Текст книги "Москаль"

Автор книги: Михаил Попов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

5

На следующее утро супруги Мозгалевы без всякого совместного кофепития разъехались по рабочим местам. Светлана Владимировна отправилась в район Павелецкого вокзала, где находился частный университет журналистики, где она уже года два возглавляла факультет культурологии. Диру Сергеевичу почему–то было лестно, что его жена – декан, хотя в семейном кругу он над нею подшучивал, говоря, что в древнеримской армии деканом называли старшего в десятке солдат: «Ты десятник, Света!»

Дорожка самого «наследника» лежала в противоположном направлении, в район Олимпийского проспекта. там на втором этаже сталинской коробки располагался офис журнала «Формоза», главным редактором которого года полтора тому назад его сделал Аскольд. Роскошный подарок к сорокалетию. Это был тот этап в отношениях братьев, когда Митя покончил со своей многолетней утомительной фрондой, оставил неталантливые игры в самостоятельность и смирился с ролью младшего в богатом доме. И принял подношение от главы. Отчасти и уступая настояниям жены, ей «надоело быть женой неудачника».

«Формоза» представляла собой нечто среднее между «Вокруг света», «Караваном историй» и магазином горячих туристических сведений и советов. «Туристические приключения на пяти континентах», «неожиданные сведения об известных местах», «язык официантских жестов», «автостопом от Гамбурга до Барселоны» и прочая чепуха.

Название журнала Дир Сергеевич придумал сам. В свое время, веке в шестнадцатом, жил один англичанин, Ник Келли, моряцкая судьба занесла его на Формозу, то есть Тайвань по–теперешнему. Вернувшись, он долго развлекал своих современников и земляков рассказами о природе, истории, укладе жизни этого отдаленного острова. Врал безбожно, но талантливо, ему верили до тех пор, пока на Формозу не попала настоящая, серьезная экспедиция и не опровергла россказни моряка. А жаль. Выдуманный мир был так красив, оригинален, – моряк выдумал даже тамошний язык, обычаи и фольклор, – что с ним не хотелось расставаться. Дир Сергеевич решил вести журнал в стиле этого англичанина, только своей Формозой решил сделать весь окружающий мир. ну в самом деле, не издавать же очередной банальный рекламный бюллетень для этих примитивных туроператоров и их еще более тупых клиентов. Чтобы добраться до Хургады, надо обладать не воображением, а всего лишь несколькими сотнями долларов.

Название придумал младший брат, но персонал набирал все же старший. Поэтому каждый номер был результатом компромисса между взлетами иронической фантазии главного редактора и стабилизирующим действием балласта, то есть остальных работников редакции. Они отказывались публиковать карты с указанием мест расположения выдуманных кладов и курганов («зачем издеваться над больными людьми!») или помещать адрес в Ла–Валетте, по которому, как утверждалось в статье Дира Сергеевича, можно было по сходной цене приобрести настоящий патент мальтийского рыцаря («зачем мы будем кормить какого–то мошенника?»). Не поддержали они и идею чернобыльских турпоходов, так что снимками двухголовых телят и одноглазых рыб главному редактору пришлось украсить не страницы журнала, а стену своего кабинета. Под этими фотографиями красовались две крупно нарисованные цитаты: «Не избегай наслаждений» (Гедон) и «Дайте мне инсайдерскую информацию, и я переверну мир» (Архимед). Сразу видно, как оригинально мыслил этот человек.

Шла постоянная борьба между гением Мити Мозгалева и совестью коллектива, и каждая журнальная полоса была линией фронта. Главный писал часто, и проверяли его дотошно. Какое же удовольствие он испытывал, когда ему удавалось щелкнуть по носу своих услужливых надсмотрщиков. Его заметки о том, что Отто Скорцени после войны сотрудничал с Моссадом, о том, что дочь Рокоссовского застрелилась из парабеллума Паулюса, о том, что у Людовика XIV было два заднепроходных отверстия, «они» хотели зарубить, проверяли под компьютерной своей лупой и вынуждены были отступить.

За гибким сопротивлением своей небольшой команды он, конечно, чувствовал авторитет Аскольда и интеллектуально бился не столько с этими наемными бездарями, сколько с ним. Примирившись с его абсолютным верховенством внешне, приняв от него в подарок и квартиру, и журнал, он не мог отказаться хотя бы от латентных попыток самоутверждения.

В этот день Дир Сергеевич прибыл в редакцию раньше обычного. Встретила его, как и следовало ожидать, секретарша Ника. Удивительное существо, все какое–то острое. Острый нос, острые грудки под блузкой, острые коленки и очень острые носки туфель на угрожающе острых каблуках. Глядя на нее, Дир Сергеевич каждый раз думал: как это у других начальников бывают романы с секретаршами? Это же невозможно, весь исколешься.

Заказав себе чаю, «наследник» расположился в кабинете. Он сегодня волновался. Предстоял очень важный разговор. Совет директоров. Директория, блин, и каждый мнит себя Баррасом. Дир Сергеевич специально решил провести его здесь, а не в офисе «Стройинжиниринга». Здесь он все же привык чувствовать себя начальником. Родное кресло гарантировало своей мощной упругостью какой–то минимум поддержки. Час назад он довольно хладнокровно изложил супруге резоны ситуации, но внутри себя не был так уж уверен, что прав. А вдруг эти ребята разведут его каким–нибудь не очевидным для него образом? Вряд ли, ведь он им понравился во время автомобильной прогулки по Украйне.

Пить надо, но не с ними.

Вошла Марина Валерьевна. Зам и ответсек в одном мощном квадратном лице. Таких людей вырубают очень грубым топором из одного цельного куска ответственности. Близорукие глаза превращены толстыми линзами очков в две черные угрозы. Говорят, что глаза – это часть мозга, непосредственно выведенная наружу. Дира Сергеевича тошнило от того количества мозга, который ему демонстрировала его заместительница.

– Вы уж извините, кто куда, а голый в баню, – решительно, даже не здороваясь, начала она.

– Что там? – вздохнул главный редактор.

– Бискайский ресторан.

– Поверьте, я…

– Все годится, Дир Сергеевич, кроме последнего абзаца, где вы описываете, как нажали «синий фонарь».

Имелся в виду пункт меню, в котором говорилось, что посетитель ресторана может потребовать, чтобы все означенные в нем блюда были поданы в течение десяти минут. Если рестораторы не успеют, весь ужин за их счет.

– Представляете, если кто–нибудь из наших читателей воспользуется этим советом!

– Но я–то воспользовался!

– Даже если я вам поверю – а вдруг другому не повезет?!

Главный махнул рукой, ему нужно было экономить силы для предстоящего сражения.

– Позовите Нику. Пусть захватит инструменты.

Так Дир Сергеевич именовал стенографический блокнот и карандаш. Он понимал, что такой старинный способ работы выглядит самодурством, и был рад этому. Собственно, Ника появилась на секретарском посту только потому, что в ее резюме значилось, что она владеет стенографией. Секретаршу Аскольд позволил ему выбрать по своей прихоти, потому что считал: навязывать человеку секретаршу – все равно что навязывать жену.

Ника явилась бледная, как всегда, когда ей предстояло заниматься «этим извращением». Дир Сергеевич хорошо себе представлял, какими сочувственными взглядами ее провожают к нему в кабинет остальные сотруднички. Это очень грело ему душу. Он знал, что где–то в белье у нее спрятан цифровой диктофончик, а по бумаге она водит карандашом только для вида, но идти дальше в своих придирках не считал нужным. Вернее, экономил эту тайну для какого–нибудь яркого разоблачения в будущем.

– Так, Ника, садитесь. Мы с вами сейчас набросаем один срочный матерьялец. Называться он будет так: «Вчера на хуторе близ Диканьки». Вернее даже – «позавчера».

Главным редактором руководило не авторское нетерпение поскорее излить на бумагу накопившиеся в голове образы, а желание отвлечься от мыслей о предстоящей встрече. Он знал, если весь оставшийся до ее начала час будет размышлять, как все пойдет, то доведет себя до неврастенического припадка. Он сам удивлялся, до какой же степени ему хочется повысить свой статус. Чтоб реальная власть и реальные деньги. И было очень страшно, что затея сорвется. Скорей бы уж!

Итак, Диканька и ее хутор. Что можно сказать об этом поразительном, малоизвестном массовому российскому туристу месте? Начать надо с Гоголя – его–то, пожалуй, некоторые помнят, хотя бы из людей зрелого возраста, советское образование забило несколько гвоздей в подсознание каждого школьника. Гоголь – один из них (из гвоздей). Но перенесясь мыслью из своего кабинета в кабинет–хату хуторского ресторана, Дир Сергеевич переместился острием внимания с гениального автора на таинственную молчаливую Лесю. Пытался описывать кочубеевские дубы и кучера Охрима, а перед глазами – она. Единственный, кто смог сравниться с ней по силе воздействия на память «наследника», это фанерный черт на трубе. Черт ведьме не уступит, как говорится.

Час пролетел незаметно. Дверь кабинета отворилась. Из прихожей послышался голос Марины Валерьевны, она сдерживала напор посетителей: «Дир Сергеевич занят, извольте подождать. Сколько понадобится». Все это работало на образ серьезного руководителя.

Главный редактор усмехнулся про себя: дома и стервы помогают.

– Перепечатайте, Ника, и мне на стол, проверим глазами.

Секретарша ткнула воздух острым носом и выпорхнула. И в кабинет стали проникать люди с загадочными улыбками на лицах. Все подходили поздороваться за руку. Дир Сергеевич поднялся с кресла, но с места навстречу им не сдвинулся. Продолжал демонстрировать солидность.

Валентин Валентинович Кечин. Конрад Эрнстович Клаун. Иван Борисович Катанян. Сергей Семенович Остапов. Равиль Мустафович Ибрагимов. Сергей Иосифович Гегешидзе. Александр Иванович Елагин.

Они рассаживались очень медленно, как будто место, которое они займут, определит их будущее. В каком они настроении, понять было невозможно, а что на уме – тем более. Дир Сергеевич сел, и ему показалось, что он опускается в горячую ванну. Сейчас начнется.

Все внимательно посмотрели на него, словно взвешивая его личность.

В этот момент ему стало до такой степени ясно, что он не имеет ни малейших оснований претендовать на руководство фирмой, где работают такие солидные, настолько хорошо одетые, так дорого пахнущие люди, что специально заготовленная шутка застыла у него в горле. Чтобы продемонстрировать свою вменяемость, «понимание масштабов и специфики», он хотел сказать с почти виноватой улыбкой: мол, я человек настолько далекий от реалий большого производства, что только сегодня утром узнал: «Русал» – это не муж русалки, а алюминиевый гигант. И хорошо, что не смог выговорить, хорош бы он был со своим юморком в столь серьезном собрании.

Говорить ему вообще ничего не пришлось. Члены совета директоров обменивались мнениями, словно переталкивали друг другу тяжеленные вагонетки, груженные собственным авторитетом. Только сумасшедший мог попытаться перебежать им дорогу.

Дир Сергеевич хлопал глазами и противно потел. Говорили о многом, в том числе и о его кандидатуре. Он чувствовал себя женихом, которого осматривает комиссия медицинских специалистов, решая, достаточно ли он половозрел, чтобы отдать за него всем известную, страшно родовитую деву.

Сначала было просто стыдно. Потом стала зарождаться непонятная, смутная ярость. И сразу же – огромное облегчение. Судьбоносное заседание завершилось, и члены правления потянулись к выходу. Ни у кого не было озабоченного или недовольного лица. При этом никому не пришло в голову лезть к новому шефу с прощальным рукопожатием. Даже Кечину. Оставалось надеяться, что так было заведено в обиходе начальника прежнего. Или это вообще, так сказать, принятая манера поведения после подобных заседаний. В противном случае это щелчок по носу. Хорошо бы как–нибудь остроумно отреагировать, но ничего в голове не рождалось. Чтобы просто оставить за собой хоть какое–нибудь последнее слово, Дир Сергеевич пискнул:

– Александр Иванович, а вас я попрошу остаться.

Елагин кивнул и остался. Снова сел к столу. Глядя внимательно ему в глаза, Дир Сергеевич спросил, дергая щекой:

– Как вам процедура?

– По–моему, все прошло хорошо, – ответил майор, стараясь попутно понять, зачем задается этот вопрос.

«Наследник» коротко порылся в бороде.

– А по–моему, эти господа не принимают меня всерьез! – Ему очень хотелось, чтобы его опровергли. Это не сгладило бы боль от пережитых минут унижения, но ему хотелось, чтобы майор хотя бы попытался.

Елагин все еще не понимал, в чем смысл разговора. Ему отнюдь не показалось, что новый шеф был чем–то уязвлен только что. Сидел, молчал, колко поглядывал. Обычное поведение человека, который пока не начал ни в чем разбираться. Что ему надо? Неужели сдержанность нового шефа – иллюзия и в его бородатой башке роятся идеи?! Не хотелось бы. Майор тоже начал немного нервничать. Ему не нравились непрозрачные ситуации.

– Понимаю, я для них пустое место. Но знаете что, Александр Иванович, я собираюсь их всех разочаровать.

Господи, только этого не хватало!

– Я могу помочь? – попробовал перевести все в шутку майор.

Дир Сергеевич остался серьезен, даже угрожающе серьезен.

– Я на это очень рассчитываю.

– Не подведу, – почти по–пионерски ответил майор.

– Попьем завтра чаю, – сказал «наследник» заговорщицки. – Тут есть новое местечко «Харбин». Рекомендую. В двенадцать.

Майор пожевал губами:

– А почему не на фирме? Почему не у вас?

«Наследник» в этот момент пытался определить, из какой дыры в его траченном коньяком сознании вылетело это название – «Харбин»? Никогда он там не бывал, лишь мельком видел затейливую вывеску. Но нельзя же было во всем просто так признаться.

– Не хочу, чтобы нас видели вместе.

Елагин удалился, озадаченный. Брат Аскольда, оказывается, вздорен не только в пьяном, но и в трезвом виде.

6

Вечер Дир Сергеевич провел в тревожном одиночестве. Супруга прислала эсэмэску: «Я у Алевтины». Несчастная, одинокая, не слишком здоровая подруга – идеальный объект для жалоб замужней, успешной, практически счастливой женщины. Он тоже настукал ей сообщение, что все прошло хорошо.

Как всегда в первый после окончания короткого запоя вечер, все чувства спутаны, а все нервы – навыпуск. Он раз за разом воспроизводил в памяти сцену «коронации», и чем дальше, тем больше она его злила. Нет, конечно же эти вежливые денежные зубры его и в грош не ставят. И даже не очень вежливые. Но руку–то можно было пожать! Впрочем, тогда бы все узнали, что у него потные ладони. Это пройдет через пару дней.

Что делать с Елагиным? Зачем было ввязываться с ним в этот двусмысленный разговор? Теперь голым чаепитием не отделаешься. Вообще сочтет кретином. Послезапойная психика особенно мнительна и склонна изобретать неприятности и неприятелей. В другое время, в развесисто–пьяном или надежно–трезвом виде, Дир Сергеевич плюнул бы на все эти невнятные страхи и обиды и растер. Но не сейчас. Он тупо, бесталанно напрягся и начал сочинять какую–нибудь весомую причину для завтрашнего рандеву с майором. Чтобы Елагин, услышав его речь, ахнул и отвесил нижнюю челюсть. Потом можно будет не продолжать, замотать, но утвердить себя, как человека значительного – необходимо. Хотя бы в начале.

Всю ночь он ворочался в постели. Пару раз забредало в голову подлое и непонятно чье предложение: да тресни ты сто пятьдесят – и все, а завтра разберемся.

Просыпался в поту от страха, что сорвался.

Очередной раз проснулся от телефонного звонка – родственники из провинции! Только–только он начал успокаиваться и обретать реальный взгляд на свои отношения с майором Елагиным, как его снова полоснули по нервам. И из них закапал чистейший столичный яд.

Тетя Луша с Приколотного с сестрой соседки тетей Таней привезли лука на продажу три мешка. Стоят на перроне Киевского вокзала. Звонили Коле, звонили Клаве (мать братьев), его нет, а она хворает. Вывод: приезжай, Митя, помоги.

Ярость, охватившая Дира Сергеевича, была страшной, но абсолютно бессильной. Сколько раз он давал понять, что он очень плохой родственник. Выразительно комкал любой телефонный разговор с Приколотным, не откликнулся ни на одно предложение «погостить», всегда выразительно воротил морду, когда от встречи было не уйти (похороны и т.п.). И оказывается, все напрасно. Стоило Аскольду залететь в украинский застенок, как на голову Дира обрушивается весь брянский лук.

Хорошо хоть машина под ногой.

Кипя и дергаясь на заднем сиденье, прикатил на Киевский. Действительно – стоят, вернее, сидят на туго набитых луком пластиковых колбасах. В каждой килограммов по семьдесят. Как только выволокли из вагона?

Тетя Луша лезет с поцелуями, радостно сообщает, какой у них с тетей Таней план. Сейчас двоюродный племянничек отвезет их на рынок, на Дорогомиловский, «тут же, рядом», они поторгуют, а вечером он заберет их домой – помыться, переночевать.

Опасаясь рухнуть от нервного взрыва прямо на заплеванный перрон, Дир Сергеевич, зажмурившись, выдает самую страшную фразу: у него нельзя остановиться! Пусть проклинают, пусть ославят на все Приколотное, пусть, пусть, пусть – он не будет ворочать их мешки.

– А куды ж мы с ним? – Тетя Луша не столько обиделась, сколько удивилась.

– Сколько стоит ваш лук?

– Откуда ж мы знаем? Еще не торговали.

Дир Сергеевич вытащил из бумажника две пятитысячные купюры и бросил на ближайший мешок. Потом добавил третью.

– Уезжайте. Это вам за лук и на билеты. А я спешу.

– Митя!

– У меня дела! – взвизгнул Дир Сергеевич и убежал. Ни разу не обернулся. Был уверен: если встретится сейчас со взглядом родственницы, быть ему соляным столбом на этом перроне в назидание всем бессердечным племянникам.

Всю дорогу до «Харбина» он пытался обуздать разгулявшиеся нервы. Луковые тетки его возненавидели? Пусть. Лучше так, чем притворяться, что он пай–Митя. Да, мы, столичные невротики, ужасны с точки зрения психически здорового провинциала. Бессердечны, хладнокровны как тритоны, но вместе с тем нельзя же вот так, с утра, без предупреждения сваливаться как лук на голову с тремя страшными тралами. Вывод: лучше самый жгучий стыд, чем исполнение родственных обязанностей в предложенной форме.

Войдя в заведение, приказал себе переключиться. Занял столик и занялся изучением меню, где были не только названия блюд, цены, но и руководство к поведению. Едва он вошел в курс дела, появился майор. Широкоплечий, плоский, как доска, с длинным лицом, которое еще удлиняли вертикальные морщины на щеках. Ей–богу, похож на Кальтенбруннера или на статую с острова Пасхи. Наверняка руки слегка в крови – остается надеяться, что не по локоть. Ходят слухи, что есть у него даже какое–то политическое прошлое. Кого–то он там, в верхних эшелонах, замочил. Хотя, скорее, в переносном смысле. С чего бы это Аскольду так уж ему доверять? Мрачноватый субъект.

С этими мыслями «наследник» привстал и приветливо позвал:

– Александр Иванович, сюда! – Сделав витиеватый, как сама китайская чайная церемония, заказ, Дир Сергеевич навалился грудью на стол и сказал: – Хотите знать, о чем я хотел с вами поговорить?

– Кажется, догадываюсь.

– Ну.

– Об Украине.

Дир Сергеевич восторженно откинулся на спинку неудобного, но очень стильного стула.

– Отлично! Значит, вы поняли, что вся моя болтовня в гостинице, в машине и на хуторе – это не только пьяная и очень пьяная болтовня?!

Майор едва заметно вздохнул. Под «Украиной» он в данном случае понимал конкретную историю с исчезновением старшего Мозгалева. Младший Мозгалев, судя по всему, имел в виду явно что–то другое.

Официант принес заказ. Церемонно, при помощи каких–то лунатических движений переместил его с подноса на стол. Дир Сергеевич вопросительно посмотрел на него, что–то было не так. Официант пожелал «приятной жажды» и удалился. «Наследник» бросил ему в спину пронизывающий взгляд, но начатый разговор занимал его больше, чем отношения с местной обслугой.

– Знаете, Александр Иванович, сразу вам скажу: мне понравился ваш план освобождения Аскольда. Делово, изобретательно, думаю, обязательно сработает. Финансирование, естественно, любое. Как я понимаю, кое–какие деньги у нас есть, и еще ожидаются поступления, кое–кто нам должен. Тому, кто рассчитывал нас одной этой торпедой пустить ко дну, придется подождать.

Майор кивнул.

– Но это только часть проблемы, Александр Иванович. Практическая. Повторяю, отрабатывать ее мы будем мощно и скрупулезно. Но есть второй фронт. Вернее, я собираюсь его открыть. Да–да, не удивляйтесь. Мы начинаем войну с Украиной, и я придумал, как нанести удар.

Опустив голову, чтобы не выдать своего отношения к услышанному, майор тяжело и медленно выдохнул.

– Поверьте, это не бред, это просто непривычно. На их ноу–хау – с государственным рэкетом – мы ответим своим ноу–хау: асимметрично, но выразительно.

Дир Сергеевич сделал несколько глотков, пощупал бородку, как бы настраивая голову надлежащим образом.

– Это ведь не вчера началось. Помните, я вам рассказывал свой сон? Ну где я с отцом захожу в хохляцкий кабак, его там оскорбляют, и он их всех метелит. Перед вашим появлением в номере мне это и приснилось. Это был знак. Самое интересное, что отца я никогда не видел, я родился через восемь месяцев после его смерти. Кажется, я вам говорил уже. А убила его одна бандеровская сволочь. Убила именно как советского, русского офицера. Это Аскольда отец таскал с собой по местным кафешкам в Дýбне, то есть в Дубно. Улавливаете символический смысл?

– Вы про название города?

– Нет, Александр Иванович, я про сон.

– Аскольда сажают, а вы занимаете его…

– Метафизическое место! – радостно подхватил Дир Сергеевич. – Теперь я глава рода. Для чего–то это случилось, правда?! Украина – не просто предатель общеславянской идеи, она еще и мой личный враг. Чем больше я всматриваюсь в события своей жизни, тем отчетливее вижу, что главное зло в отношении и моей страны, и моей семьи является в отвратительном хохляцком обличье. Только не надо, прошу вас, этих политкорректных вздохов. Прекрасно понимаете, что я веду речь не о фантастических и не реальных вещах, а о самых что ни на есть натуральных, физических, несомненных. Что может быть очевиднее того, что именно Украина – как система, а не какой–то отдельный негодяй–хохол – хочет разорить, а то и убить моего брата!

Майор предпочитал молчать, ему было даже интересно, куда заведет нового шефа его мятежная, слишком живая мысль.

– Это только кажется, что мы с ними почти слились. Да, где–нибудь на просторах Самотлора или на курильских берегах Петров и Петренко – это почти одно и то же. Мы абсорбировали, впитали в себя значительную часть украинской самости, щедро отдавая приезжим хохлам важные должности и лучшие заработки, относясь к ним как к своим. Мы приняли их борщ и вареники, взяли их красавиц в жены, а песни – в репертуар своей души. Мы открыли для них Россию полностью, вплоть до кремлевских кабинетов. Черненко, Кириленко и т.п. Мы отчасти впитались в украинскую землю. Но заметьте: лишь отчасти. Левобережье, Киев, а дальше – стена. Уклончивая, лукавая жизнь лесных братьев. Украина, даже по видимости сливаясь с нами, мечтала о бегстве на Запад. Собственно, почему я так истериковал там на диканьковском хуторе? От ужаса смысловых рифм, что обрушились на мое сознание. Вы читали их писателей, всех этих Стельмахов, Рыбаков, Панчей? Как тонкий яд по дну даже патриотических повествований о геройских казаках, разлито тайное желание быть побежденными католической Польшей – то есть Западом. Да что там, сам Гоголь не может скрыть невольного почтения перед грандиозностью и блеском костела. Защитники православной веры, козаки, у него звери, младенцев на пики поднимают, монашек насилуют, а поляки ведут себя почти как рыцари. Успокойтесь.

– Я спокоен, Дир Сергеевич.

– Успокойтесь, больше литературы не будет. Одно еще только наблюдение. – Главный редактор сделал несколько глотков. Кажется, ему было слегка неловко за свою недавнюю горячность. Тем более что никто и не думал ему возражать. – Пока мы с ними жили в одном государстве, скрытое их предательство можно было переносить. Теперь оно из скрытой формы переходит в явную, бьющую в нос и в глаз. Они добились разрыва единого сверхэтнического тела. Того тела, что мы только начали взращивать, называя по глупости «советский народ», но это так. Так вот: они разорвали, и теперь не сошьешь вместе. Знаете, когда я это понял? Однажды утром. Чистил зубы, а по телевизору на кухне говорят, что произошел взрыв газа на шахте, погибло столько–то горняков. Я даже сплюнул: «Опять! – думаю. – Ну сколько можно, госпожа Россия! – и даже по–черному скаламбурил: – Люди гибнут за метан!» И тут выясняется, что взрыв произошел на Украине, а не на российской шахте. И, понимаете ли, мне стало чуть легче. Нет, погибших мужиков все равно жалко, но так примерно, как аргентинских или китайских. Не как своих. Вот в этот просвет между первой реакцией и вторичной и улетела вся наша родственность с хохлами. Они чужие. Они нас предали, и мы это признаем. Но дело в том, что за предательство надо наказывать. И в деле моего брата сошлись в одной точке и рассуждения общего, историософского порядка, и обиды моей конкретной семьи. Вы меня поняли?

– Да, – сказал спокойно майор, – все понял, кроме одного.

– Чего?

– Какие конкретные действия последуют за этими обобщениями?

– Все–таки приятно, когда тебя выслушивают и не спешат объявить сумасшедшим, – расплылся в улыбке Дир Сергеевич. – А действия будут простые. Вы организуете мне встречу с кем–нибудь из тех людей, кто может связаться с вооруженными исламскими группами в Ираке. В общем, там, где есть украинские формирования в составе натовских сил.

– Вы хотите…

– Да, я хочу заплатить денег за точечное нападение именно на украинское подразделение, с тем чтобы на родину с горячего юга отправилось два–три десятка цинковых ящиков. Эти люди, как я знаю, всегда добровольцы, они сами выбрали этот путь. Они являются острием украинского предательства, и мы его немножко затупим. Посмотрим, как запоют хохляцкие мамки и жинки, когда вместо гордости, что их сынки помогают крупнейшей демократии мира за хорошие баксы, они получат обратно их с дырками в правом боку.

Повисло тягостное молчание. Успел подойти меланхоличный официант. И Дир Сергеевич переключился на него. Придраться, как в любом московском пафосном заведении, было к чему. Парень как–то не по всей форме подал чайник, не зажег ароматическую свечку, что–то напутал с салфетками для рук. Дир Сергеевич язвил его безжалостно, с явным удовольствием, по всем пунктам.

– Теперь принесите мне счет.

– Пожалуйста.

– По счету я заплачу. А вот это, – Дир Сергеевич достал тысячерублевую банкноту и медленно, демонстративно разорвал ее на глазах у покрасневшего юноши на многочисленные кусочки. – это был ваш «чай»! – Когда экзекуция закончилась, он пояснил смысл своей выходки, мстительно глядя в удаляющуюся спину униженного подавальщика: – Юные халдеи реагируют только на такую науку. Куда–то пропадает весь их пофигизм. – Все же ему было слегка неуютно под внимательным, спокойным взглядом начальника службы безопасности и он счел нужным добавить еще несколько слов: – Думаете, я не понимаю, что это было поведение нувориша? Просто я еще не освоился со своей новой ролью – главы крупной фирмы. Старые привычки. Отвыкнем.

Майор упорно смотрел себе в чашку, показывая, что не считает нужным поддерживать разговор на халдейскую тему. Дир Сергеевич снова подергал бородку:

– Ну что? Есть у вас знакомые моджахеды, Александр Иванович? Или вы намерены отказаться – из соображений ложной человечности?

– Я думаю.