355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Михаил Бейлькин » Секс в кино и литературе » Текст книги (страница 11)
Секс в кино и литературе
  • Текст добавлен: 7 сентября 2016, 18:59

Текст книги "Секс в кино и литературе"


Автор книги: Михаил Бейлькин


Жанр:

   

Психология


сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 35 страниц)

Нравы андрогинов на планете Гетен

Гетенианский жест соприкосновения ладонями, переходящий в судорожное сцепление переплетёнными пальцами, великолепная художественная находка Ле Гуин. Это ёмкий и многогранный символ. Если сексуально одарённым землянам лишь суждено

краснеть удушливой волной,

едва соприкоснувшись рукавами,

то для гетенианцев касание тел и ладоней становится началом цепи эндокринных реакций, превращающих их в мужчину или в женщину; он приводит к возникновению сексуальной страсти, к вступлению в половой акт и, в конечном итоге, к размножению.

Характерен один из эпизодов совместного перехода беглецов через студёное бескрайнее ледяное плато. У гетенианца наступил кеммер. Находясь в тесной палатке с землянином, Эстравен боялся ненароком коснуться своего спутника. Как вспоминал впоследствии Дженли Ай, он“смотрел на меня прямо и нежно. Всё это время он старался избегать меня настолько, насколько в таких условиях возможно избегать друг друга”.

Самому Дженли было несравнимо проще. По гетенианским меркам, на сильную и необоримую страсть земляне и вовсе не способны. “Должно быть, – размышляет Эстравен, –это весьма странное и не слишком активное половое влечение, раз оно растянуто на целый год и всегда точно известно к мужскому или женскому типу оно относится”. Кроме того, Дженли чувствовал себя самым обычным гетеросексуальным мужчиной и считал, по крайней мере, в ту пору гомосексуальную связь для себя неприемлемой: “Я тогда совсем не желал отдавать свою веру, свою дружбу мужчине, который одновременно был женщиной”. Словом, землянин не испытывал особых неудобств и, тем более, мучений.

Между тем, Эстравена, буквально трясло от сексуального желания. Позже Дженли рассказывал об этом:

“– Я не должен тебя касаться, – сказал он очень напряжённо и отвернулся.

– Понимаю. И полностью с тобой согласен, – ответил я, ибо мне казалось, как возможно и ему, что именно из того сексуального напряжения, что возникло тогда между нами, – теперь допустимого и понятного, хотя и неутолённого, – и родилось ощущение той уверенности во взаимной дружбе, той самой, что так нужна была нам обоим в этой ссылке и так хорошо была доказана долгими днями и ночами нашего тяжкого путешествия. Преданность и дружба эта вполне могла бы быть названа более великим словом: любовь”.

Итак, соприкосновение телами и ладонями представляет собой важнейший элемент полового цикла гетенианцев. Оно запускает череду гормональных и морфологических изменений, приводящих к возникновению сексуального влечения и к половой близости.

Читателя, знакомого с биологией земноводных, это наводит на озорные ассоциации, мало уважительные по отношению к гетенианцам. Ведь эффект их взаимного касания очень уж похож на безусловный рефлекс, заставляющий самца-лягушку сжимать в своих объятьях самку. “С появлением первых тёплых весенних дней, – пишет русский физиолог И. Р. Тарханов, – наступает, как известно, и весьма горячая половая жизнь у лягушек; в ту пору самцы этих животных, побуждаемые половым инстинктом, приближаются к самкам, обхватывают их своими передними лапками и судорожно держат их в этом положении в течение нескольких дней. Самец выжидает в таком положении выхода яиц из клоаки самки и тут же оплодотворяет их выбрасываемой им семенной жидкостью. По выведении самкой всех яиц заканчивается, по-видимому, половой акт самца, и он, сходя с самки, освобождает её совсем и больше к ней не возвращается”.

Физиолог рассказал о немилосердных опытах Спаланцани и Гольца, проведенных этими учёными на спаривающихся лягушках. Самцу можно перерезать хребет с проходящим в нём спинным мозгом, отрезать голову ничто не заставит его разжать “любовное объятие” и выпустить из цепких лап подругу. Стоит, однако, выдавить семенную жидкость из семенных пузырьков “страстного любовника”, и “любви” как не бывало.

Неужели нет никакой разницы между страстным объятием самца-лягушки и любовным жестом гетенианцев, соприкасающихся ладонями?! Ведь и тот и другой, казалось бы, относятся к разряду безусловных рефлексов, не зависящих от воли и от тончайших переживаний, называемых любовью. Но, конечно же, аналогия между этими двумя физиологическими актами лишь кажущаяся. Жест соприкосновения ладонями приобретает у каждого отдельного гетенианца особое эмоционально окрашенное значение, становясь выражением индивидуального выбора объекта влечения или даже любви. Подобно двуликому Янусу, кеммер имеет двойное значение. С одной стороны, он проявление стихийной силы, похожей на ту, что овладевала греческой поэтессой Сапфо:

Эрос вновь меня мучит истомчивый

Горько-сладостный, необоримый змей.

Недаром к мощной стихии полового влечения на планете Гетен относятся с полным уважением и пониманием. «У каждого гетенианца раз в месяц бывает отпуск; ни один из жителей, кто бы он ни был по своему положению, не обязан работать, если он находится в кеммере (во всяком случае, его нельзя насильно заставить трудиться). Никто не может быть изгнан из „дома любви“, даже если у него нет денег или он кажется кому-то неприятным. Всё как бы отступает перед регулярно появляющимися „томлениями страсти“».

Но, с другой стороны, как ни силён инстинкт телесного соприкосновения гетенианцев, он всё-таки подвластен сознательному контролю. Не так уж он неизбежен и неодолим, секс в периоде кеммера! В этом плане показательна история с неким Гаумом, который своей яркой красотой произвёл неизгладимое впечатление даже на землянина Дженли. “Он был поразительно хорош собой по меркам любой расы и любого пола; я просто глаз от него не мог отвести”, – признаётся он. Так вот, этот самый Гаум по заданию контрразведки своей страны, пытался соблазнить Эстравена, чтобы выведать у него какие-то важные секреты. На сей счёт есть дневниковые записи героя книги:

“Гаум полагает, что меня можно подкупить, и явно намерен попытаться сделать это, действуя своими собственными, весьма любопытными методами. Он либо следил за мной, либо приставлял ко мне наблюдателейво всяком случае, я был у него под присмотром,так, им известно, что я, например, вступлю в первую фазу кеммера на двенадцатый или тринадцатый день этого месяца. Именно поэтому он, якобы случайно, и подвернулся мне в самом расцвете собственного кеммера, явно стимулированного гормонами, чтобы соблазнить меня. “Чисто случайная” встреча на улице.“Терем! Я вас целых полмесяца не видел! Где это вы прятались? Пойдёмте, выпьем по кружке пива”.

Он выбрал пивную рядом с одним из государственных Домов любви. Но заказал не пиво, а “живую воду”: явно не собирался терять время даром. После первой рюмки он положил руку мне на ладонь и, приблизив своё лицо к моему, страстно прошептал: “ведь мы не случайно встретились сегодня: я ждал вас. Молю: будьте моим кеммерингом!” – и назвал меня моим домашним именем. Я не отрезал ему язык только потому, что с тех пор, как покинул Эстре, не ношу с собой ножа, и сообщил, что намерен в ссылке блюсти воздержание. Он продолжал ворковать и цепляться за руки. Гаум в состоянии кеммера особенно красив и очень рассчитывал на свою красоту и сексуальную неотразимость, зная, по-моему, что я никогда не принимаю средства, снижающие половую активность, так что особо упорствовать не стану. Он забыл, что отвращение действует порой не хуже иного лекарства. Я освободился из его объятий – разумеется, не совсем оставшись равнодушным – и предложил ему воспользоваться услугами ближайшего Дома любви. И тут он посмотрел на меня с ненавистью, достойной сострадания, потому что, как бы недостойны ни были его цели, сейчас он находился в глубоком кеммере и был очень сильно возбуждён”.

Вот так “безусловный рефлекс” телесного соприкосновения!

Теперь понятно, почему не сработал этот сложный механизм при встрече обоих Теремов, Эстравена со Стоквеном, его отцом (точнее, матерью!). Дело, похоже, не только в том, что оба они были вне кеммера. На планете Гетен инцест (половая связь родителей с детьми) категорически запрещается.

Иначе обстоит дело с братской любовью, перерастающей в плотскую. В подобных случаях гетенианский брак разрешён, но в отличие от супругов, не состоящих в кровном родстве, братьям-любовникам строго запрещено давать друг другу обет вечной любви. Как только у одного из них рождается сын, второй должен покинуть и своего бывшего супруга, и родной очаг. Так, по-видимому, гетенианцы борются с накоплением генетических сбоев, которыми чреваты близкородственные браки.

Тут мы сталкиваемся с очень важной сюжетной линией романа Ле Гуин.

Любовь братская и не только…

Читатель знакомится с Эстравеном в тот момент его жизни, когда он занимает важный пост главы правительства в королевстве Кархайд. В то время герой романа вёл холостяцкий образ жизни, обходясь без кеммеринга. Между тем, так было не всегда. Главным событием, во многом определившим характер Терема Эстравена, была его любовь к старшему брату Ареку. (Ле Гуин мастерски играет повторами наследственных имён своих персонажей и циклическим повторением роковых событий в их жизни!) Когда у них родился сын Сорве, то, следуя строгому обычаю, отец новорождённого должен был покинуть своего брата-супруга и оставить родной очаг. Арек, родивший их сына, остался дома и был провозглашён лордом-наследником Эстре.

Вынужденный разрыв любящих братьев чем-то напоминает горькую судьбу андрогинов, согласно Платону, разделённых суровым Зевсом напополам. Читатель особо остро посочувствует тоске разлучённых Эстравена и Арека, когда чуть позже прочтёт соответствующую выдержку из “Диалогов” философа. Старший брат так и не пережил разлуки с любимым. Он умер, прислав своему бывшему супругу прощальное письмо, полное поэзии и боли, в котором утверждал, что их руки соединились навеки. И хотя Арек ушёл из жизни, Терем по-прежнему чувствовал, как ладонь брата касается его ладони. Он поминутно вспоминал любимого, вёл с ним долгие беседы во сне.

Терем решил не возвращаться в родной очаг, ограничиваясь лишь перепиской со старым лордом Эстре, своим отцом (вернее, матерью), и сыном Сорве. Когда его встретил и полюбил Аше, Терем пошёл навстречу чувству этого прекрасного человека. Целых семь лет они были кеммерингами, причём Терем стал отцом двух сыновей, рождённых Аше. Увы, всё это не стёрло из памяти прежнюю любовь к брату Ареку. Аше, страдая от неразделённого чувства, покинул Терема, приняв обет целомудрия. Когда рескрипт безумного короля объявил Эстравена предателем, и любые контакты с опальным министром стали смертельно опасными, Аше, пренебрегая запретом, поспешил на помощь бывшему супругу, которого любил по-прежнему.

Из дневника Эстравена:

“В течение последних трёх лет мы не виделись, и всё же, когда я заметил его в вечерних сумерках под каменной аркой ворот, мне сразу вспомнилась прежняя теплота наших отношений, словно расстались мы лишь вчера; я сразу понял, что в нём живы любовь и преданность; именно эта любовь и послала его навстречу в час невзгод. И чувствуя, что вновь запутываюсь во всём этом, я рассердился: любовь Аше всегда заставляла меня идти против собственной воли.

Я прошёл мимо него. Мне необходимо было быть жестоким, так что нечего было тянуть, нечего притворяться добреньким.

– Терем, – окликнул он меня и пошёл следом. – Терем, я пойду с тобой.

Я не ответил.

– Десять лет назад тоже был месяц Тува, и мы дали клятву …

– А три года назад ты первым нарушил её и покинул меня. Впрочем, ты поступил разумно.

– Я никогда не нарушал клятву, которую мы тогда дали друг другу, Терем.

– Что ж, верно. Нечего было нарушать. Всё это было неправдой. Во второй раз такую клятву не дают. Ты и сам это знаешь; да и я тогда знал. Единственный раз по-настоящему поклялся я в верности, так никогда и не произнеся этого вслух, потому что это было невозможно; а теперь тот, кому я поклялся в верности мёртв, а моя клятва давно нарушена, так что никакой обет нас не связывает. Отпусти меня.

Я говорил гневно, но обвинял в нашей трагедии не Аше, а, скорее, самого себя; вся прожитая мною жизнь была словно нарушенная клятва. Но Аше этого не понял, в глазах его стояли слёзы, когда он сказал:

– Пусть нас не связывает клятва, но я очень люблю тебя”.

Встреча с Дженли, круто переменившая жизнь Эстравена, была для него вдвойне судьбоносной. Землянин был посланцем Эйкумены, федерации планет, намного опередивших в своём развитии Гетен. В союзе с ней Эстравен видел прямой путь к тому, чтобы исцелить социальные язвы своей родины. Свою жизнь отныне он отдал благородной цели – вступлению Гетена в галактическое содружество. Эта задача оказалась неимоверно трудной и смертельно опасной, приведя Эстравена к опале. “Я стал изгнанником ради вас, Дженли”, – признался гетенианец.

Землянин тогда так и не понял, что это было своего рода признанием в любви. Ведь Терем стал изгнанником второй раз в своей жизни, а впервые он пошёл на это из-за своей любви к брату–супругу Ареку. Два человека покойный брат и землянин совместились в чувствах и в судьбе Эстравена. Недаром в телепатической связи, вступать в которую Дженли обучил Терема, землянин говорил с ним голосом Арека.

Эстравен достиг поставленной им цели: он спас Дженли от гибели, выкрав его из концентрационного лагеря; он заставил короля Арговена заключить договор с делегацией из просвещённого космоса. Всё это досталось непомерно высокой ценой: Терем погиб, оставаясь “Эстравеном-Предателем”, объявленным в пределах своего государства и родного очага вне закона. И лишь с его смертью землянин понял, что потерял не только союзника, верного друга и спасителя, но и горячо любящего человека. Вот тогда-то, чтобы смягчить горечь своей утраты, Дженли отправился в путешествие к домашним Терема, к старому лорду Эстре.

“– Мы с вашим сыном прожили вместе несколько долгих месяцев. Я был с ним рядом, когда он умер. Я принёс вам его дневники. И если бы я мог что-то рассказать вам об этих днях…

Лицо старика по-прежнему ничего не выражало. Это спокойствие трудно было нарушить. Но тут неожиданно из затемнённого угла на освещённое пространство между огнём и камином вышел юноша; неяркие отблески пламени плясали на его лице; он хрипло проговорил:

– Его ещё называют Эстравен-Предатель.

Старый князь посмотрел сперва на юношу, потом на меня.

– Это Сорве, – сказал он, – наследник Эстре, сын моего сына.

У них не существует запрета на инцест, я достаточно хорошо это знал, но всё же мне, землянину, трудно было воспринять это сердцем и странно было видеть отсвет души моего друга на лице мрачного, с яростно блестящими глазами мальчика. А когда я, наконец, снова заговорил, голос мой слегка дрожал:

– Король намерен публично отказаться от своего приговора. Предателем Терем не был. Разве имеет значение, как его называют глупцы?

Князь медленно и спокойно ответил.

– Имеет, – сказал он.

– Вы прошли через Ледник Гобрин вместе с ним? – спросил Сорве. Вы и он? Вдвоём?

– Да, прошли.

– Мне бы хотелось послушать историю об этом переходе, господин Посланник, – сказал старый князь очень спокойно.

Но мальчик, сын Терема, с трудом, заикаясь, проговорил, перебивая старика:

– Вы ведь расскажете нам, как он умер? Расскажите о других мирах, что существуют среди звёзд … и о других людях, другой жизни?”

Это весьма многообещающая и символическая встреча. Речь идёт не только о новых горизонтах, открывшимся перед жителями планеты Гетен и представителями древнего рода Эстре. Новыми чувствами проникся и землянин:“Я даже думаю, – размышляет Дженли,– что в итоге окажется возможной и супружеская любовь между гетенианцем-андрогином и однополым гуманоидом, хотя подобный союз, безусловно, будет бесплодным. Это, разумеется, ещё нужно доказать; Эстравен и я не доказали ровным образом ничего, если не считать области высших чувств”.

В свете подобных размышлений и переживаний, интерес землянина к юному Эстравену выглядит мечтой о воскресении утраченной любви. Это отнюдь не свидетельствует о педофилии Дженли. Мальчиком Сорве назван лишь условно. На самом деле он – “стройный мрачноватый ноша лет девятнадцати-двадцати; во внешности и движениях его была девичья грация, однако ни одна девушка не могла бы так долго хранить столь мрачное молчание”. “Девичья грация” – слова, которые в равной мере подходят и к лорду-наследнику из Эстре, и к Гермафродиту из “Метаморфоз” Овидия Назона (чуть позже читатель познакомиться с мифом об этом андрогине). Сочетание этих слов призвано оправдать в глазах читателя те гомосексуальные чувства, которые Сорве и Гермафродит будят, казалось бы, у вполне гетеросексуальных мужчин. Наличие влагалища (или возможность его появления по ходу кеммера) делает как бы несущественным тот немаловажный факт, что комплект гениталий и того и другого включает половой член!

Но в отличие от женоподобного героя греческой мифологии, обладать которым не прочь похотливые мужские существа мифов, юный гетенианец наделён вполне зрелым и сложным мужским характером. Об этом свидетельствует его суровость, так не свойственная, по мнению Ле Гуин, “молодым леди” . Лишённый с детских лет родителей, подавленный несправедливой клеветой, преследующей его отца, Сорве вполне созрел для высокой и преданной любви к землянину. Ведь тот в глазах юноши – герой, восстановивший честь отца, совершивший вместе с ним немыслимый подвиг. Вместе с тем, он человек, вобравший в себя отцовский образ. Мало того, юный Эстравен угадывает тоску землянина по утраченному другу и его горькие сожаления о нереализованных любовных чувствах обоих.

Оба, землянин и юный Сорве, неудержимо тянутся друг к другу. “Мрачная молчаливость”, так не вяжущаяся с “девичьей грацией мальчика”, растаяла при первой же их встрече, сменившись восторженными расспросами об отце, о совместном подвиге Дженли и Эстравена, об их сверхчеловеческих усилиях во время переправы через ледник, о Космосе, о гуманистических принципах планет Ойкумены.

Нельзя забывать и о том, насколько изменился за время пребывания на Гетене старший из них Дженли. Он настолько “огомосексуалился”, что лица и голоса людей, прибывших в составе галактической делегации, кажутся ему странными и “извращёнными”. С трудом ему удалось совладать с этими чувствами, и лишь общение с молодым врачом-гетенианцем вернуло Дженли утраченное им душевное равновесие. “Его спокойный голос, его лицо – молодое, серьёзное лицо не мужчины и не женщины, а просто человека! – принесли мне облегчение; его лицо было таким, как надо…”.

Разумеется, столь полное гомосексуальное обращение Дженли выглядит наивно. Оно отражает распространённый миф о том, что совращение (или перевоспитание) способно изменить сексуальную ориентацию человека. Сексология свидетельствует, что это вовсе не так. Сила гомо– или гетеросексуального потенциала и их сочетание друг с другом у каждого индивида определяется, прежде всего, биологическим причинами. Воспитание или совращение накладываются на врождённые особенности человека и выявляют то, что изначально (со второго триместра внутриутробной жизни) заложено в него природой. Полученное воспитание может повлиять на формирование половых предпочтений лишь в рамках, заранее очерченных природой. Если Дженли оказался чувствительным к любовным чарам гетенианцев, это свидетельствует о достаточной выраженности его врождённого гомосексуального потенциала.

Метаморфозы вечной темы

Тема двуполости отнюдь не нова ни в мировой литературе, ни в религиозных культах. Её корни уходят вглубь тысячелетий, во времена, когда у человечества и письменности-то ещё не было. Вариант подобного мифа, записанный римлянином Овидием, имеет сравнительно недавнюю историю: ему “всего лишь” 2000 лет. Поэт рассказывает о 15-летнем сыне Гермеса и Афродиты. Красивый мальчик неосторожно забрёл на берег прозрачного озера, где жила нимфа Салмакида.

Та увидала его и огнём загорелась желанья.

“О мальчик прекраснейший, верю, ты из богов!

Я невеста тебе, войдём в нашу общую спальню!”

Молвив, замолкла она, а мальчик лицом заалелся,

он и не знал про любовь. Но стыдливость его украшала.

Нимфе, его без конца умолявшей ей дать поцелуи,

“Брось, или я убегу, – он сказал, – и всё здесь покину!”

Та испугалась. “Тебе это место вполне уступаю!” –

сказала она, и в чаще кустарника скрывшись,

спряталась там и, присев, подогнула колено. А мальчик

ходит туда и сюда и в игриво текущую воду

кончик ноги или всю до лодыжки стопу погружает.

Вот, не замедля, пленён ласкающих вод теплотою,

с нежного тела свою он мягкую сбросил одежду.

“Я победила, он мой!” – закричала наяда и, сбросив

с плеч одеянья свои, в средину бросается влаги,

силою держит его и срывает в борьбе поцелуи.

Сопротивляется он и вырваться хочет, но нимфой

он уж обвит, как змеёй. <…>

Так в морской глубине осьминог, врага захвативший,

держит его, протянув отовсюду щупалец путы.

Мальчик меж тем упирается, нимфе не хочет

радостей дать. Та льнёт, всем телом прижалась:

“Как не борись ты со мной, не убежишь от меня!

Прикажите же, вышние боги,

не расставаться весь век мне с ним, ему же со мною!”

Боги её услыхали мольбу: смешавшись, обоих

соединились тела. <…>

Стали не двое они по отдельности, – двое в единстве:

то ли жена, то ли муж, не скажешь, – но то и другое.

Только лишь в светлой воде, куда он спустился мужчиной,

Сделался он полумуж…”.

Художники изображали Гермафродита прекрасным юношей с женской грудью и мужским половым членом. Излюбленные сюжеты античных скульпторов – козлоногий сатир, фавн (у римлян) или Пан, похотливо преследующие и насилующие Гермафродита. Сам он в любовных сценах всегда пассивен. В отличие от этого юного и нежного создания, двуполые герои ещё более древних мифов в полной мере наделены и мужской мощью, и женской плодовитостью. Именно такими предстают андрогины в знаменитом диалоге древнегреческого философа Платона. Даже боги испугались их могущества:

“Когда-то наша природа была не такой, как теперь, а совсем другой. Прежде всего, люди были трёх полов, а не двух, как ныне, – мужского и женского, ибо существовал ещё третий, который соединял в себе признаки этих обоих, сам он исчез, и от него осталось только название – андрогины, из которого видно, что они сочетали в себе оба пола – мужской и женский. Кроме того, тело у всех было округлое, спина не отличалась от груди, рук было четыре, ног столько же, сколько рук, и у каждого на круглой шее два лица, совершенно одинаковых; голова же у этих двух лиц, глядевших в противоположные стороны, была общая, ушей имелось две пары, срамных частей две, а прочее можно себе представить по всему, что было сказано. Передвигался он либо выпрямившись – так же, как мы теперь, но в любую из двух сторон, – либо, если торопился, колесом, занося ноги вверх и перекатываясь на восьми конечностях, что позволяло ему быстро бежать вперёд. Страшные своей силой и мощью, они питали великие замыслы и посягали даже на власть богов.

И вот Зевс и прочие боги стали совещаться, как поступить с ними, и не знали, как быть: убить их, поразив род людской громом, как когда-то гигантов, – тогда боги лишатся почестей и приношений от людей; но и мириться с таким бесчинством тоже нельзя. Наконец Зевс, насилу кое-что придумав, говорит:

– Кажется, я нашёл способ и сохранить людей, и положить конец их буйству, уменьшив их силу. Я разрежу каждого из них пополам, и тогда они, во-первых, станут слабее, а во-вторых, полезней для нас, потому что число их удвоится. И ходить они будут прямо, на двух ногах.

Сказав это, он стал разрезать людей пополам, как разрезают перед засолкой ягоды рябины. И у каждого, кого он разрезал, лицо и половина шеи поворачивались в сторону разреза, чтобы, глядя на своё увечье, человек становился скромней. И бог поворачивал лица и, стянув ото всюду кожу, как стягивают мешок, к одному месту, именуемому теперь животом, завязывал получавшееся посреди живота отверстие – оно и носит ныне название пупка. И вот когда тела были таким образом рассечены пополам, каждая половина с вожделением устремлялась к другой своей половине, они обнимались, сплетались и, страстно желая срастись, умирали от голода и вообще от бездействия, потому что ничего не хотели делать порознь. Тут бог Зевс, пожалев их, придумывает другое устройство: он переставляет вперёд срамные их части, которые до того были у них обращены в ту же сторону, что прежде лицо, так что семя они изливали не друг в друга, а в землю, как кузнечики. Переместил же он их срамные части, установив тем самым оплодотворение женщин мужчинами, для того, чтобы при совокуплении мужчины с женщиной рождались дети и продолжался род, а когда мужчина сойдётся с мужчиной – достигалось хотя бы удовлетворение от соития и они могли передохнуть, взяться за дела и позаботиться о других своих нуждах. Вот с каких давних пор свойственно людям любовное влечение друг к другу, которое, соединяя прежние половины, пытается сделать из двух одно и тем самым исцелить человеческую природу.

Итак, каждый из нас – это половинка человека, рассечённого на две камбаловидные части, и поэтому каждый ищет всегда соответствующую ему половину. Мужчины, представляющие собой одну из частей того двуполого прежде существа, которое называлось андрогином, охочи до женщин, и блудодеи в большинстве своём принадлежат именно к этой породе, а женщины такого происхождения падки до мужчин и распутны. Женщины же, представляющие собой половинку прежней женщины, к мужчинам не очень расположены, и их больше привлекают женщины. Зато мужчин, представляющих собой половинку прежнего мужчины, влечёт ко всему мужскому; уже в детстве они любят мужчин, и им нравится лежать и обниматься с мужчинами. Такой человек непременно становится любителем юношей.

Когда кому-либо, будь то любитель юношей или всякий другой, случается встретить как раз свою половину, обоих охватывает такое чувство привязанности, близости и любви, что они поистине не хотят разлучаться даже на короткое время. И люди, которые проводят вместе всю жизнь, не могут даже сказать, чего они, собственно, хотят друг от друга. Ведь нельзя же утверждать, что только ради похоти столь ревностно стремятся они быть вместе. Ясно, что душа каждого хочет чего-то другого, чего именно она не может сказать и лишь туманно догадывается о своих желаниях. Таким образом, любовью называется жажда утраченной целостности и стремление к ней”.

Платон, живший за пятьсот лет до Овидия, не сам придумал этот миф; он стал ему известен от орфиков последователей древнейшего культа Диониса. Так что миф об андрогинах пришёл к нам из глубины тысячелетий, возникнув на самых ранних этапах развития человеческой культуры. Сказания о беременных богах, также как и статуэтки богинь, наделённых мужской бородой, были и у древних египтян, и у индусов, и у греков. Известен, например, миф о беременности Гора, одного из главных богов египетского пантеона. Всё это свидетельствует о том, что тема двуполости играла важную роль в религиозном мировоззрении первобытных людей.

Сейчас трудно установить назначение этих мифов. Наверняка можно утверждать лишь то, что с их помощью уточнялась роль каждого из полов в деторождении.

Миф, пересказанный Платоном, утверждает, что половое разделение (а вместе с ним и любовное влечение, как гетеро– , так и гомосексуальное) пришло в наш мир на смену эре двуполых андрогинов, неспособных к размножению. В его основе лежит историческое открытие: люди узнали о том, что у ребёнка есть не только мать, но и отец. То, что сейчас известно даже малым детям, для наших предков долгое время оставалось тайной. Роль материнства была очевидной всегда, но то, что зачатие результат полового акта и что оно вызвано попаданием спермы в половые пути женщины, стало известно людям лишь в ходе их наблюдений над одомашненными животными. Мы можем предположить вероятное время подобного открытия и возникновения мифов, его формулирующих: это случилось в эпоху перехода от собирательства к скотоводству и земледелию.

Между тем, то была переломная эра в истории человечества, когда власть в первобытном обществе стала переходить от женщин к мужчинам. Падение матриархата сопровождалась тем, что дети, которые прежде учитывались по линии матери, стали причисляться к родне отца. Одновременно с патрилинейностью возникло и право наследования отцовского имущества. Становление новых отношений и понятий не обходилось без ожесточённой борьбы. Из глубины веков до нас дошли легенды и сказания, пытающиеся поставить под сомнение роль каждого из полов в деторождении. Многим религиям присущи мифы о непорочном зачатии. Их идеологическая направленность и связь с попытками защитников матриархата удержать уходящую от них власть, очевидны: участие отца в деторождении, мол, вовсе не обязательно. Сохранились в памяти людей и контрмифы, придуманные мужчинами. Так, нартский богатырь Сослан был рождён не женщиной, а каменной глыбой, на которую упало семя его отца. Подобные мифы есть и у других народов.

Разумеется, древние идеологические споры сейчас не актуальны, их пропагандистская подоплёка давным-давно позабыта. Живучесть же мифов объясняется их родством с какими-то неизменными свойствами человеческой психологии. Эти сказания задевают некие вечные струны в половом самосознании людей. Кто из мужчин, если и не завидовал яркости оргазма, переживаемого женщиной, то уж, по крайней мере, не желал бы хотя бы приблизительно получить представление о том, что она в этот момент испытывает?! Из психоанализа известен женский комплекс зависти к мужскому члену, который своими истоками уходит в детские наблюдения девочек. В отрывке из романа Ле Гуин, процитированном ранее, этот комплекс претерпел весьма красноречивую метаморфозу. Эстравен якобы не завидует наличию члена у своего друга-землянина, а, напротив, испытывает жалость к его владельцу (слегка комичную, если подумать!). Но, если бы столь энергично отрицаемой зависти не было бы на самом деле, то не возникла бы и нелепая забота гетенианца о том, что верзила-негр может повредить свой чересчур громоздкий орган.

Вскользь замечу, что мифологическое творчество, подобное созданию легенд о Гермафродите, возможно и в наши дни, причём оно свойственно людям, порой вовсе не знакомым ни с языческими мифами, ни с Платоном, ни с “Метаморфозами” Овидия. Мой пациент, например, создал компьютерное изображение своей жены, снабжённое грудными железами и фаллосом – мужским членом в состоянии возбуждения и готовности к половому акту. Он наслаждается, наблюдая половой акт этого андрогина с собственным изображением, создавая из обеих подвижных компьютерных фигурок самые замысловатые позы.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю