Текст книги "Другая дверь"

Автор книги: Михаил Климов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

34

– Дай в местной… – пошел он ва-банк.

Двести пятьдесят марок за мобильник было нижним пределом, который он назначил себе вчера вечером.

– Тогда шестьсот… – продолжил торговлю лысоватый.

Прохоров настолько обалдел от счастья – не ошибся, выиграл – что слов не нашел, просто кивнул, соглашаясь.

– А в качестве компенсации за эти сорок пять марок…

– Сорок восемь… – автоматически сосчитал Слава.

– Ну, сорок восемь… – примиряюще поднял руки хозяин ресторана, – с меня адрес магазина, который торгует старыми русскими книгами.

У нашего героя рухнуло сердце…

Вспотели ладони…

И, защищая неизвестно что, поднялись плечи…

Откуда он знает?

Однако, как оказалось, ничего криминального в последней реплике лысоватого не было. Он не следил за Славой и не умел читать чужие мысли. Просто вчера, демонстрируя возможности своей шариковой ручки, наш герой писал на салфетке, которая и была тут же продемонстрирована нашему герою…

Ну, все помнят, что он писал (а кто не помнит, может подняться на пару глав вверх и перечитать). Только Прохорову казалось, что ничего особенного в том тексте не было, просто фразы, набор слов для показа возможностей пишущего предмета. Но сейчас он перечитывал набор слов и видел, что душевная боль прорвалась таким образом наружу, прямо-таки заливая мятую бумажку.

Сегодня он такого уже точно не написал бы…

Но лысоватый, как настоящий торговец, попробовал учесть в торговле и эту самую боль…

Хотя можно было совсем не учитывать, Слава и так был до неприличия рад результатам сделки.

– Вот тебе визитка, – хозяин ресторана одной рукой бросил на стол карточку, а другой, аккуратно сложив, убрал во внутренний карман три сотенные бумажки коричневого цвета. – Он поляк, торгует книгами всерьёз, и русскими тоже… Мой старый клиент…

И проследив взглядом за глазами собеседника, почёл себя обязанным объясниться насчет рублей:

– Храню их на черный день…

Такое отношение к рублю (как к крепкой и устойчивой валюте, на манер доллара или евро в начале двадцать первого века) настолько поразило нашего героя, что следующий свой вопрос он задал только через минуту, восстановив перехваченное дыхание:

– А с чего ты вообще взялся торговаться в рублях?

– Но ты же сам, – глаза лысоватого смотрели подозрительно, – сказал «ни копейки»…

Прохоров не смог скрыть удивления, что обычная идиома в два с лишним раза увеличила сумму сделки, лысоватый понял, что лоханулся, но поезд уже ушёл и можно было только помахать ему мокрым от слёз платочком на прощание.

Слава поступил честно: придя домой, положил перед Песей Израилевной пятьдесят марок.

– Это шо? – испугалась она.

– Твоя доля…

Надо было бы по сюжету сказать всякую пафосную дрянь – «за твою доброту и участие» или «за то, что ты такой хороший человек», но Прохоров пафоса не выносил, да и объяснять старухе, что она хороший человек, было поздновато. И слова такие были трудны для понимания нормального человека…

А тут – «твоя доля», и всё ясно…

Мадам Шнор долго смотрела на своего постояльца, изредка переводя глаза на деньги. Видно, никогда раньше она так легко не зарабатывала эти несчастные пятьдесят марок и сейчас она решала, что же делать дальше и вообще, как жить…

– Ты можешь жить у меня сколько хочешь… – наконец сказала старуха, – И ещё завтра я отведу тебя к Давиду. Вы с ним, я уверена, что-нибудь зрозумиете за старые книги…

– Нет… – возразил ей наш герой.

– Нет? – на лице Песи Израилевны обозначилось неподдельное горе. – Нет? Ты не пойдешь к Давиду?

Ну, как тут было не пойти?

– Пойду… – согласился Прохоров. – Но только сначала к твоим друзьям, которые умеют работать с документами, потом на почту, а уж потом…

– Так тут же всё рядом…

Вот так они и оказались в то утро на улице, провожаемые разнообразными взглядами.

– Вот почта… – показала рукой Песя.

– Сначала документы… – наставительно возразил Слава.

– Это – туда…

Старухе явно не хотелось уходить с солнечной улицы, где все на них смотрели, но ведомые жёсткой рукой нашего героя, они все-таки свернули в переулок.

Слава успел еще заметить вывеску на углу – «Шнейдер Шнейдерман». Перевод первого слова сохранился в памяти еще с детских лет и, как понял наш герой, это портной по фамилии Шнейдерман повесил здесь такую поэтичную рекламу. Насчет трусов можно поинтересоваться…

Мозги между тем начали упражнение на тему только что выявленную в реальности:

Кузнец Кузнецов, плотник Плотников, доктор Докторов. К сожалению, не получается учёный Учёнов или мент Ментов, но легко выходит большой Большов, жопастый Курдюков и сучка Сучкова. Последняя существовала в природе и была как раз, когда Прохоров учился в школе, преподавателем немецкого языка…

– Сюдой… – показала Песя на вход в подвальный этаж прямо с улицы. – Говорить буду я…

Кто бы сомневался?

Все или почти все знания в немецком, кроме «спасибо» и «до свидания», ограничивались этим самым «шнейдером». Были ещё в наличии Buch и Leder, но и книга, и кожа для разговора с производителями фальшивых документов нужны были не сильно.

Фальшивомонетчиком (а Слава твёрдо знал: кто делает документы, делает и деньги, технология та же) оказался какой-то по виду пожилой скандинав. Высокий, полный, с голубыми глазами и светлыми (не седыми) волосами и такой же бородой – он скорее напоминал шведа или датчанина, чем немца или еврея.

Несколько минут он изучал русский паспорт, удивлённо погладывая на Прохорова. Потом вернул его Песе и что-то сказал:

– Ты можешь использовать это здесь, – перевела та, – но он не советует тебе тащиться с этим в Россию, тебя там сразу загребут…

Понятно, возраст и рост…

А вот немецкий паспорт вызвал у скандинава отпадение челюсти.

– Как ты умудрился, – перевела Песя, когда челюсть была приподнята настолько, что её владелец смог издавать членораздельные звуки, – не только получить паспорт в сентябре семнадцатого года, но и на такой бумаге, которую здесь для документов не используют?

35

– Ты же знаешь… – несколько стесняясь, ответил наш герой, лихорадочно соображая, говорить или не говорить «шведу» о своём происхождении.

– Я-то знаю… – резонно возразила она. – Но что ему сказать?

А ещё обещала, старая ведьма, сама вести переговоры. Вот так и надейся на женщин…

– Скажи ему, – пришла вдруг ясная идея, которая могла сработать, – что этот документ мне делали в Одессе.

Песя ещё не успела перевести, а «швед» уже задумчиво кивал головой. Видно, услышал знакомое, всеобъясняющее слово. Потом поднял бумагу и тщательно разорвал её на мелкие клочки.

Почему-то напомнив нашему герою школьного учителя, демонстрирующего детям, что бывает, если соединить кислоту с щёлочью.

А швед что-то сказал в конце своего «опыта».

– Ты мог иметь крупные неприятности в переду с этими бумагами… – перевела Песя Израилевна. – Он говорит, что за пятнадцать марок в три дня может сделать тебе настоящие, местные документы. Не соглашайся, – добавила она от с теми же интонациями, – предложи пять, может, и за семь получится…

Так и поступил наш герой.

Сошлись на восьми…

– Теперь ты должен сказать, как ты хочешь, чтобы тебя звали? – перевела старуха новую реплику «шведа». – Так же, как в русских документах?

Тут Слава спохватился, что не знает, а как, собственно его зовут в этих самых русских документах.

Ядрена-матрена, Сысой Амвросиевич Задостойный…

Это просто прочесть полчаса надо, а учить наизусть – неделю…

Как помнил Слава, «задостойником» назывались на православной литургии какие-то молитвы, которые читаются после молитвы Богородице «Достойно есть…». Но как название молитв, явно профессиональное, имеющее хождение только в церковной среде (и запомненное-то только по курьёзности звучания), стало фамилией?

Поистине велик и могуч…

– Нет… – возразил он. – Только не это…

– Тогда выбирай сам… – потребовала Песя, переведя очередную реплику «шведа». – Или он тебе что-то предложит?

Прохоров задумался. Наверное, даже наверняка, лучше, чтобы он знал наизусть, как его зовут. А вдруг швед предложит что-то страшное на манер Ганс Магнус Энценсбергер? Он и помнил этот страшный набор букв только по отличным стихам Ганса Магнуса:

 
Люди только мешают, путаются под ногами,
Вечно чего-то, чего-то, чего-то хотят.
От них одни неприятности,
Ах, если б не было людей…
 

Хм, а ведь это выход.

Почему бы ему не придумать себе немецкие имя и фамилию, исходя из двух параметров: они должны были быть хорошо знакомы будущему носителю, и владелец имени не засветится в мире в ближайшие десять-двадцать лет, а больше Прохоров был уверен, что не проживёт.

Подобным образом поступил герой какого-то американского фильма о перемещениях во времени, став в пятидесятые или даже в восьмисотые годы Клинтом Иствудом.

Бертольд Брехт?

Не годится, уже перед войной был знаменитым писателем, а до войны осталось всего двадцать восемь лет – маловато… Хорошо он будет выглядеть, если лет через десять на какой-нибудь тусовке или в книжном магазине встретится с настоящим Брехтом и они, протягивая друг другу руки, одновременно скажут:

Бертольд Брехт…

Герман Гессе?

Тоже нет, и по тем же самым причинам…

Гюнтер Грасс?

Тут уже всё подходит с возрастом, только чего-то не хочется быть Гюнтером, больно на слух Славы имя было противное…

Может, попробовать какие-то сочетания?

Генрих Гёте?

Фридрих Воннегут?

Вильгельм Барбаросса?

Нет, не пойдет…

Ну, как он потом вспомнит, от кого он взял имя, а от кого фамилию?

По профессии?

Но, подумав немного, Слава понял, что слишком хорошо для такого дела знал немецкую культуру.

Вот запомнит он, предположим, что имя у него от философа.

А от какого?

Георг Вильгельм Фридрих от Гегеля?

Или Фридрих от Ницше или Шлегеля?

Или вообще от Энгельса?

И кто сказал, что Фридрих – это только имя?

А вот есть ещё художник Каспар Давид Фридрих, с ним как?

Беда от многознания, в точности по Экклезиасту…

Да и вообще, как дряхлеющая память запомнит саму профессию, которую ты задумал?

Она ведь, говорят, сохраняет с возрастом в основном только старые воспоминания. И будет он, как радистка Кэт во время родов, повторять:

– Их бин Вячеслав Степанович Прохоров…

Хотя, кажется, «их бин» значит» не «я есть, а «я был». Тут, наверное, нужно «их либе»…

Или «их хабе»? Или «дас ист»?

В общем, фамилия нужна простая и легко запоминающаяся, что-то, что навязло в зубах, но не стерлось, как Иммануил Кант.

Генрих Белль? Неплохо…

Политик? Гельмут Коль?

А что?

Вполне подходяще…

Большой по размеру, великий немец, который объединил Германию, вполне симпатичный для Прохорова. И возраст подходит, он должен быть где-то начала тридцатых годов, а значит, Слава догнать его никак не мог.

И Гельмут на слух гораздо приятнее, чем Гюнтер…

Наш герой поднял голову и посмотрел на несколько ошалевших от такого долгого ожидания «шведа» и Песю.

И назвал свое новое имя и фамилию.

Вот так и стал Вячеслав Степанович Прохоров Гельмутом Колем.

А также Сысоем Амвросиевичем Задостойным…

Причём одновременно…

36

«Володь, привет…

Привет и вам, Маринка и дети…

Писать очень трудно, брат, но не потому, что мы такие писатели, а потому что рука привыкла к клавиатуре, а не к ручке и сегодня, то есть вчера, которое далёкое завтра, мы, пожалуй, только сумму прописью и подпись собственную и выводим рукой…

Уже эта моя сентенция послужила тебе доказательством того, что это я, но верхняя фраза – импровизация, а домашняя заготовка этого доказательства – автограф Цветаевой Надежде Мандельштам.

Кто ещё, кроме твоей семьи и меня, да самой Надежды об этом знает?

Ну, то-то…

Как я здесь очутился, почему в Берлине, но к вам на Лейбниц не пришел – очень долгий рассказ.

Который при встрече…

Как я тебя нашёл?

Прочитал в твоей книжке, ты её напишешь через несколько лет и там будет упомянуто, что второго января четырнадцатого года открылась твоя кафедра в Крайстчерче и ты стал там деканом. Много смеялся твоему рассказу о том, как всё это было…

В общем, я здесь, без языка, без знакомств, хотя, вру, некоторые уже завёл, и почти без денег…

Нет, конечно, я как-то устроился и не голодаю, даже собираюсь одеться приличней, но не уверен, что мне хватит моих ресурсов, чтобы добраться до вас.

Поэтому, пожалуйста, вышли мне по три тысячи марок (надеюсь, если я не получу твоих денег, они вернутся отправителю) в два банка на разные документы».

– Песя, – прервал письмо Прохоров, – спроси у них (имелись в виду почтовые служащие), какие тут ближайшие крупные банки…

– Зачем мне спрашивать? – удивилась и даже несколько обиделась старуха. – Я что, читать не умею? Я что, мимо них каждый день не хожу? Вот тудой, на той стороне, за нашим домом на Песталоцциштрассе – «Коммерцбанк», а вот сюдой на Лейбниц – «Дрезденер»…

– А он уже есть? – удивился наш герой.

Там, в прошлой жизни, он пару раз проводил какие-то операции через этот банк.

– Он всегда есть… – назидательно сказала Песя.

«Не всегда…» – подумал Слава, который точно знал, что недавно там, в прошлой жизни, как раз «Коммерцбанк» и поглотил «Дрезденер».

– А банка Мендельсона тут поблизости нет?

Спросил наш герой, потому что совсем недавно всё в той же прошлой жизни читал книгу о капиталах российских императоров и там узнал, что они свои германские деньги держали именно в этом банке.

– Не… – Песя отрицательно покачала головой. – Мендельсон здесь есть, но он сапоги шьёт, а дочь его – горизонталка…

– Что это – горизонталка? – спросил Прохоров.

– Шалава, шлюха она… – возмущённо объяснила старуха. – Мужиков пользует… – и подозрительно спросила: – Тебе нужна?

– Нет, спасибо… – сказал Слава.

А про себя добавил:

«Ну что, выпендрился, поблямкал медалями? Рассказал всем, какой ты умный и начитанный?»

И вернулся к письму:

«…В «Коммерцбанк» на Песталоцциштрассе, на фамилию (только не надо ржать) Сысой Амвросиевич Задостойный. А в «Дрезденербанк» на Лейбницштрассе – на имя Гельмут Коль. Это тоже я и опять же прекрати гогот, я потом объясню, почему так получилось…

Очень по вам по всем скучаю; где Надежда, не имею ни малейшего представления. Если всё будет хорошо и доберусь до вас, начну её искать…

Почему-то есть надежда, что с Надеждой ещё встретимся…

Письмо это, как говорят на почте, будет идти в ваши Палестины полтора месяца, так что не удивляйся, что я отправил его декану ещё до того, как он придумал стать деканом.

Целуй Маринку и детей, тебя просто обнимаю.

Ваш Слава…»

Зачем он просил отправить деньги на два разных адреса и имени, он и сам не понимал.

Как говорится – знать, где шлепнуться – соломки подстелить. Наверное, поэтому, хотя понятно, что тут никакой соломы не напасёшься…

Он запечатал конверт, наклеил марки (их понадобилось несколько на такой дальний путь) тщательно надписал адрес.

Песя Израилевна внимательно следила за ним, наверное, ей уже надоело ждать, и она спешила выйти из душного помещения в светлый мир. Она забрала письмо у нашего героя, отнесла конторщику. Тот посмотрел на адрес, покачал головой с уважением.

А очутившийся рядом наш герой зачем-то купил три русские газеты. Все они были позавчерашние, в той прошлой жизни Прохоров газет давно не читал, а вот тут поди ж ты, взял и купил.

– Зачем? – удивилась Песя. – Я бы тебе газет, сколько хочешь, принесла…

– Старых? – догадался Слава.

– Да какая разница? Все равно бумага…

– Разница есть… – он не стал объяснять ей, в чём.

– Ну, теперь куда? – спросила старуха у Прохорова.

Вообще-то он собирался по адресу, данному ему вчера лысоватым. К поляку, который торгует старыми книгами и русскими тоже…

Но перед этим, хотел он или нет, надо было, чтобы не обидеть мадам Шнор, тащиться к её другу Давиду.

Однако, пока они сюда шли, у Прохорова возникла ещё одна идея. И фразу «даже собираюсь одеться приличней» он написал в письме не просто так.

Дело в том, что он начал ловить на себе несколько недоуменные взгляды окружающих. С одной стороны – Песя явно не из высшего общества. С другой стороны, ведёт он себя так, как будто имеет право. С той же стороны – народ здесь всё видит и помнит, а ресторан «Клаузевиц» совсем не далеко и если кто-то заметил его, Славу, оттуда выходящим или входящим, или официант тут же и живёт – вообще ничего непонятно. Опять же, с другой стороны – одет он, мягко говоря, не солидно, а проще, как опустившийся человек, по терминологии его времени – бомж.

Но с бомжами – разговор особый. Ему никогда не предложат в магазине приличную сумму за принесённый товар, просто рука не поднимется… А Прохоров, как мы знаем, собирался кое-что в магазин принести…

Похоже, надо менять наряд, чтобы можно было с поляком хотя бы разговаривать на равных.

– Песя, – спросил, намаявшись в метаниях между тем и тем, наш герой, – где здесь приличные люди покупают себе костюмы?

– А чем тебе не нравится твой? – возмутилась старуха. – Отличный костюм, просто хоть сейчас на свадьбу…

– Песя, – жёстко повторил Прохоров, – где здесь приличные люди покупают себе костюмы?

– А приличные люди, – обиделась она, – себе костюмы не покупают, а шьют…

– Тогда пошли туда, где их шьют… – сказал Слава. И, чтобы подсластить пилюлю, добавил: – А потом к твоему Давиду…

37

Костюм он себе заказал.

Любимые джинсы здесь не носили (вообще не ясно, изобрели их уже или нет) поэтому пришлось вернуться в детство, скорее в юность, когда американские штаны были дефицитом и гордостью, а обычные брюки – униформой.

Ещё к костюму прибавили три рубашки, несколько манжет и воротничков, а также белый жилет, сказали, что для приличного джентльмена так нужно. А поскольку Слава собирался таким образом себя представлять, то и выхода у него не было.

В конце аудиенции Прохоров отозвал Якова (так звали портного) в сторону и показал ему свои трусы, конфиденциально попросив, чтобы сделал хотя бы три (лучше пять) штук таких.

Вспомнился роман Стругацких «Трудно быть богом», где герой, человек с другой планеты, вводит в средневековый быт города носовые платки, просто как бы случайно обронив один такой во время какого-то приема. И платки такие (и их разнообразные модификации) скоро стали частью быта в этом городе, их стали носить все, кто мог себе позволить, конечно…

Интересно, получится ли и здесь такая история с трусами? Герою Стругацких это не удалось, потому что для выполнения подобной цели нужно было переспать с какой-нибудь светской дамой, а он ими брезговал… Вряд ли и здесь эта разновидность мужского туалета победит, хотя Яков явно будет её теперь пропагандировать. Просто у кальсон по сравнению с трусами есть одно явное преимущество – они теплее, а температурный режим, судя по запаху некоторых обитателей окружающих домов, для них является определяющим.

Как бы там ни было – сторговались они с мастером на трёх днях и тридцати пяти марках, из коих десять были уплачены в качестве задатка или аванса. Так распорядилась Песя Израилевна, которая и вела всю торговлю, поскольку Яков ни слова не понимал по-русски. Наш герой был уверен, что из этих тридцати пяти сторгованных марок, как минимум, пять пойдут его квартирной хозяйке.

– Теперь к Давиду… – сказала она, когда они вышли из подвала.

Почему-то все её заведения находились в подвалах. Наш герой смутно подозревал, что «Шнейдер Шнейдерман», к которому он предложил обратиться, был бесповоротно отвергнут именно по тому признаку, что мастерская его находилась на первом, а то и на втором этаже.

Как и ожидалось, Давид тоже царил в повале.

И вообще всё здесь было, как и ожидалось. По углам довольно большого помещения были накиданы огромные горы какого-то мусора: тряпки, бывшие когда-то одеждой, одежда, бывшая когда-то тряпками, ломаные стулья соседствовали с недобитой посудой, из жестяных банок торчали безголовые куклы, а над всем господствовала оленья голова с вытертой до такой степени шерстью, что казалось – это просто череп с обломанными рогами и стеклянными глазами.

Давид, чем-то этот череп напоминавший, только без рогов, угрюмо посмотрел на вновь прибывших. До этого он сидел за столом и с помощью иголки и нитки сочинял какую-то вещь (королевскую горностаевую мантию?) из обрывков старого одеяла и заношенных до дыр штанов, сделанных из неизвестного науке материала.

А запах…

Песя начала переговоры, а Прохоров молил Бога о том, чтобы эта аудиенция закончилась поскорее, до того, как он падёт, пронзенный запахом лука, пота и плесени. Он поискал окно, с трудом нашёл маленький квадратик и двинулся к нему, в надежде вздохнуть хоть чуть-чуть свежего воздуха. Но воздуха он не нашёл, зато нашёл несколько старых растрёпанных книг.

И схватил их, как утопающий соломинку, надеясь, что те отвлекут его от горестных размышлений и воздыханий.

Рваная книжка на немецком, судя по некоторым признакам – учебник чего-то из области естествознания. Кусок религиозного на польском, теперь тоже религиозное, но уже по-французски…

Ага, а это что?

Перед ним лежала абсолютно ненужная, очень частая и в силу этих двух причин не продаваемая книга на русском. Это был путеводитель по Западной Европе, написанный человеком по фамилии Филиппов. Никогда в жизни, в той, старой жизни, Прохоров не брал эту книгу в руки, разве что перекладывая на столе или переставляя в шкафу, чтобы добраться до чего-то, что эта книга мешала рассмотреть. Потому что ни в юности его, ни в зрелом возрасте, ни в старости продать на сто лет устаревшую информацию о том, сколько стоит билет на пароходе до острова Сан-Маргарит, в какой гостинице Амстердама лучше остановиться, и что одеть, когда собираешься совершить восхождение на горную вершину в Швейцарских Альпах, было нельзя ни советскому инженеру, ни перестроечному мешочнику, ни постперестроечному бизнесмену.

Но как же Слава обрадовался этой книге сегодня…

В предисловии – железнодорожные сообщения, куда из какого города и за сколько можно добраться, тарифы на омнибусы и конки, как и где получить заграничный паспорт, где лучше играть в казино и какие блюда любят в Испании. Всё это очень важно и интересно, если он соберётся путешествовать по Европе, но и для него сегодняшнего информация нашлась.

Гостинцы с их тарифами в Берлине, если он поссорится с Песей или сочтёт, что по бизнесу лучше будет смотреться, если он проживает в отеле, а не в халупе. Там, где была описана одежда для путешествия на высокие горы, указывалось, что обычная не совсем подходит, нужно подготовиться. Прохоров не собирался восходить на горы, но вот сам список обычной оказался очень ценен. Яков был абсолютно прав – манжеты и воротнички нужны…

Не говоря уже о белом жилете…

Курсы разных валют были приведены на все цены, от рубля до тысячи, вероятно потому, что калькуляторы ещё не изобрели, а в способностях клиентов перемножить девятьсот семнадцать на двести запятая шестьдесят шесть составитель резонно сомневался.

Наш герой и сам, скорее всего, сломался бы на второй цифре второго множителя… Не говоря о запятых…

– Песя, – обратился он к старухе, – спроси его, сколько стоит?

– Давид просит показать ему твою книгу, – отозвалась она, – я сказала, что у тебя есть что-то ценное…

Прохоров покачал головой и протянул Веспуччи.

Череп оленя прокрутил книгу в руках, потом открыл почему-то не на титуле, а на середине, затем дунул в дырку образованную на нижнем обрезе крышками переплета и корешком.

Затем что-то сказал Песе.

– Ты можешь взять то, что держишь в руках, в обмен на это… – перевела старуха.

Слава даже растерялся от такой наглости.

Даже нет, это была не наглость, а… незнание. Наверное, если бы ему, Прохорову принесли в той жизни римский талер (или как он там назывался), он бы тоже предложил на всякий случай сто долларов, поскольку не имел ни малейшего представления о реальной стоимости.

– Забери у него мою книгу и выясни всё-таки, сколько стоит вот это? – попросил он у старухи.