вызвать Мишу?

– Вы думаете?

– Это его отвлечет, Александр Иванович.

– Не знаю, не уверен. Это может оказаться и отрицательным катализатором.

Светлана Владимировна вдруг вся подобралась и спросила гневно:

– На что вы намекаете?!

Майор не подал виду, что удивлен такой реакцией, но про себя отметил: вот и еще один ящик с семейным скелетом. И некогда, и неохота этим заниматься. Лучше чего–нибудь наврать.

– Я боялся, что эта ситуация может травмировать мальчика. Пусть уж лучше остается в Англии.

– Пока эта ситуация травмирует меня! Вы будете что–нибудь делать?!

– Сейчас главное – вызволить Аскольда Сергеевича. А там все само собой встанет на свои места. Я уверен.

Она фыркнула:

– Этак можно прикрыть любое бездействие.

– Думаю, я не заслужил этих упреков.

– Не сердитесь и объясните – это правда?

– Что именно, Светлана Владимировна?

– Я имею в виду эту громоздкую схему всего преступления. Мне Митя рассказывал. Сговариваются хохляцкие чины и хватают беззащитного русского бизнесмена, чтобы полностью выпотрошить. И если он не отдаст всего, то о нем больше никто не услышит. И обращаться не к кому. Такой новый теперь вид бандитизма, да?

Майор пожал плечами.

– Похоже на то.

– А если в прессу, на телевидение?

– Боюсь, это не поможет.

– Почему?

– Обвинение будет слишком абстрактным, бездоказательным, такой обвинитель будет выглядеть параноиком. Нельзя и даже вредно оскорблять целое государство, особенно не имея на руках фактов. Ехидно посмеются над нами, только и всего. Реально что–то сделать можно, лишь работая по скрытым каналам.

– Так работайте!!!

Майор вежливо улыбнулся.

– Вот допьем чай, и я сразу начну.

– Не смейте на меня сердиться! И вы должны поговорить с Митей.

– О чем?!

– О разводе, дорогой, о разводе! Внушите ему мысль, что это катастрофа. Прежде всего для него.

– Я постараюсь.

Майор уже собирался встать, полагая, что неприятный разговор закончен, но вдруг понял, что собеседница считает иначе. Она потопила в чашке чая еще один крекер, потом еще один. Как будто пыталась похоронить под хлебными плитками источник какого–то неприятного сомнения.

– Что–то еще, Светлана Владимировна?

– Нет, тут что–то не так.

Майор насторожился.

Мадам Мозгалева подняла на него свои прозрачные, широко округленные глаза старой куклы:

– Не сходится.

– Прошу прощения…

– Или у этой девицы железные нервы, или она действовала под чьим–то руководством.

Майор отхлебнул деревянного чая, решив пока помалкивать.

– Что она из себя представляет? Вы ее видели, Александр Иванович?

– Вы уже спрашивали. Пару раз я ее видел, мельком. Я уже говорил: молодка как молодка. Свежая, чуть заторможенная. Кровь с молоком. Подвернулся шанс перебраться из захолустья в столицу. Не думаю, что она искренне увлеклась Диром Сергеевичем.

– Если бы вы стали утверждать обратное, я бы решила, что вся эта комбинация – ваших рук дело.

Майор грустно улыбнулся:

– Но вы же знаете, Светлана Владимировна, не так уж и важно, как начинаются такие истории, повернуться они могут как угодно.

Госпожа декан закончила загрузку своей чашки, чай начал выливаться на блюдце.

– Вам не кажется, что она зомби, а, Александр Иванович?

– Слишком, по–моему, экстравагантное предположение.

Светлана Владимировна махнула на него пухлой барской ручкой и села к столу боком.

– Кто–то ее ведет, и этот кто–то мне ответит, когда все выяснится. А вас я попрошу сделать свою часть работы. Втолкуйте Мите, что одно дело загул и совсем другое – развод.

И ушла.