Текст книги "Затерявшийся в кольце бульваров"

Автор книги: Михаил Климман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

ГЛАВА 28

– Итак, во все времена, – начал Митя, обаятельно улыбаясь в объектив, – искусство существовало за счет меценатов. Мы не будем брать в расчет гениев, еще при жизни добившихся успеха, – например, Пикассо или квартет «Битлз», такие есть, но они составляют ничтожную долю процента от общей массы трудящихся на ниве культуры. Ни для кого не секрет, что театры, музеи, консерватории существуют только за счет государственных субсидий. Почти такая же ситуация и на Западе, с той только разницей, что там в роли меценатов выступают еще частные лица или фонды.

Дорин сидел и злился сам на себя, на Вола и на весь мир. Так подставиться… Неплохо оказаться за одним столом перед миллионами телезрителей подполковнику милиции и разыскиваемому за убийство преступнику. Если бы ситуация не была настолько опасной и давала хоть какую-то возможность отстраниться, Андрей наверняка восхитился бы талантом Мити.

– Но сегодня у нас вопрос парадоксальный. Как известно, и в культуре существуют направления не только самоокупаемые, но и приносящие прибыль – кино, эстрадная попса во всех ее видах и торговля антиквариатом. И возможно, государство использует не все рычаги получения прибыли с этих направлений, прибыли, которые оно, хочется надеяться, направит на те самые жанры, которым без постороннего финансирования выжить не удастся.

Правильней всего было, дождавшись момента, когда камеры смотрят в сторону, встать и уйти. То, что этот, с раскосыми глазами – не очень симпатичный человек, Дорин почувствовал сразу, но что Вол посадит Андрея за один стол с ментом, просто не могло прийти в голову. Дорин сидел, старательно отводил глаза в сторону, хотя ухо его было доклеено и загримировано. С не очень близкого расстояния оно выглядело вполне целым и здоровым.

– Начнем, если можно, с вас, Александр Сергеевич, – Вол повернулся к работнику аппарата президента. – Как вы считаете, где здесь собака, то есть деньги, зарыты?

Дудоладов, который до этого времени сидел, расслабившись, и явно отдыхал, подобрался, сверкнул неожиданно умными глазами и посмотрел на Митю:

– А почему с меня? Вы, когда прислали приглашение, сказали, что у вас есть идеи на этот счет. У меня предложений нет, я пришел сюда, чтобы их скорее послушать и обсудить…

– Хорошо, – согласился Вол, – тогда, может быть, – он обернулся к подполковнику, – вы, Юрий Русланович?

– Мне трудно сказать что-нибудь по этому поводу, – начал Танин. – У нас, как всегда, одна рука не знает, что делает правая. Мы хотим одновременно получать деньги с торговли антиквариатом и отменяем лицензирование. А лицензии, между прочим, эти самые деньги и давали. Потом отменяем пошлину на ввоз антикварных произведений и спрашиваем, где же деньги?

– Но, насколько я помню, пошлина отменена на ввоз предметов личного потребления, – вмешался Вол. – В самом деле, если я купил себе в Европе картину или статуэтку, почему нужно за это платить? Я ведь уже отдал государству его часть в виде налогов с моей зарплаты.

– И лицензии были отменены именно поэтому, чтобы люди не платили два раза, – добавил Дудоладов. – Во всяком случае, это была одна из причин…

– А вы что думаете по этому поводу, Сергей Андреевич? – Митя повернулся к Дорину. – Вы здесь единственный практик, как вы относитесь к отмене лицензий?

Несколько секунд длилось молчание, длилось до тех пор, пока Андрей не понял, что так он привлекает к себе внимания гораздо больше. «Раз не улетел, – сказал он сам себе, – тогда чирикай…»

– А я бы вернул их, – сказал он мрачно.

– Вернул лицензии? – все трое собеседников уставились на Андрея, каждый со своим выражением лица.

– Да. Только не на всю торговлю антиквариатом, а на ее международную часть. И сделал бы лицензии двух видов. Если ты только ввозишь в страну предметы искусства – плати меньше, если и вывозишь – плати больше. Тогда бы деньги шли не в карман таможенников, а в карман государства.

Причем цены за лицензии сделал бы осмысленными, а штрафы за нарушение – бессмысленно большими.

– То есть вы предлагаете, – Дудоладов впервые заинтересованно посмотрел на Андрея, – отменить пошлину вообще и заменить ее лицензированием? Почему?

– Потому что сегодня – это поле для произвола и коррупции. Например, я купил в городе «Х», ну скажем Берлине, картину за тысячу евро. Взял чек, все как положено. На таможне «эксперт», интересно бы узнать, откуда они там берутся, смотрит на мою картину и говорит: «Ваш чек – фальшивый, вы сговорились с продавцом, и он вам уменьшил цену на бумаге. А картина ваша стоит при покупке семь-восемь тысяч евро». А я продать ее хотел за две с половиной, а придется теперь платить тридцать процентов от этой его «покупной» цены, а это две сто или две четыреста. Проще бросить ее на месте или дать таможенникам евро двести пятьдесят—триста, чтобы хоть какой-то смысл остался.

– Только не надо мне рассказывать, – вскипел Танин, – про вашу несчастную жизнь. Это вы здесь плачете – продавать буду за две с половиной, а рамку новую поставите, в музее бумажку получите, и вот уже и три с половиной, а то и четыре. А простой человек за тысячу долларов должен три месяца на заводе корячиться, а то и пять. Про пенсионеров даже не говорю.

– Предположим, подполковник, простите, не помню имени-отчества, что вы правы, – Дорина понесло, – и я буду действительно продавать эту картину за четыре тысячи долларов. Давайте посчитаем. Заплатил я тысячу евро, это сегодня приблизительно плюс еще двести долларов. На таможне, если повезет, отделаюсь тремя сотнями пошлины. Рама, как вы правильно говорите, – долларов двести. Атрибуция музейная – двести, а то и триста. Итого – прямых расходов еще тысяча, а в сумме две. Но есть не прямые. Я в Европу за ней летал? На самолет деньги тратил? За гостиницу платил? Ел, наконец? Прибавлю пятьсот, и это по самому минимуму. Дальше – когда у меня ее купят? Может, через день, может, через год, может, через десять. А если у меня своя галерея, то добавьте к стоимости картины – аренду, охрану, зарплату продавщице, электричество, налоги. А если у меня нет галереи, то я отнесу ее к кому-нибудь, кто платит эти самые налоги и электричество. И он, чтобы все это оплатить и отдать мне мои четыре тысячи, должен поставить на нее уже пять. А чем выше цена, тем меньше шансов на продажу. А если вещь не продалась три года, то она становится убыточной, потому что деньги, вложенные в нее, можно отдать под проценты, под три в месяц, например. А это в год – тридцать шесть, а в три года – сто восемь, если не считать сложных процентов. Значит, отданные под проценты деньги через три года удвоятся. И если я истратил на картину две с половиной тысячи евро, а продаю за четыре, то через полтора года я продаю себе в убыток. А спросите любого дилера, сколько у него вещей лежит по году и больше? Перестаньте, господин подполковник, сочинять легенды о безумно богатых антикварах, это – ложь. Точно так же, как ложь и то, что все они – связаны с криминалом.

Публика на зрительских местах, которая никак не проявляла себя с начала шоу, внезапно разразилась аплодисментами.

– Стоп, стоп, – вмешался Вол, – это была замечательная речь, но собрались-то мы здесь совсем по другому поводу. Вы начали говорить о лицензиях на ввоз и вывоз. Про ввоз я более-менее уяснил, а что там с вывозом?

– А с вывозом, – объяснил Андрей, – тоже все просто: надо открыть границы и перестать ловить контрабандистов, которые везут что-то на Запад. Пусть везут, а таможня занимается своим прямым делом – наркотиками, оружием, пошлиной на товар.

– Вы слышали? – закричал Танин. – Нет, вы слышали, что он говорит? Это же… Это же…

У бедного мента просто не хватало слов. Дудоладов просто отмахнулся от его воплей.

– Можно потише? – он повернулся к Андрею. – Вы считаете, что надо разрешить свободный вывоз антиквариата? Почему?

– Потому что по законам экономики привлечь товар туда или сюда можно только экономически, а не юридически. Поэтому сегодня, когда русские хорошие вещи здесь дороги, кто же их повезет на Запад? А кто повезет, привезет обратно. Или сам, или дилер за него это сделает.

– Да ведь так, – захрипел Танин, – да ведь так всю Россию вывезти можно, все библиотеки, музеи, хранилища.

– И это давно пора сделать, – невозмутимо сказал Андрей, – давно пора начать продавать запасники и дубли.

– Держи его, – подполковник вскочил и бросился к Андрею, – это же преступник. Задержать…

ГЛАВА 29

– Рекламная пауза, – заорал Вол и бросился между Андреем и Таниным.

Но точку в ситуации поставил Дудоладов, который вдруг властно бросил:

– Сидеть, полковник.

Юрий Русланович, чинопочитание и послушание впитавший, видимо, с молоком матери, тут же плюхнулся на стул. И даже блеска в глазах поубавилось. Хотя возмущение и гнев его были совершенно искренними, но они, вероятно, были прописаны в разумной части натуры подполковника, а субординация все-таки в подсознательной.

– И если я еще увижу, – тихо, но очень внушительно сказал Александр Сергеевич, – что вы орете и вскакиваете со своего места, я найду способ испортить вам биографию.

Режиссер замахал руками, напоминая, что рекламная пауза заканчивается. Митя по-хозяйски оглянулся, все ли в порядке, и опять обаятельно улыбнулся в камеру.

– Итак, дорогие телезрители, мы продолжаем. Как вы помните, прервались мы на предложении уважаемого Андрея Сергеевича распродать все запасники государственных хранилищ. Хотелось бы…

– Уважаемый господин Вол, – прервал ведущего Дорин, – давайте все-таки соблюдать установленные вами же правила игры и не перевирать слова собеседника. Я никогда не утверждал, что надо распродать ВСЕ запасники. Это было бы глупо и нерентабельно ни в духовном, ни в материальном смысле. Но невозможно понять, почему в запаснике одного из московских музеев хранятся шесть фарфоровых «Поцелуев» работы Сомова. Это такая статуэтка – манерные дама и кавалер обнимаются на лавочке. Я принес к ним на атрибуцию редкий и дорогой предмет, они его исследовали и подтвердили его ценность, а когда я решил его забрать, начали горько сожалеть о том, что не могут купить его себе. Я спросил, считают ли они ту сумму, которую я просил за предмет, завышенной? Говорят – нет. Тогда почему не купите? Нет денег. Тогда давайте поменяемся на один из ваших «Поцелуев»? Нельзя, говорят. Почему? Не бывает двух одинаковых фарфоровых предметов. «Ну, тогда вы должны скупать весь фарфор, который существует». «Да это мы и сами понимаем, только они у нас на балансе и списать их никак нельзя…»

– А сколько стоит такой «Поцелуй» на рынке? – спросил Дудоладов.

– Ну, в тот момент, думаю, три-четыре тысячи долларов, а сейчас – дороже. Мне иногда хочется задать минкульту вопрос, какая часть фондов наших музеев никогда не экспонировалась? Думаю, процентов семьдесят—восемьдесят. И лежат в запасниках дубли книг, авторские копии картин, этюды и подготовительные работы. Я хорошо понимаю, что иногда для правильного понимания истории и замысла какого-то произведения этюд значит больше, чем иная законченная картина. Ну, так не продавайте такой этюд, оставьте его в фондах. Соберите грамотную экспертную комиссию, пусть она отберет то, что действительно важно, а проходное, случайное, второстепенное выставьте на продажу. Коллекционеры и такое с удовольствием купят. Конечно, все хотят шедевры, но, как говаривал полковник Гуров в романах Леонова: «За неимением гербовой бумаги пишем на простой».

– И продавать это «второстепенное» будете, конечно, вы? – злорадно вмешался подполковник.

Он испуганно глянул на Дудоладова: «Я, видите, не ору и не вскакиваю? Можно сказать?»

– Только перед этим дадите денег членам комиссии, – продолжил он, – чтобы признали «проходным» самое лучшее и дорогое, и уж тут-то вы и дорветесь.

– То есть вы считаете, – удивленно спросил Вол, – что все, кто садится за руль автомобиля, непременно хотят его угнать, кого-то задавить или перевезти на нем груз наркотиков?

– Почему? – не понял Танин.

– Ну а почему вы полагаете, что все работники музеев устроились туда только для того, чтобы было сподручнее украсть экспонаты? – То ли Мите надоели бесконечные выпады подполковника, то ли он решил его еще подзавести. – Конечно, существуют выродки, но они, мне кажется, не только в музеях работают, но и в милиции попадаются.

– А в самом деле, кто будет продавать эти дубли и «второстепенное» из запасников? – спросил Дудоладов у Андрея.

– Вы знаете, до революции существовало такое звание «Комиссионер библиотеки Академии наук» или «Комиссионер Румянцевского музея». Никаких прибылей это звание не давало, кроме уважения коллег. Самые честные и толковые торговцы получали на комиссию то имущество, которое было признано лишним, необязательным и продавали его, получая свой комиссионный процент. Не знаю, как с картинами и предметами, но думаю, что и с ними все было подобным же образом организовано.

– А сговор? – спросил Танин. – Что вам мешает договориться, несмотря на вашу честность?

– А сговор? – повторил Дудоладов, разводя руками, мол, и мне на этот вопрос нужен ответ.

– А я и не предлагаю вернуться к старой практике. Слишком рано, мы еще как в лесу, где только дикие звери живут, – никому не верим и всех боимся. Просто мне кажется, пришла пора организовать в России серьезный аукционный дом. Сделать его пайщиками Минкульт, московское, а может быть и федеральное правительство. На аукционе воровать довольно трудно, вещи, которые там выставлены, продаются принародно, а не в тихом уголке. Все, конечно, зависит от того, как поставить дело, но в принципе на аукционе выгодно продавать дорого – это гарантия приноса туда новых хороших вещей. Кроме того, Россия обязана иметь у себя престижный аукционный дом, чтобы люди за покупками приезжали сюда, а не в Лондон летали отсюда. Смешно, сегодня новый русский едет на «Сотби» или «Кристи» и покупает там предмет, который привезли контрабандой из России. Может быть, продать ему здесь, и прибыль останется здесь, а не у правительства ее величества?

– А что для этого нужно? – Дудоладов, надо отдать ему должное, не стесняясь, достал записную книжку.

– Государственная поддержка, особенно на первом этапе. Прежде всего, понять, что аукционный дом – это не разовая сделка, а инвестиционный проект. В него надо вложить немалые деньги и долго ждать отдачи. Я уверен, что люди, готовые вложиться, найдутся, но надо их стимулировать уменьшением налогов, например, до того момента, пока аукционы начнут давать прибыль. Кроме этого – свободный вывоз и ввоз антиквариата.

– Вывезут же все, – опять вмешался подполковник.

– Ну почему? – не понял Дорин. – Почему из других стран не вывозят, а у нас обязательно вывезут? Давайте сделаем, как в Германии.

– А как в Германии? – спросил Александр Сергеевич.

– Там, кроме имущества, хранящегося в государственных музеях, есть небольшой список. Позиций, по-моему, на двенадцать—пятнадцать, список тех вещей, которые находятся в частном хранении, составляют «золотой фонд» и вывозу не подлежат. То есть данная, конкретная картина Кранаха из коллекции фон «Такого-то». Или данная конкретная библия Гуттенберга из коллекции фон «Сякого-то». Остальное – вези куда угодно.

– Вот так у нас все и из частных собраний попрут, руководствуясь как раз этим списком, – горько сказал Танин.

– А вот это уже ваша компетенция, Юрий Русланович, – вздохнув, сказал Дудоладов. – Насколько я понимаю, ваше ведомство для этого и существует. – Он повернулся к Дорину: – А вы готовы изложить все ваши предложения на бумаге в виде коротких тезисов? А я бы попробовал сделать так, чтобы ваши идеи дошли до президента.

– К сожалению, время нашей передачи практически подошло к концу, – нарисовался перед камерой Митя Вол. – Мне кажется, что она, беседа, была весьма плодотворной. В самом деле, почему бы правительству, и минкульту в частности, не задуматься над предложениями господина Еленинского?

Мне кажется, что в том, что он говорил, есть много разумного. А вы как считаете? – обратился он к Дудоладову. – В двух словах, если можно.

– Спасибо, Митя. Действительно – очень полезная встреча. Если у вас всегда так, приглашайте еще, с удовольствием приду.

Вол дал микрофон подполковнику Танину:

– А вы, что скажете, Юрий Русланович?

– Надо подумать, посоветоваться, – Танин с опаской взглянул на Александра Сергеевича. – Но по-любому спасибо, я тут многое узнал.

– А вы Сергей Андреевич?

– Не уверен, что наше общение даст какой-нибудь результат, но спасибо хотя бы на том, что дали возможность выговориться. Все равно надо было, чтобы кто-нибудь это все сказал.

Камера ушла в сторону, Митя еще говорил что-то «дорогим телезрителям», миловидная девушка бросилась снимать микрофоны. Андрей стремился побыстрее выйти из студии, чтобы скрыться от недремлющего ока подполковника, когда почувствовал, что его кто-то взял под руку. Дорин напрягся.

– Я еще раз повторяю свое приглашение – зайти послезавтра ко мне потолковать, – услышал он голос Дудоладова. – Вот адрес и телефон, охрану я предупрежу. Идет?

ГЛАВА 30

Было уже довольно поздно, во всяком случае темно. Гришка честно дождался появления Печорина, но после этого смылся мгновенно, пообещав звонить. По несколько отрешенному взгляду и полному отсутствию его присутствия во время разговора легко можно было понять, что у него – новая пассия.

Дома было занято напропалую, из чего Лена сделала вывод, что «Доцент» продолжает звонить на студию, и значит, передача пока не кончилась. Она еще раз набрала Митю – ничего не изменилось.

«Как все это получилось? Как Андрей туда попал? – спрашивала она себя. – Хотя сейчас это не важно, важно найти его…»

Лена попросила Сергея подъехать поближе к подъезду, опять набрала домашний номер, «Доцент» сразу взяла трубку:

– Да, алло. Кто говорит?

– Это я, Вера Васильевна, вы дозвонились?

– Нет, милка, занято все время, – расстроенным голосом сказала старуха. – Ты уж меня извини, что я такая бестолко…

– А передача идет? – прервала ее Лена.

– Да, идет, – заторопилась старуха. – Я звук-то только включила, не очень понимаю, какие у них там дела, но один, который с глазами раскосыми, на Андрея очень наскакивает, а второй наоборот, вроде как поддержку ему дает. А этот, который приходил к нам – Орел или Конь, фамилия такая чудная, он их как настоящий ведущий ведет: кого надо – прервет, кого надо – разговорит. Молодец.

– Спасибо, Вера Васильевна, – опять прервала «Доцента» Лена, – когда все закончится, наберите меня по мобильному, ладно?

Она отключила телефон, положила его в карман куртки и повернулась к Печорину:

– У нас есть какое-то время, Сергей, рассказывайте, что вы знаете про всю эту историю.

– Да ничего я особенного не знаю, – тот, напротив, отвернулся от Андреевской и уставился в окно. – Только где-то неделю назад, нет, вру, больше, дней десять—двенадцать прошло, я приехал утром к вам, подошел к машине и вижу, что кто-то в замке ковырялся. Нет, он не взломан и царапин вроде нет, но я вижу, что кто-то пытался его открыть. Неприятно мне стало, ведь я в вашей машине последнее время большую часть жизни провожу, она мне как второй дом стала. Я снизу посмотрел, под капот слазил, бомбы нигде нет, тормозные шланги целы – значит, ехать можно. Вышел Андрей, я ему ничего говорить не стал, думаю, у него своих забот хватает, сам разберусь, а потом и расскажу обо всем. Приехали мы к Толстому домой, Андрей Сергеевич пошел к нему на шестой этаж, а я знаю, что быстро он оттуда никогда не выходит, начал всю машину тщательно осматривать. И нашел здесь под торпедой вот это…

Он протянул Лене небольшой, размером с пуговицу, металлический предмет. Андреевская взяла его, посмотрела и спросила:

– Что это?

– Закладка, – Сергей убрал предмет в карман, – а по-русски подслушивающее устройство.

– Вы уверены? – Лена во время этого небольшого монолога смотрела поочередно то на Печорина, то на подъезд.

Хотя Вера Васильевна должна была предупредить ее о конце передачи, все равно было довольно трудно не смотреть на стеклянные двери.

– Уверен. У меня брат работает в охранном агентстве, я ему показал эту штуку, и он мне объяснил, что к чему. Модель это довольно старая, сейчас такие уже не применяются, и аккумулятор здесь разряжен, но в принципе, если бы батарейка работала, с семисот—восьмисот метров можно было бы легко писать все разговоры.

Недалеко на проезжей части остановился большой черный джип. Водитель и все трое пассажиров одновременно разговаривали по мобильным телефонам. Забавнее всего, что шофер и девушка, которая сидела сзади него, держали трубку в левой руке. А у парня на переднем сиденье и у второго на заднем трубка была в правой руке, и выглядело все это как странный сидячий ритуальный танец.

– Почему вы не сказали ни мне, ни Дорину об этом?

Лена опять посмотрела на подъезд. «Показалось или народ пошел гуще? Почему Вера Васильевна не звонит? Хотя здесь, наверное, не одна передача сейчас заканчивается?»

– Сейчас сам жалею, – вздохнул Сергей, – а тогда у меня логика была простая. Я аккуратно порасспросил Андрея и понял, что машина эта у вас недавно и покупали вы ее не новую в автосалоне, а уже немного пробегавшую. Эта закладка, как я сказал, – модель не новая, батарейка – разряжена. «Вполне могло быть, что осталась она от старого владельца», – подумалось мне. И я решил ни вас, ни Андрея Сергеевича не пугать, а подождать и посмотреть, что будет дальше. Если человек лез в машину, чтобы поменять устройство, а ему этого не удалось, потому что у нас, помните, личинка полетела на правом замке и пришлось ее менять, то он придет опять. Брат мне подробно рассказал, где, в каких местах лучше всего в машине ставить закладки, и я каждый день проверял все эти точки.

Зазвонил телефон Андреевской. Она достала трубку, но на зеленую кнопку не нажала, спросила Сергея:

– И что?

– Ничего, ни разу ни в одном месте ничего не появилось.

– Леночка, – услышала она голос «Доцента», – все закончилось, Андрей наш, по-моему, победил, все ему так хлопали.

Лена покачала головой – старуха за этот год стала почти членом семьи и их радости и горести воспринимала как свои.

– Спасибо, – она отключила телефон. – Давайте, Сережа, смотреть в оба, передача кончилась, сейчас должен выйти Андрей.

– А почему вы думаете, что он здесь выйдет? – недоуменно спросил Печорин.

– Как? – Лена даже не нашлась сразу что ответить. – Ну, потому что здесь вход. И выход, я думаю. А вы считаете, что здесь еще есть подъезды?

– Как минимум три, – ответил Печорин, внимательно глядя на здание телецентра, – и еще ворота есть вон с той стороны, я сейчас, когда сюда к вам спешил, видел, как оттуда выехала машина.

– А где вы видите выходы? – растерянно оглянулась Андреевская. – Ну, кроме этого, конечно.

– Вон смотрите, у нас за спиной открываются и закрываются двери, и вон там, дальше, за центральным входом. Там все время что-то таскают, видите.

– Господи, что же я дура-то такая, – Лена стремительно выскочила из машины и побежала к освещенному подъезду.

Сергей выбрался из машины и двинулся за ней. «Откуда я мог знать, что мы здесь Андрея встречаем?» – пробормотал он себе под нос, открыл дверь и вошел внутрь. Лена стояла возле сержанта, проверявшего пропуска. Лицо ее было совсем бледное, она что-то взволнованно говорила.

– Ваш Митя Вол, – вдруг неожиданно громко сказал мент, и по его лицу скользнула почти брезгливая усмешка, – здесь не ходит. Пора бы знать, раз вы за ним так… – он поискал слова, но не нашел, – что звезды у нас через семнадцатый подъезд ходят.

– А где это? – потерянно спросила Лена.

Сержант махнул рукой в направлении гостиницы «Космос» и перестал обращать на Лену внимание. Она увидела Печорина и бросилась к нему:

– Сергей, вы покараульте здесь, пожалуйста, а я… я к семнадцатому подъезду сбегаю.

Печорин хотел ее остановить, но она уже выскочила на улицу. Он вышел за ней и закурил. Легкая фигурка в светлом платье мелькнула у дальнего подъезда, скрылась внутри и буквально через пару минут появилась обратно. Она шла медленно, как будто тащила за собой тяжелый воз, потом достала из кармана телефон, набрала номер, бессильно уронила руку с трубкой. Печорин бросился к ней:

– Ну, что?

– Вол уехал почти шесть часов назад, сразу после окончания передачи, – почти спокойно сказала она, – а передача шла в прямом эфире на Сибирь, а сейчас – в записи. Давайте домой, Сережа.

Они погрузились в машину, Печорин проехал вдоль всего комплекса, развернулся в конце улицы Королева и двинулся по направлению к Шереметьевской. А Лена все никак не могла отвести глаза от здания телецентра. Что Андрею столько времени делать здесь? Но все же, все же, все же – как сказано в одном стихотворении.

У центрального подъезда компания молодых людей, весело перекликаясь, усаживалась в небольшой автобус. Два здоровяка сопровождали невысокую женщину в темных очках к стоящему рядом двухместному «Мустангу». Черный джип охраны стоял рядом, водитель нетерпеливо подгазовывал. У стены на корточках сидел бомж в синей с белым куртке. Он встал, посмотрел вслед проехавшей мимо «десятке» и медленно заковылял в ту же сторону.