Текст книги "Генерал-адъютант его величества (СИ)"

Автор книги: Михаил Леккор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

– Да вы что!? – несколько удивился Александр, – но ведь его сегодняшние объяснения серьезны и объективны! Я, во всяком случае, не нашел никакой ядовитой крамолы в его интерпретации.

– Ах, бросьте! – Макурин улыбнулся, но голос его был серьезен, – генералы не ученые, последнее дело требовать от них глубоких объяснений. Меня волнует другое. Ваш августейший отец, император Николай I, перед тем уехать отсюда, разработал блестящий план наступления в общем направлении на Дунай. Он и от нас перед отъездом рассказывал это и, безусловно, требовал наступать.

Между тем, вы, ваше императорское высочество, легко перешли на другую позиция, а именно оборонительную позицию Петра Христиановича. А ведь объяснять бледную деятельность фельдмаршала Витгенштейна перед монархом, очень даже вероятно, придется вам! Вы этого хотите, если честно, господин цесаревич?

– Хм! – неодобрительно буркнул Александр, потом надолго задумался. Подходить к их обеденному разговору именно так он и не думал. И ему это не понравилось, по крайней мере.

Наконец он заговорил, все еще защищая свою позицию:

– Слова Петра Христиановича мне показались убедительными. В конце концов, он боевой генерал, главнокомандующий Действующей Армией, ему и решать. Я же, честно говоря, хоть и не штатский ханурик, но и не боевой генерал точно.

– Совершенно верно, ваше императорское высочество, я тоже штатский деятель, ханурик, как вы сказали. Но проблема не в этом. Есть две существующих концепции военных действий – императора Николая I и фельдмаршала Витгенштейна. Сторонником которой вы являетесь?

Если подходить к проблеме именно таким образом…

– Конечно, моего отца, императора Николая! – твердо сказал Александр.

– Вот именно с таких доказательств вы и должны идти, – закончил разговор Макурин, – и не слушайте генералов, ораторы они слабые.

Разумеется, это было не так и генералы тоже имели право на слово, но Андрей Георгиевич должен был сбить цесаревича с его соглашательских позиций, которые очень нравились самому Александру и очень негативно шли России. Говорить же по иному, то есть доказывать правильность именно своей позиции перед сонмом генералов во главе цесаревичем, он считал крайне неправильным.

– Во-первых, один в поле не воин, генеральская масса его совокупно собьет, если захочет, или если он их позлит;

– Во-вторых, если он победит, то получается, что будет отвечать. Но как отнесутся к этому генералы и… император Николай? Он ведь тоже хотя бы из любопытства, поинтересуется – кто, где, и в какой части его наступательного плана изменили? Ведь армия-то как стояла на зимних квартирах, так и стоит, хотя императорский рескрипт был недвусмысленный – наступать!

– И, наконец, в-третьих, Макурин и сам до конца не был уверен в своей позиции и уж крайне не желал быть во главе армии. Во главе любого дела должны идти профессионалы, и лучше посредственный боевой генерал, чем Андрей Георгиевич непобедимый штатский любитель. Победить-то он победит, но какой ценой и будет ли это победа? Все же он обычный торговец, проще говоря, если уж говорить открыто, спекулянт, купи – продай, пусть и в ранге попаданца.

А так он всего лишь поддерживает концепцию императора Николая I. Ах, вы против, тогда обоснуйте! Или вы все-таки инсургенты, кровавая блямба среди честных лиц российского чиновничества!

Не каждый ведь осмелится после этого спорить с его высокопревосходительством, тем более, в ранге святого, которого все признали таковым и даже Самодержец! Макурин даже про себя подумал, что ведь на 100 % никто не будет ломать свою карьеру, чиновника ли, военного ли. Если даже цесаревич Александр, наследник российского престола, и на 99 % будущий император, не решается. В его прошлой реальности он точно был монархом под нумером 2, скорее всего, и здесь будет таковым, а все равно аж посерел, когда понял, что ненароком встал в оппозицию «дорогому папа».

Ха-ха, после того как Макурин промыл мозги его августейшему в будущем собеседнику, тот, оскипидареннный, полетел к фельдмаршалу объясняться. Между двух вариантов – получить тяжелый разговор с папА (ударение на французский манер на последнюю гласную) и взвинчено поговорить со старым Вингенштейном, – он без колебаний выбрал бы последний. И уже, между прочим, без колебаний, начинал.

Андрей Георгиевич с ним не пошел. Он предпочел бы, чтобы его фамилия в этом жизненном писке никак не проявилась. Пусть будущий вполне вероятный конфликт между цесаревичем и его августейшим родителем пройдет без него, а то в российской государственной мельнице он оказался очень близко к жерновам. Это, конечно, самая ценная часть мельницы и здесь мелют муку, но ведь и его ненароком смелют! Не то, чтобы он боялся, но это такой политически интимный момент, когда снова встанет вопрос, кто в России император? А он, слава Богу, уже от этой пропасти отошел и снова приближаться не хотел. И так действительно не хотел, что даже передумал немного вздремнуть и решил проветриться, прогуляться до ближайшей линейной части – Астраханского пехотного полка – и провести в ном молебен. Он ведь святой, кажется, или просто гулять вышел?

В Астраханском полку его не ждали, хотя командир полка полковник Самойлов попытался доказать противоположное. Впрочем, весьма умеренно, а полк действительно споро строился. Не потому, что святой прибыл, а просто командир цепко держал в своих руках часть. За это Макурин простил ему некоторую ложь и даже стаканчик водки, принесенный по приказу полковника денщиком вместе с немудреной закуской. Перекрестил Самойлова, сказал между делом:

– Я не только слуга Господа Бога, но и еще человек и ничто человеческое мне не чуждо. Но все же предпочитаю не начинать любую затею, особенно богоугодную, сразу с водки.

Полковник, наконец-то, немного смутился, предложил выйти к построенному полку. Макурин на него не обиделся, даже мягко улыбнулся, давая понять, что ничего не происходит. Командир полка – это человек, который поведет на смерть тысячи человек, и, может быть, даже себя, что уж ему надоедать всякими мелочами!

Вышел к воинам. Полковой священник суетился с последними частностями – священную воду и елей проверить, пыль с икон стереть. Дело это мирское, хотя и немного божье. Ведь не сам же Бог будет чистить свои изображения?

Благословил священника, перекрестился на священные полковые религии. От этого таинства икона вдруг заблестели, а изображения на них очистились. Словно каким чудодейственным очистителем по ним прошлись, а сами иконы запахли нечто вроде елеем.

Священник слегка пошатнулся от такой благодати, перекрестился, представился:

– Полковой священник Илизарий, преподобный. Что мне теперь дальше делать, подскажите?

Стоящие неподалеку солдаты и офицеры зашевелились, зашептались, стоящие в задних рядах и поодаль вытянули головы, пытаясь понять, что там произошло.

Макурин посмотрел на них, на яркое солнце. Молодец Илизарий, сметливый все же. Не потому, что не знает, что делать, а потому, что рядом с ним Святой и от него надо что-то услышать!

– Батюшка, – негромко, но открыто попросил, почти благословил на богоугодное действие святой священника, – пройдите за мной вдоль строя с иконой, а дьякон пусть окропит священной водой. Я же пойду впереди, буду благословлять наших воинов!

Небольшая группа священников, Макурин среди них, хоть на Земле его никто не причащал на сан, зато на Небесах озаботились, прошлись вдоль строя.

Прошли медленно, Андрей Георгиевич никуда не спешил, благославлял, стараясь, чтобы божий дух оказывал влияние не только на солдат первой линии, но и задних. Благословлял, не только крестом водил по горизонтали и по вертикали, святой захватил Божье терпение и радость и передавал его воинам, да так, что они, казалось, вот-вот взлетят на крыльях Божьего внимания.

А когда батальный командир капитан Ротман, протестант по исповеданию, начал слишком громко выражать нетерпение по поводу затянувшего богослужения, Макурин и к нему подошел и спокойно заговорил, а потом даже перекрестил. Трудно сказать, что он говорил, разговор был негромкий, даже близлежащие его не слышали, но Ротман в итоге был явно ошеломлен и смотрел на всех, никого не видя.

А уже в конце святой на виду у всех перекрестил и благословил полковое знамя. Ткань его мелко затрепетала, словно кто прилежно его чистил. Затем вдруг лик Божий ярко засиял, а его взгляд потеплел.

Макурин прочитал проповедь. Не потому что надо, а потому как что за это приход священника в народ без небольшой речи:

– Воины! Это война не религий, Господь добр и милостив ко всем вне зависимости от того, как вы молитесь и как креститесь. Но Бог очень не любит, когда целый народ через чур наглеет и считает, что он первый изо всех. И если вас ждет там смерть, то потом только благословенный рай. Благословляю вас, дети мои!

И после прочее молитву во славу Господа.

Солдаты и офицеры Астраханского полка и без этого были с большим моральным веянием, а после стали готовы с радостью идти в бой.

Макурин же вернулся обратно. Он выполнил свой долг святого и теперь очередь за генералами. А вот с этим было как раз неблагополучно. Во всяком случае, с фельдмаршалом Вингенштейном.

На краю селения, в котором располагались Ставка и Главный штаб Действующей армии, Макурин встретил строй всадников (в больше степени генералов и офицеров) во главе с хмурыми цесаревичем и не менее хмурым Главнокомандующим.

– Не поедите с нами, Андрей Георгиевич, – мягко приказал, а, по сути, попросил Александр, – Петр Христианович хочет показать мне бедственное положение хотя бы близлежащих полков. Посмотрим доводы, как ЗА так и ПРОТИВ активной войны.

Кроме слов Александр показал и глазами – помоги, Главнокомандующий уперся в своей позиции и не двигается ни на дюйм. Я один ничего не смогу сделать.

Андрей Георгиевич согласно кивнул. Нет, он, конечно, не хотел бы показать себя рядом с первыми лицами в Действующей Армии, но если не получаются у них самих, то он поможет. Ставки-то велики, тысячи жизней убитыми и ранеными. Кроме того, ему очень хотелось увидеть свою структуру снабжения. Как-никак, потрачено уже сейчас более миллиона рублей (астрономические для того времени деньги). А сколько людей он сюда направил и сколько личного времени потрачено. Хочешь – не хочешь, а поинтересуешься, как дела, любезные?

Поскакал чуть поодаль Александра и Петра Христиановича, но впереди господ генералов. Не потому что заважничал, просто так положено.

К своему крайнему удивлению, они приехали в тот же самый Астраханский полк, в котором он только что провел богослужение и затем уехал. Не зря говорят, торопливость хороша только при ловле блох. А в остальном лучше не торопится. Последовал бы совету полковника Самойлова пообедать, проверил бы, как старательно работают его люди и высокопоставленных сановников бы дождался. Эх, торопыжесть, и ведь не пятнадцать уже лет!

Построили полк, и уже Витгенштейн скрипел зубами и досадовал. Да, мундиры у солдат и даже офицеров были заметно обтрепаны, от обуви остались одни оденки. Но моральный дух военнослужащих был удивительно высок, солдаты утверждали на вопрос, готовы ли в бой? охотно и даже радостно, словно их там ждали не кровь, страдания и даже смерти, а обильный обед с мясом и водкой. В армии фельдмаршал отличается поручика, прежде всего, большими возможностями для удовлетворения собственных потребностей, в том числе любопытства. И капитан Ротман раскрыл полковую тайну, – оказывается, здесь только что было богослужение!

Цесаревич и Главнокомандующий переглянулись. Потом оба обернулись на Макурина. Что уж там было больше – укоризны от секретности его задания, или благодарности от эффектности действий – Макурин так и не выделил. На всякий случай отбрехался:

– Что вы от меня ждете, господа? Я непременный слуга Господний и в армию приехал, прежде всего, для молитв и богослужений. Если вы думали о другом, то поздравляю вас – вы очень наивны!

Два таких высоких деятеля, конечно, не ожидали от собеседника столь нелюбезных слов. В другой стороны, а что они ждали от святого? И доклада они, кстати, и не должны были ожидать. Пусть один из них является представителем императора и сам вскоре станет императором, а второй был Главнокомандующим Действующей Армией и фельдмаршалом, то есть по линии военной ему никто командовать не мог, наоборот, он сам мог приказывать любому, кроме, пожалуй, военного министра. Однако и их собеседник был не лыком шит. И если над ними еще были начальники на Земле, или начальник хотя бы, то над Макуриным лишь один Господь Бог. А учитывая его статус – святой, то есть представитель Бога, – это ему требовалось командовать ими. По крайней мере, он был точно чином старше.

Витгенштейн, как старый военный, снова понял это первым. Он отдал честь и сказал, что отныне он будет его преданный слуга.

«Еще бы, – подумал Макурин, – Ротман, наверняка, рассказал, как повлияла на него краткая проповедь. А я ведь говорил вам – Богу все равно, какие у вас перья и как вы молитесь. Богу, главное, ваша искренность и рьяность».

Андрей Георгиевич подумал еще немного, потом решил, что хватит нудеть. Скоро начнутся довольно-таки жесткие бои!

Глава 13

Петр Христианович Витгенштейн, имея огромный жизненный опыт, сумел найти выход из рискованного положения – из «артиллерийского огня глазами». в котором он, как неожиданно самый слабый, скорее проиграет, – предложил пойти пообедать, чем полковая кухня пошлет.

При этом он требовательно посмотрел на полковника Савельева. Чувствовалось, что командир полка сейчас поставил перед жестким ультиматумом – или подыграть Главнокомандующему или немедленная отставка с тяжелыми бумагами. Еще в советскую эпоху так делали. Выпнут вежливо – нечего тут себе нервы портить. Ну а в Санкт-Петербурге распечатают служебный пакет, да прочитают характеристику Витгенштейна, так только и остается, что «повысить» до командующего какого-нибудь гарнизона в провинциальной Сибири. И чтобы на тысячи верст вокруг безлюдье…

Командир полка высчитал ситуацию ничуть не хуже попаданца. И в XIX веке умели играть в подковерные игры не хуже, чем в будущем. Гостеприимно картинно раскинул руки:

– Ваше императорское высочество, господа! Позвольте вас пригласить к столу полкового собрания. Рецептура не сложная, но весьма сытная. голодными вы отсюда не уедите!

Эк полковник, а все-таки промахнулся, малой, будет тебе от Главнокомандующего на орехи! Вот если бы ты пригласил на жидкую кашу размазню, да на остаток ржаных сухарей вдобавок, тогда бы ты потрафил своему фельдмаршалу. А то ведь действительно не голодный паек, хотя и столичным его не назовешь: на первое уха из стерлядки, густая, аж ложка стоит, на второе даренные копченые куры. Запить на выбор – французское шампанское, итальянские вина. На десерт кофе с ликером, торты и пирожные, фрукты. Вот ведь как!

Да после такого обеда говорить о скудном пропитании армии никак нельзя. Кстати, а ведь в самой Ставке питались как бы и похуже. Во всяком случае, даже цесаревичу суп подавали мясной, но жиденький, а бедную курицу делили одну на троих. Что Петр Христианович страдает желудком и на стол особливо не подавали жирное и острое, чтобы не нервировать старика? Или, что еще хуже, высокопоставленным гостям пытаются убедить о плохом положении в армии и еще под этим соусом пытаются выпнуть обратно в Санкт-Петербург? Ведь это уже даже не наглость, это чуть ли не революция, черт побери!

Андрей Георгиевич вкусно погрыз грудинку курочки, негромко отпил вкусное шампанское и с нехорошим интересом открыто посмотрел на Главнокомандующего:

Что же вы теперь нам скажите, фельдмаршал, какую еще нарисуете трогательную сказку об остром недостатке продовольствия в армии?

Цесаревич Александр, чувствовалось, тоже имел недовольные вопросы к фельдмаршалу. Но вот что было интересно, и Главнокомандующий имел какие-то вопросы хотя бы к местному хозяину, и это было не только недовольство к неподдержке фельдмаршала. Слишком уж была разница между двумя военными в чине и должности, чтобы оспорить какой-либо вопрос. Да, конечно, они оба дворяне и оба имеют определенную свободу слова. Но одновременно, один фельдмаршал и Главнокомандующий, а второй полковник и командир провинциального полка! А ведь это военные, господа, а не какие-нибудь штатские!

– Извольте объясниться, полковник, о вашем обеде! Вы питаетесь куда лучше, чем я в Ставке!

Недовольство фельдмаршала было видно невооруженным глазом, и Самойлов даже встал по стойке смирно, что, в общем-то, не требовалось, по крайней мере, в столице. За столом же! Хотя Макурин его понимал, даже не являясь военным и жителем XIX века. Недовольное высокое начальство всегда во все времена приводило к ухудшению положения подчиненных при чем прямо противоположено – чем больше недовольства, тем хуже положения.

– Ваше высокопревосходительство! – доложил он так, словно на плацу докладывал – громко и торжественно, – еще сегодня к завтраку мне бы нечего вам предложить, кроме постной каши на воде и в лучшем случае, по одному ржаному сухарю, а на аперитив – холодную кипяченую воду. Но буквально за несколько часов до вашего появления, когда мы имеем счастие вас лицезреть, из столицы прибыл большой обоз с продовольствием. Старший оного обоза представил мне предписание военного министра о долговременной службе именно с этой кампании. И что часть кормовых денег будет даваться на пропитание уже в столице!

– Да? – несколько удивился Главнокомандующий, с удовольствием глядящий на стройного полковника, – это что же, ваш полк такой особый, что единственный снабжается из столицы самим министерством?

– Не могу знать, ваше высокопревосходительство! – строго по форме доложил полковник. Действительно, командир полка – это не та шишка, чтобы ему сообщили о положении в Действующей Армии из столичного министерства.

Кстати, – подумал Макурин, – а ведь военный министр мог бы и написать какую-нибудь цидулку в Армию. А то уже как-то неудобно становится перед Главнокомандующим. Зиц-председатель Фунт становится, а не боевой фельдмаршал!

Впрочем, вскоре все оказалось нормализовано. Бюрократизм Николаевской эпохи хоть и был медлителен, но прочен. И любой приказ выполнял строго до последней Яти.

Еще в конце этого же обеда прибыл императорский фельдъегерь с самоличным императорским рескриптом. Витгенштейн сам распорол столовым ножом пакет, прочитал и удивленно хмыкнул. Потом отдал бумаги, но не цесаревичу Александру, а Макурину. Хотя он посмотрел мельком и сразу отдал цесаревичу. Это было то послание, о котором они обговаривали еще до отъезда из Санкт-Петербурга.

Предполагалось было, что официальные бумаги об уровне их полномочий привезет курьер. Ибо как-то неприлично наследнику престола и святому от Неба, министра и действительного тайного советника на Земле самим везти документы. Правда, договаривались было, что письмо будет от военного министра и как бы неофициально, а получилось от императора и очень даже официально. Но что делать, они же не знают обстановку в Зимнем дворце после их отъезда. Может быть, так было надо. Тем более само письмо было в формальной форме, но с неофициальном стиле. Николай, как бы вначале просто сообщал о том, что в армию приезжает его старший сын и небесный покровитель России святой Андрей:

– Милостивый государь Петр Христианович! – писал он, – для административного напора посылаю вам своего сына, цесаревича и наследника Александра, а также святого Андрея и действительного тайного советника Макурина.

«Эхма, – мысленно посетовал Макурин, – надо хоть прозвище какое придумать. А то ведь и сам не знаешь, о ком идет речь – об апостоле Андрее или о тебе грешном».

Во второй части письма, однако, император Николай довольно плавно перешел к официозу и уже просто приказывал:

– Исходя из существующего положения, святой покровитель Андрей среди них является старшим. Предлагаю вашему высокопревосходительству непременно помнить, что святой Андрей наш покровитель не только в этом свете, но и в том. Все предложения и приказы его преподобия обязательны, как мои личные.

«М-да, а про цесаревича Александра такое не написал. Странно, или имеется в виду, что титулы цесаревича и наследника уже само по себе говорят?

О, а вот о моей кампании:

– С сего года для улучшения снабжения и одновременно для сокращения расходов будет проведен эксперимент. Армия более не будет снабжаться сама путем покупки продовольствия на казенные средства. Специальная частно-государственная кампания будет доводить продуктов до полков, а платить будет министерство.

И уже в конце письма прямо приказывалось:

– Как только позволят погодные условия и состояние армии, ваше высокопревосходительство должны отдать приказ на наступление.

– Вот это славное письмо! – с удовлетворением отметил фельдмаршал Витгенштейн, – четко и понятно. С удовольствием буду выполнять приказы его императорского величества!

Можно подумать, что у тебя есть другие возможности, – саркастически хмыкнул Макурин. Потом передумал, посчитав, что Главнокомандующий имеет много прав и способностей для торможения движенияармии.

Между тем, Витгенштейн действительно ВЫПОЛНЯЛ, а не искал причины для дальнейшей остановки на зимних квартирах. Войска еще стояли на места, ведь молдавская грязь была страшна. Но, между прочим, интенданты получали продовольствие и снаряжения, командиры проводили первые пробные походы, небольшие пока. Солдаты стряхивали зимнюю вялость и, на сытном довольствии прямо-таки на глазах оживали. А кавалерия уже и начала воевать, обороняя основные силы армии и пробуя уколоть врага сама. Турки понесли заметные потери, и сильно утихли. Правда, и наши потери были и в убитых, и в раненых.

Погибших тожественно похоронили (их было трое), а раненых уложили в боевой госпиталь. Александр, честно говоря, больше для траты собственного времени, чем для лечения раненых, ибо цесаревич был не врач, а сановник, решил приехать к ним. Андрей Георгиевич, конечно же, поехал следом.

Точнее даже, он ехал в ближайшие дни обязательно, поскольку понимал, что его благословения, хотя и не лекарства, но обязательно помогут пострадавшем. Ведь больным его усилия очень даже помогали, так почему бы раненые не станут выздоравливать? Александру он говорить об этом не стал, и для всех окружающих это был приезд цесаревича и наследника Александра со свитой.

Сам цесаревич, тем не менее, так не думал, или, по крайней мере, подозревал, что реальность окажется другой. Но молчал, и Макурин ему в этом был благодарен.

Это была все же вторая четверть XIX века. Воевали люди давно и часто, а вот военная медицина развивалось еще слабо. В госпиталях размешались офицеры – дворяне, а простонародные солдаты были в полковых лазаретах. Разница заключалась в питание и быта, а лечение в обоих случаях было примитивно – остановка кровотечения, грубое хирургическое вмешательство, борьба с инфекциями.

Нет, определенная помощь все же была, но очень немного. И эффект тоже небольшой. Двадцать – тридцать процентов раненых выживало. С одной стороны, максимальный уровень – целая треть поступивших в госпиталь, а ведь туда попадали только те, кто сами не могли двигаться, с другой стороны, только треть раненых могли выжить. А две трети, несмотря на все усилия, умирали!

С такими пессимистичными мыслями Макурин вошел в госпиталь. Он был еще небольшой, даже точнее, работала только одна большая светлая палата, в которых располагались семь офицеров. И даже почти не стало шесть.

Александр, а значит, и свиту, у входа задержали (заболтали) врачи. Андрей Георгиевич все этим не очень не интересовался, служители им тоже не очень. Скромный штатский наряд. Не в мундире и не в вицмундире, и даже без наград, кому он был нужен?

А в палате, в которую они должны были попасть, царила печальная атмосфера. Около одного из раненых, молоденького корнета, почти хорошенького, если так можно говорить паренька, суетились трое служителей.

– Убираете? – не понял Макурин. Тяжелораненые (и тяжелобольные) не могли сами за собой ухаживать и нередко ходили под себя. Такова темная сторона деятельности медиков и с этим ничего не делаешь.

Один из служителей, уже пожилой, но благообразный, перекрестился и негромко сказал:

– Отмучался бедолага, пусть земля ему будет пухом!

Макурин удивился, ведь по внешнему виду, в общем-то, и почти не видно. Кожа серая, потому как кровь не снабжается, так другие раненые не меньше серости имеют. И аура, как у других. Только снизу с краю чернота пробегает. Вот он, явный признак! Чернота быстро займет ауру, и когда смерть окажется господствующей, душа покинет тело. Но все это происходит быстро, в XXI веке наука считает, что мозг умирает в порядке 5 минут, это по светски о душе так говорится.

Но раз аура показывает, что смерть была недавно, значит, душа еще на месте, и можно постараться оживить молодого человека. Рано ему еще умирать.

– Оставьте его в своей постели, – Макурин был уже в плену церковных таинств и не заметил, что говорил властно, сильно, как святой и министр, в обоих случаях закрытый неимоверной властью и полномочиями.

Служители, однако, это сразу поняли и без спора отошли. Благо, нарушение произошло небольшое и не столь важное. Властный гость, судя по одежде, церковнослужитель, хотя и одетый не совсем по православному канону, но ведь и умерший еще вопрос, православный ли?

А Андрей Георгиевич, едва подождав, пока они оставят тело в покое, начал молиться, обращаясь и к Господу Богу, и к архангелам и к херувимам, и к почтенным апостолам, прося всех их помочь оживить молодого человека, пострадавшего за правое дело. Звали его, оказывается, Алексей Берг, и был он протестант, но кому какое дело? Ведь пострадал за Бога и русского государя, и значит, имел право на помощь.

И ему помогли, Макурин даже не мог понять кто, но некое небесное существо, яркое красивое, оказалось в палате буквально на миг и потом исчезло, оставив после себя теплое почтение к жизни.

Люди только еще начали понимать, что здесь произошло, молясь и крестясь, кто физически мог, как умерший ожил и теперь воскрес, как второй Лазарь.

Попаданец, близко стоявший к Бергу, хорошо видел, как вначале кожа на лице приобрела живой вид, потом открылись глаза, и Алексей хрипло произнес:

– Пить!

Поскольку в руках у него ничего не было, Макурин обернулся к служителям за необходимой помощью. Пожилой из них, правильно догадавшийся, поспешил за стаканом и небольшим сосудом с водой, стоявшим над одном из подоконников.

Андрей Георгиевич, ругая себя за недогадливость, перекрестил стакан с водой и, за одним, служителя. Из-за этого вода заискрилась, словно на ярком солнце, а служитель покраснел. Ему явно стало душевно хорошо. Впрочем, святой уже не обращал внимания. Он быстренько взял стакан и преподнес его ко рту умерш… больного, подняв голову.

Берг жадно пил, словно не пил уже много дней. Хотя Макурин его не винил. По крайней мере, душа его оказалась за много верст отсюда, оторвавшись от тела. А само тело смогло не только умереть, но и ожить.

Напившись, корнет попытался получить и информацию:

– Что со мной было?

Экий ты, – подивился Макурин, – будто мы знаем? Внешне ты умер, а внутренне знает только лишь Бог. Даже наука XXI века не может полностью ответить. Да и вопрос, правильно ли она интерпретирует идущие процессы.

Не желая ставить себя в неловкое положение, ибо точно ответа не стал, а предполагать не хотел, попаданец лишь мягко улыбнулся и поднял стакан, – мол, хочешь еще? В ней было еще наполовину жидкости, явно не всю жажду поглотил.

Берг с благодарностью согласился и припал к стакану, как живительной влаге. Пожилой служитель в это время не нашел ничего лучшего, как сказать откровенность в ответ на вопрос:

– Вы умерли, а потом вот его преподобие вас оживил и вы опять живой и в полном здравии.

Алексей Берг от неожиданности от такой новости звучно поперхнулся, пролив воду на лицо и на подушку.

Макурин поднял стакан в воздух, посмотрел на него. Жидкости в нем почти не осталось.

– Эдакий вы, – пожурил он ласково, – помогите теперь молодому человеку убрать воду с лица. Как вас, кстати, зовут – величают?

– Сергий прозвали родители, ваше преподобие, – голос был теплый, но звучный, Макурин и сам бы от него не отказался.

Сергий же начал хлопотать, не только вытерев воду с лица простынкой, но и осторожно заменив сырую подушку на запасную.

– Господа! – озвучил меж тем предложение Макурин, – поскольку нужды в вас больше нет, то вы можете идти.

Он был человек немаленький, как в должности, так и в классе, но все-таки госпитальные служители могли бы осмелиться, и осторожно отказаться. Ведь не их же начальник и нечего тут командовать!

Но служители, которые служили, вообще-то, в госпитальном морге, ничуть не удивились приказу благородного гостя. Поклонились и вышли в коридор. А уж там вдалеке прозвучало:

– А прямо на наших глазах произошло чудо чудодейственное – преподобный оживил мертвого человека!

Вот ведь озорник! – покачал головой Макурин, – высечь бы его за грубость, дабы и ему, и другим не было наглости так смелеть.

Но голос был такой веселый и наивный, проникнутый такой беззаветной веры в Бога, что он лишь коротко улыбнулся. Улыбнулись и все окружающие, даже Берг. А Сергий, покачал головой, сказал, подавив улыбку:

– Это Костянтин, бедовая голова. Тело такое наел, орясина, а вот с головой до сих по не дружит.

– Пусть его, – решил Макурин, – пускай идет с Богом, нам не мешает.

Ну коли святой так решил, а то, что он святой, никто уже не сомневался, то и остальным не повадно. Они лишь еще раз улыбнулись, теперь уже облегченно за этого дурака, который ни за что, не про что едва не попал под воинское наказание. Это ведь Бог может быть всепросляющий, а человек нет, даже священнослужитель.

Макурин, еще раз перекрестив корнета, перешел к следующему раненому. Там его и застал Александр со своей свитой и врачами. Сразу стало шумно, хлопотно. То, что самим раненым будет нехорошо, никто не подумал. Ведь его императорское высочество сам пришел с генералами и сановниками!

Кстати, похоже, и сами раненые подумали так же. И даже больше, для них цесаревич это непременно награды – ордена, чины, а кое-кому и аренда. Чем не откуп от шума и ранении?

Александр перекрестился, сделал сумрачное лицо:

– Начнем, пожалуй, с самого грустного. Мне сказали, один из вас сегодня умер, упокой Господь его душу.

Поскольку местные врачи были еще не в курсе, ответить пришлось служителю палаты Сергию.

– Ваше императорское высочество! – низко поклонился он, – это был корнет Берг. Только он уже жив. Вот он.