Текст книги "Цитадель тамплиеров"

Автор книги: Михаил Попов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– В общем, да.

– Он, кстати, жив?

– Еще недавно был жив, как ни старался полтора последних года наш двойник его разыскать.

Де Марейль недоверчиво поморщился.

– Не могу поверить, что иоаннитам не удалось отыскать в Палестине нужного им человека.

– А двойник, как ни странно, не открылся госпитальерам. Он хотел не только быть королем, но и считаться им.

– Может быть, сообщить д’Амьену, с кем он имеет дело? – спросил де Марейль.

– Д’Амьен умнее и хитрее нашего создания. Ему все равно, кто на троне, лишь бы указ подписал, продиктованный им.

Де Марейль ударил сухоньким кулачком по столу.

– Так что же делать?!

– Что задумано, граф. Обнародование королевского указа должно состояться по кодексу Годфруа Буйонского в присутствии всех гражданских делегаций. Все будет выглядеть законно. Тут-то мы и предъявим законного монарха.

Де Марейль отхлебнул вина.

– Будет очень большой скандал, – задумчиво сказал он.

– Да, – спокойно сказал брат Гийом, – слишком даже большой. Меня беспокоит, что он и Храму не слишком выгоден.

– Нельзя ли договорится с д’Амьеном? – поинтересовался сенешаль.

– Начав договариваться, мы откроем свои секреты. И упустим вожжи этой квадриги.

Дождь перестал.

– Вы что-то еще толковали о Гюи Лузиньянском? С ним не связаны тайны? – де Марейль не мог успокоиться.

Ему было неприятно сознавать, что он посвящен не во все секреты ордена в отличие от этого мальчишки. Все, кто моложе пятидесяти, ему казались мальчишками.

– Разочарую вас, – сказал монах, – тут тайны нет. Гюи Лузиньян спокойно живет на Кипре, охотится в свое удовольствие, пьет вино, пиратствует помаленьку, отчего у его величества Бодуэна IV…

– Самозванца, – брезгливо уточнил де Марейль.

– Да, у нашего самозванца были конфликты с Константинополем.

– Византийцы лукавы, – заметил де Жизор.

– Почему они жаловались Бодуэну? – спросил сенешаль. – Кипр сам по себе…

– Гюи признает себя подданным его величества, так и рекомендуется, имея, мне кажется, в виду, что с этих позиций ему будет легче претендовать на иерусалимское наследство.

– Вы провели с ним переговоры? – строго спросил де Марейль.

Забыв о недавнем афронте, он вновь пытался взять начальственный тон. Это забавляло и брата Гийома, и де Жизора.

– С Гюи смешная история. С ним заигрывают многие. Так сошлись обстоятельства, что он всех устраивает как союзник. Как ни смешно, этому вертопраху и бабнику суждено взойти на иерусалимский трон. И довольно скоро.

– Все дело в том, кто поднимет его туда.

– У Гюи, слава богу, хватает ума никому не говорить «да». Точнее, никому не говорить «нет», ибо «да» он уже всем сказал. Даже султану Саладину.

– Саладину? Предательство! – вскричал старик.

Де Марейль плеснул себе вина. В его глазах светилась решимость.

– Что ж, – сказал он, – я уезжаю на пару дней. Вы знаете, куда. Присылайте гонца, если что.

– Всенепременно, – кивнул брат Гийом.

Когда стихли его шаги, сенешаль сказал с укоризной:

– Напрасно вы настраиваете его против себя. Он может стать опасным. И неужели он будет худшим Великим магистром, чем самодовольный де Ридфор?

– Сей старец напитан энергией не по годам. Знаете, куда он поскакал? Его ожидает в замке молоденькая берберка.

– Но вы не ответили на мой вопрос, – сказал де Жизор.

– Какой?

– Относительно де Ридфора.

– Ах это, – брат Гийом сел в кресло, не остывшее после де Марейля, – не подумайте, что я уклоняюсь от прямого ответа. Не так уж важно, кто будет у нас самым главным… Орденом тамплиеров может командовать и идиот, столь умно он изначально устроен. Вспомним, кем и каким был граф де Торрож пять лет назад, когда его посадили вот в это кресло?

– Да, – кивнул де Жизор, – кого угодно можно было представить в роли Великого магистра, но не его.

– Правильно: хам, крикун, авантюрист; поверите ли, что де Торрож был почти неграмотен? А он превратился в незаурядного государственного мужа, на уровне самых деятельных монархов Европы.

– Пожалуй, – задумчиво согласился сенешаль.

– Хотя, – брат Гийом сложил молитвенно руки на груди и устремил очи к потолку, где красовалось огромное и оттого несколько расплывчатое изображение Иоанна Крестителя; эту фреску лучше было бы рассматривать из глубокого колодца. – Хотя, может быть, мы не правы, не видя примет того, что пришло время и де Рид фора.

– Я принимаю философскую часть ваших рассуждений, – сказал де Жизор, также поднимая голову и осознавая, что разговор о судьбах ордена происходит в присутствии одного из высших его покровителей.

– Но чувства ваши противятся, брат?

Сенешаль не успел ответить. Явился служка и объявил, что явился Гюи де Карбон.

Брат Гийом положил руки обратно на подлокотники кресла.

– Ну, позови, позови.

– Кто такой де Карбон? – спросил сенешаль.

– Трубадур.

В залу вошел коренастый рыжий человек в потертом платье.

– Ты принес?

– О, да, – трубадур предъявил свернутый в трубку пергамент. – Я сделал сразу три. – Во рту его не хватало зубов.

– Три? – брат Гийом поджал губу, – и ты рассчитывал, что я заплачу тебе втрое.

Поэт неуверенно улыбнулся.

– Честно говоря, да.

– Ну что ж, – сказал брат Гийом, пробежав глазами текст. – Думаю, моя дама будет довольна. Вот гонорар…

На стол легли три золотые монеты. Де Карбон смахнул их себе в карман и, угодливо кланяясь, удалился. Когда он ушел, сенешаль сказал:

– У меня иное представление о трубадурах.

– Справедливости ради надо признать, что не все похожи на этого негодяя.

– А что, прошу прощения, за «дама»?

– Не мог же я этому пьянице сообщить, что его слезливые вирши будет читать принцесса Сибилла.

Глава XXI. Святой город

В Иерусалиме шевалье де Труа не сразу нашел подходящую квартиру.

Поселившись на постоялом дворе близ Тофета он занялся изучением города. Выяснил со всею доскональностью месторасположение королевского дворца, тамплиерского капитула, резиденции Великого магистра тамплиеров, дворца комтура города Иерусалима. Прогулялся до капеллы тамплиеров, что стоит по дороге к Вифлеему, осмотрел громаду госпиталя святого Иоанна. Был у Храма Гроба Господня и знаменитого храма на горе Давида. Забредал также в мусульманские и иудейские кварталы, чего латинянам, и в особенности крестоносцам, делать не рекомендовалось.

Вскоре шевалье де Труа ориентировался в Святом городе, как в собственном кошельке.

Он начал, не торопясь, готовиться к проникновению в орден тамплиеров.

Для начала нужно было подобрать доспехи.

Обойдя с десяток оружейных заведений, он нашел то, что нужно.

Труднее было найти оруженосца. Юноша из приличной, уважаемой семьи вряд ли пошел бы служить к столь странно выглядевшему рыцарю. Осторожно наведя справки, шевалье получил представление о том, где лучше всего нанять оруженосца. В любом городе, где имелась капелла тамплиеров, возникала община облатов и донатов, то есть мирских членов ордена. Ремесленникам и торговцам в Святой земле покровительство бело-красного плаща было как нельзя кстати. Стремясь показать свою причастность к ордену, донаты и облаты носили черную или коричневую одежду, коротко стригли волосы и завивали бороды на рыцарский манер. Из их среды орден отбирал администрацию на пять низших должностей.

В Иерусалиме донаты и облаты тамплиеров селились у Давидовой башни. Туда и направился шевалье де Труа искать квартиру. Прошел слух о сборе великого капитула; это значило, что со всего христианского света съедутся богатейшие провинциальные магистры с громадными свитами. Всем понадобится жилье. Ни у иудеев, ни у мусульман они квартировать не станут. Будут избегать и подворья иоаннитских приспешников. Цены в районе башни Давида вырастут неимоверно.

В нескольких домах рыцарю с мозаичным лицом испуганно отказывали. В одном доме хозяин-бондарь, похожий на волосатую бочку, по выговору – нормандец, долго рассматривал шевалье и щурился, щурился, пока не выговорил несусветную цену. За эту сумму он получил бы древком копья в свой узкий лоб, но шевалье лишь спросил:

– Четверть цехина в неделю? Мне говорили, что хватит трех дойтов.

– Что же те, кто вам это говорил, не приняли вас? – смелея, сказал хозяин.

Рассудив, что все равно здесь не задержится, де Труа кивнул.

– Я согласен.

Но, как говорят в Нормандии, еда несет в себе аппетит. Бондарю показалось, что он набрел на золотую жилу.

– Я должен предупредить господина рыцаря, что свободен только второй этаж.

Здесь был нюанс. Поселившись на втором этаже, рыцарь, в общем-то, не ущемлял своего достоинства, но грешил против правил высшей изысканности. Однако шевалье согласился и на это.

Волосатый, трясясь от жадности, потребовал деньги вперед.

Рыцарь въехал в ворота, постоял у крыльца, молча полез в кошелек и бросил хозяину золотую монету. Тот положил ее на зуб и прикусил. Шалея от наглости, он что-то пробормотал, не вынимая золота изо рта.

– Что ты сказал? – спросил спешившийся де Труа.

– Я сказал, что меня зовут Жак Тарпан.

Это было верхом неучтивости: простолюдин не должен называть свое имя дворянину, пока тот не спросит. В воздухе свистнула плетка и бородатый хозяин упал на колени, закрыв лицо руками. Между пальцев побежали струйки крови. Монета, звякнув, покатилась по каменным плитам.

– Ты покажешь мне мои комнаты? – вежливо спросил де Труа.

– О, да, да! – забормотал бондарь.

Осмотрев то, что ему предлагалось в качестве жилья, де Труа собрался было уйти: слишком грязно и пахнет гнилью с первого этажа. Но в комнату вбежал парнишка лет шестнадцати с кувшином воды, дабы господин рыцарь мог умыться. Мальчишка поставил кувшин на стол и сказал, что готов услужить высокородному жильцу.

– Как тебя зовут?

– Гизо.

– Что ты умеешь делать?

– Все, что угодно.

– Почему ты не говоришь мне «господин»?

– Я не знал, что вы уже мой господин.

Бондарь побледнел, гадая, кого этот пятнистый дьявол убьет за наглость: мальчишку или его самого. Но ничего ужасного не произошло. Наоборот.

– У меня в дороге умер оруженосец, – сказал шевалье.

– Вам нужен оруженосец? – глаза парня сверкнули; он был худощавый, гибкий и чумазый. Все в нем было ясно – негодяй, проныра, наглец.

– Нужен.

– А сколько вы будете платить?

Де Труа выразительно шевельнул плеткой, которую держал в руке.

– Он пошутил, господин.

– Все вы тут весельчаки, – тихо сказал рыцарь.

– Я согласен, господин.

– С чем согласен?

– Согласен быть вашим оруженосцем, господин.

– Еще неизвестно, подойдешь ли ты мне.

– Я подойду, господин.

Так всего за один византийский цехин шевалье де Труа приобрел квартиру, оруженосца и высек наглого бондаря.

Ранним утром шевалье подъехал к воротам капеллы Сен-Мари дель Тамплиери Альман в полном рыцарском облачении.

Светило яркое солнце, дорога вела сквозь акации, обрызганные дождем. Птицы сходили с ума от весенних восторгов. У ворот высокой стены толпились нищие. За две недели в Иерусалиме шевалье успел их возненавидеть.

Бросив горсть мелочи навязчивым тварям, шевалье спешился, перекрестился на изображение креста животворящего над воротами в капеллу и постучал железным кулаком в ворота. Из-за них донесся негромкий внушительный голос.

– Кто ты?

– Страждущий воин Христов.

– Чего хочешь?

– Большей истины и большего служения.

– Войди.

Открылась калитка в углу ворот, и шевалье вошел. Он оглянулся, интересуясь судьбою коня; его держал под уздцы служка в черной сутане.

Шевалье встретил другой служка, тоже в одеянии черного цвета, молча сделал знак – следуйте за мной, и повел рыцаря по мощеному двору в глубь огороженного пространства.

Вскорости де Труа оказался в помещении со сводчатыми потолками, где за десятком конторок молча трудились монахи. Скрипели перья, жужжали мухи над головами, как бы обозначая взлет мыслей трудяг.

К рыцарю вышел большой толстяк – глава канцелярии. Он быстро, внимательно оглядел гостя и тоже спросил:

– Кто вы, сударь?

– Страждущий воин Христов.

– Да будет с нами благодать Господня. Как вас зовут?

– Шевалье де Труа. Из Лангедокских Труа.

В помещении было достаточно света, солнце било в стрельчатые окна, и, стало быть, красота «страждущего воина» была отчетлива.

– Надеюсь, свидетельства вашего происхождения и рыцарского достоинства с вами.

– Смею заметить, мне уже было назначено послушание. Я приехал по вызову.

– Так вы уже… Раньше я помнил всякого, с кем говорил… – толстяк замялся.

Де Труа и не думал его выручать.

– Извините меня, шевалье, и поймите правильно. – Что я вам сказал когда-то относительно…

– Относительно шрамов на моем лице?.. Ничего не сказали, сударь. – Де Труа горько улыбнулся. – Никаких шрамов не было. В Тивериаде я заболел. Все тело вспухло и покрылось язвами. Благодарение Господу, я все-таки выжил. Оруженосец мой от того же скончался… – Де Труа горестно перекрестился. – Славный мальчик, Господь призвал его душу. Но я вам писал…

Толстяк перестал теребить четки.

– Ах, писали…

– Не имея возможности прибыть к сроку, я известил о своей болезни.

Не очень уверенно толстяк сказал:

– Это меняет дело. С вашего разрешения я поищу письмо.

Рыцарь пожал плечами.

– Воля ваша. Заодно проверьте, получены ли здесь четыре тысячи флоринов. Я выслал их через контору менялы.

– Отчего же четыре? Вступительный взнос равняется двум с половиной.

– Я внес бы и сорок тысяч, имей я такую сумму…

– Понимаю, понимаю, – ничего как будто бы не поняв, пробормотал толстяк и вышел.

Шевалье остался один, звякнув железом, он присел на табурет у стены. Переписчики скрипели перьями, ни один из них даже не покосился на рыцаря. Чем-то не понравился де Труа разговор с толстяком.

Но вот он вернулся с несколькими пергаментами.

– Ваши бумаги легко сыскались. Отправляйтесь домой. Где вы стоите?

– У Давидовой башни, в доме бондаря…

– Вас известят о заседании капитула. Дело двух недель…

– Да пребудет с вами милость Господня.

Толстяк снисходительно кивнул.

– Прошу прощения, шевалье. Ваше пожелание суть мирское и неуместно в стенах монашеского убежища.

Де Труа, в свою очередь, поклонился.

– Спасибо за вразумление, не откажите заодно и в одном совете.

– Извольте.

– Я уже говорил, что оруженосец, прибывший со мною из Лангедока, скончался от злосчастной лихорадки. Пристойно ли мне взять нового из сыновей здешнего горожанина?

– Донаты и облаты – телесное мирское продолжение ордена, и привлекать к душеполезной службе их сыновей ничуть не зазорно. Но отпрыск простого горожанина никогда не сравняется с оруженосцами и пажами, происходящими от родовитых рыцарей. Это может ожесточить сердце юноши, особливо если он честолюбив.

Дней через пять шевалье известили, что срок пришел и капитул рассмотрит его кандидатуру вместе с несколькими другими.

Де Труа волновался. Согласно уставу ордена, составленному Бернардом Клервосским, полноправным тамплиером не мог стать человек нездоровый и увечный. Трудно было однозначно ответить, подпадает ли он со своей мозаичной кожей под действие этого пункта. Более всего де Труа рассчитывал на эффект своего взноса. Четыре тысячи флоринов – это аргумент! Но…

Но вместе с тем возможна проверка, для этого достаточно послать гонца в Депрем. Там выяснится, что названный рыцарь и его оруженосец зарезаны у себя в доме… Нет ничего проще, чем послать человека в Депрем!

Заседание капитула – ловушка? А клад?.. Придется рискнуть.

В назначенный день, отбросив сомнения, спокойный, как ледяное горное озеро, шевалье отправился на собрание капитула.

Волнения оказались напрасными… Два рыцаря-тамплиера отвели шевалье в комнату с белыми стенами и красным восьмиконечным крестом. Там подготовили к посвящению, напомнив законы и правила ордена. В частности: братьям-тамплиерам воспрещаются праздные разговоры; без разрешения они не могут покинуть территорию капеллы; братья не пишут и не получают писем; братья обязаны избегать мирских развлечений всяческих, повседневно и повсечасно молиться и каяться со слезами и стенаниями.

Если же брат нарушит сии нерушимые установления, также за воровство, убийство, бунт, побег, кощунство, трусость, мужеложество и симонию брат будет сурово наказан; вплоть до изгнания из ордена. Высшая мера – «наказание смертью».

Последовали вопросы. Из рыцарского ли рода его родители? Не связан ли он присягой с другим орденом? Не состоит ли в браке? Не отлучен ли от церкви? И, наконец, торжественно: согласен ли он, узнав все это, вступить на путь истинного служения?

– Да! – столь же торжественно ответствовал шевалье.

Его под руки ввели в овальную комнату, где в креслах у стен сидело несколько седовласых господ в белых плащах с красными крестами. Один из сопровождавших оповестил капитул, что Реми де Труа, дворянин из рода лангедокских Труа, прошел годичный искус и готов вступить в орден тамплиеров. И, если никто из господ не возражает, быть по сему.

Келья новоиспеченного храмовника брата Реми мало чем отличалась от той, что была у служки барона де Шастеле в лепрозории святого Лазаря. Распятие, жесткое ложе, табурет с Библией на нем. Но вид из окошка был на холмы, поросшие маквисом и фриганой.

Вступление в лоно самого таинственного и могущественного христианского рыцарского ордена было будничным, как покупка земельного участка. Сверили бумаги, сличили суммы и выдали белый плащ. То, о чем предупреждали пожилые братья перед заседанием капитула, оказалось отнюдь не набором фраз. Тамплиеры с утра до ночи молились. Служки будили рыцарей не только к хвалитнам, но и к полунощнице. То же и вечером, и в повечерие без послаблений. В середине дня служки приглашали господ рыцарей в палестру попрактиковаться в обращении со всяким оружием и в фехтовании. Первокрестоносцы сто лет назад оценили сарацинскую манеру сабельного боя и пользования арканом. Они укоротили мечи, изменили заточку, одобрили гибкие стремена. Поэтому в единоборстве палестинские рыцари по большей части превосходили новичков, приезжих из католических стран. Шевалье де Труа не сумел овладеть своим телом, как прежде владел им, будучи ассасином, но не отчаивался и неистово упражнялся. Впрочем, давно усвоив, что побеждает в бою не меч…

День проходил за днем. По первому стуку в дверь молодой рыцарь пружинно вскакивал и вскоре уже брел в церковь в утренних сумерках. В трапезной молча склонялся над скудной едой. Потом – палестра, молитва, молитва, молитва и сон. Никто не пытался с ним говорить, и у него не возникало желания с кем-либо пообщаться! Вокруг все казались тенями. Казалось, так будет вечно.

Но шевалье де Труа не роптал.

Глава XXII. Гюи и Рено

Всю ночь Сибилла не могла сомкнуть глаз. Впрочем, даже и не пыталась. В полночь, пропитав подушку слезами счастья, принцесса выскользнула в монастырский сад.

Весенняя природа безумствовала. Над обомшелой стеной ярилась огромная луна.

Сирени были населены неутомимыми соловьями. Принцесса села на скамью, где недавно велеречивый отец Савари душеспасительно наставлял ее, но и не вспомнила иоаннита. В руках ее было письмо, где обожатель открыл наконец свое имя, чего она страстно желала.

Между тем отец Савари ликовал, уверившись, что душа старшей дочери короля Бодуэна всецело в его власти и можно отправить принцессу хоть под венец, хоть в монастырь в зависимости от интересов ордена святого Иоанна.

Отец Савари доложил о своих успехах графу д’Амьену. Великий провизор был проницательнее проповедника, но, перегруженный своими заботами, он решил, что на этом направлении борьбы с влиянием Храма все хорошо и в порядке.

Отец Савари сладко спал. А «мягкая, как воск», Сибилла, уставясь на лунный диск, в восторге шептала: «Гюи! Гюи! Гюи!»

Окончив доклад, Данже завинтил чернильницу и стряхнул с бумаги песок для просушки чернил.

– Ты хочешь что-то еще сказать? – спросила Изабелла, не глядя на него.

– Нет, Ваше высочество, – отвечал мажордом.

Изабелла поигрывала поясом блио.

– Граф Шатильон не просит пощады?

– Вы запретили мне докладывать о его просьбах, Ваше высочество.

– Сама знаю, Данже. Не надо меня попрекать!

– Как я могу, Ваше высочество! – Данже глянул на госпожу, как несправедливо наказанный верный пес.

Принцесса поморщилась.

– Ладно. Так он просил пощадить его или нет?

Данже опустил голову.

– Нет.

– Что значит – нет?

– Он просил о милости видеть вашу милость. Так он выразился, Ваше высочество. А что касается наказания, он сказал, «что готов претерпеть и худшее, если вам будет угодно».

Изабелла встала с аттической кушетки и потянулась, как кошка.

– У меня такое впечатление, Данже, что ты поглупел. Пожалуй, не перестанешь, так я возьму себе Био. Он схватывает на лету. Плавать я его уже научила.

– Что я должен перестать, Ваше высочество, вы укажите, и я перестану со всею охотой, – с дрожью в голосе сказал мажордом.

Он знал свою госпожу и был готов ко всему.

– Ты говоришь, что Рено Шатильонский не просит пощады, но просит милости. Разве это не одно и то же, а?! И изъясняйся, как полагается, четко. Ты – мажордом, а не водовоз.

– Он все запутал. Я дословно передаю сказанное им.

Изабелла с размаху уселась на кушетку.

– Как мне узнать, чего же он хочет?

– Прикажите его доставить сюда. Пусть сам расскажет.

– Его?! Сюда?! Это же государственный преступник, Данже. Его место в пыточной камере.

Мажордом поклонился.

– Совершенно согласен, Ваше высочество.

– Но тем не менее все выяснить необходимо. Вдруг оно послужит и государственной пользе. – Данже молчал. – Ведь пыталась же я узнать что-нибудь от тебя… И что вышло?..

– Завалил я все дело, Ваше высочество. Может, и правда его привести? Для пользы дела?

Изабелла опять покрутила пояс.

– Что ж, если я допущу его говорить со мною, ничто не помешает казнить его, если беседа меня не устроит, – вздохнула она.

Яффская портовая тюрьма была предназначена для рабов-галерников. Стены се были толстые, потолки – низкие, постели – солома, еда – помои. Спали клейменые гребцы прикованными, испражнялись, стало быть, тут же.

Рено Шатильонскому, хоть и приговоренному к смерти, но графу и рыцарю, предоставили отдельную камеру. К тому же его не приковывали.

Служитель, провожавший принцессу, решившую посетить тюрьму, внес глиняную плошку с джутовым фитилем. Светильник распространял вонь.

Изабелла попыталась разглядеть каземат. Первым делом она увидела пару крупных самоуверенных крыс. Они здесь к людям привыкли и не сторонились общества. Принцесса едва удержалась, чтобы не взвизгнуть и не отпрыгнуть.

В углу камеры заворочалось нечто живое. Охранник поднял пляшущий огонек.

– Граф?! – вырвалось у Изабеллы.

– Принцесса! – ответствовал Рено с веселым удивлением.

– Да, это я. На вашем месте я бы потрудилась встать.

– Я бы рад, но мешает потолок. Вообще, тесновато.

– Я думала, вас заковали, но, оказалось, вы сохраняете здесь возможность двигаться.

– Ваши тюремщики мне поверили, что я – граф и не вздумаю убежать. Я им честное слово дал.

Изабелла фыркнула.

– Как можно верить человеку, убившему столько людей!

– И соблазнившему столько женщин, хотели вы добавить?

Изабелла выпятила нижнюю губку, но при таком освещении граф Рено этого, вероятно, не увидел.

– Эта часть биографии вашей меня волнует… то есть я хочу сказать, ничуть не интересует.

Рено стоял на коленях на соломенной подстилке.

– Я убил многих, но верить мне можно. Если бы вам удалось спросить тех, кто пострадал от моего меча, вы бы узнали, что я никому из них не давал слова оставить им жизнь.

– Кощунственное острословие…

– Нет, уверяю вас. И на Страшном суде, если меня накажут, то только за греховную гневливость да за гордыню, но отнюдь не за клятвопреступление.

– Итак, я поняла, что вы просите меня выпустить вас от крыс под честное слово, чтобы вы могли ждать своей казни, пребывая в приличном обществе?

Граф горько улыбнулся.

– Ваше высочество, неужели вы полагаете, что, если Рено Шатильонский стал бы кого-то о чем-то просить, речь шла бы о такой мелочи? Общество крыс, поверьте, мало чем уступает тому, какое вас окружает.

Принцесса пропустила сверкнувшую в речи узника дерзость мимо ушей.

– Так чего же вы хотите, наконец. Говорите!

– Неужели вам не передал ваш дворецкий? Я ему все объяснил раз двадцать. Болван!

Принцесса вступилась за верного слугу.

– Он передал. Он передал, что вы просите милости поговорить с моей милостью.

– Правильно.

– Так говорите же!

– С вами, Ваше высочество, но не с вашим дворецким. Ни для чьих ушей, кроме ваших, мои речи не предназначены.

– Это, видимо, именно государственное дело, – сказала принцесса, обернувшись к Данже и охраннику. – Дайте мне светильник.

– Подойдите поближе, Ваше высочество, – сказал Рено, как только дверь затворилась.

У ног узника лежал большой камень, принцесса присела на него, поставив плошку с маслом между собой и графом.

– Ну, теперь нет препятствий?

– Никаких, кроме основного, – негромко проговорил Рено. – Извините, это я – про себя. – Он сменил позу. – Но теперь к делу. Я прибыл в Яффу отнюдь не случайно. Думаю, это вы поняли. Но, вероятно, не знаете, кто послал меня и зачем.

– Продолжайте, не останавливайтесь.

– Посветите, пожалуйста, не подслушивают ли нас.

Принцесса, усмехнувшись, посветила на дверь и спросила:

– Чего может бояться человек, приговоренный к смерти?

– У вас пройдет желание шутить, если я вам скажу, что меня прислал граф де Торрож, великий…

– Не надо, понятно, – быстро проговорила Изабелла.

– Не думаю, что понятно вам все. Мне поручено соблазнить вас и таким образом отвлечь от Гюи Лузиньяна.

– Ах, вот оно что. И в обмен на этот подвиг вам обещали задержать или отменить исполнение приговора.

– Да, – неохотно подтвердил граф.

– И вы будете все же настаивать, что не утратили рыцарской чести, хотя, согласитесь, вас использовали не как рыцаря…

– Ваше высочество, я заранее принимаю все обвинения. В свое оправдание лишь скажу, что ранее вас по сути не знал.

– Тоже мне, оправдание!

– И, согласитесь, не слишком усердствовал здесь, хотя на весах и лежит моя жизнь. Неверно сказать, что я пытался за вами ухаживать. Скорее наоборот.

Противоречивые чувства владели принцессой. Она не могла не признать, что граф повел себя благородно, однако, с другой стороны, он посмел за ней не ухаживать! Он этим гордится!

– Вы – негодяй, граф. Трусливое, отвратительное животное. Вот вы кто!

– Вы, может быть, вправе так меня называть. Но умоляю, дослушайте. Грешен! Именно перед вами. Но я, поверьте, наказан, и понял это не в тот момент, когда оказался здесь, а раньше, во время нашего разговора, после стычки в «Белой куропатке».

Принцесса не без ехидства поинтересовалась.

– Что же произошло во время этой упоительной во всех отношениях беседы?

– Я посмотрел вдруг на вас глазами не наемника тамплиеров, а собственными.

– Ну и?

– Вы были прекрасны в гневе, – граф заговорил глухо и мрачно. – Мне нет прощения. Вы не можете мне верить. Но, подумайте, прошу, стал бы человек, что-то против вас замышляющий, выкладывать вам всю правду? Тем более такую. Если мне суждено сложить голову на плахе, я буду знать, что исповедался. Теперь вы все знаете. Казните меня, если сочтете нужным, я не ропщу. А теперь оставьте меня.

Изабелла встала, столь повелительно прозвучали слова графа. Но его голос зазвучал вновь.

– Еще два слова.

Было тихо, лишь попискивали крысы.

– Говорите, граф, – Изабелла с силой сжала светильник, и пламя дрогнуло.

– Я люблю вас, Изабелла.